Что, если тебе не понравится?

Как и каждой ночью за последнюю неделю, Джон проснулся от того, что Теон Грейджой ворвался в его спальню. С силой распахнутая дверь шваркнула о стену и со скрипом поползла закрыться от греха подальше. В первые несколько ночей Джон пугался, когда Грейджой вдруг вырастал в дверном проеме, завернутый в одеяло, словно всадник Апокалипсиса. Но за то время, что прошло с тех пор, как шлюхи Староместа переехали к ним под окна, такая картина стала привычной. Наверное, если бы Теон не проснулся посреди ночи и не принялся носиться по дому в темноте, врезаясь в мебель и матерясь на чем свет стоит, Джон почувствовал бы, что что-то неладно. — Сколько стоит пистолет? — заорал Теон. Волосы у него на голове стояли дыбом. — У тебя есть пистолет, — ответил Джон, потирая глаза. Возможно, напоминать Грейджою о табельном оружии, когда он находится в состоянии аффекта, было не лучшей идеей, но Джон не мог выспаться как следует уже черт знает сколько времени, и ему было все равно. — Сколько в этом штате дают за убийство? За два убийства? За много-много убийств? — Я не знаю. Это ты у нас закончил академию, ты должен знать такие вещи. — От тебя никакой пользы, Сноу! Джон как раз собирался спросить, не мог бы Теон в следующий раз вломиться к кому-нибудь другому — он наловчился спать в наушниках под Oasis и полагал, что мог бы неплохо выспаться, если бы не этот псих на грани нервного срыва, — но не успел. — Куда же ты уходишь, куколка, — донесся голос снизу, с улицы, — я ведь здесь! Тормози, сладенький! Вслед за этим послышались свист, смех и улюлюканье. Кто-то прибавил громкости у магнитофона, который и без того не затыкался с полуночи и до самого рассвета. Раздался звон разбившейся бутылки. — Нет, я так больше не могу, — снова дернув себя за волосы, Теон исчез в сторону кухни. Открылась и закрылась дверца холодильника. — Я им сейчас устрою Варфоломеевскую ночь! Вздохнув, Джон вылез из постели и поплелся в гостиную. Призрак брел рядом, цокая когтями по полу и задевая теплым пушистым боком его бедро. Спать, игнорируя вопли под окнами, было трудно, но возможно. Спать, игнорируя Теона Грейджоя, не мог никто. В гостиной обнаружился Робб. Он стоял у окна и молча смотрел на улицу, слегка покачиваясь. На руках у него мирно посапывал Рикон, крепко сжав в маленьком кулачке воротник его футболки. Заспанная Арья, сидя на полу, обнимала его ногу. Джон подумал, что если бы в совете директоров «Нового Дара» увидели такую картину, все инициативы Робба тут же приняли бы единогласно. — Посторонись! — завопил Теон. Отпихнув Джона в сторону, он распахнул окно и устроился на подоконнике, удерживая на вытянутой руке целых две картонки яиц. — На завтрак оставь, — послышался тонкий голосок Сансы с лестницы, ведущей на второй этаж. — Ничего не могу обещать. Эй! — Теон высунулся из окна по пояс, и Робб, все еще наполовину спящий, схватил его за футболку на спине. Жест был до грустного машинальным. — Эй!!! Заткните пасть, суки! Скопище шлюх на тротуаре ответило ему радостными воплями, как будто все они только его и ждали. — Я серьезно! — заорал Теон. — Приглушите музыку и заткнитесь, иначе половина из вас будет ночевать в участке! — Он прав! — донеслось из соседнего дома. Джону показалось, что он узнал голос мистера Мандерли, которому принадлежал ресторан морепродуктов «Гавань» на Семнадцатой улице. — Некоторым через два часа вставать на работу! — А некоторые и сейчас на работе, котик! — высокий транс с фиолетовыми волосами помахал Виману рукой с таким видом, будто Виман был его верноподданным, а сам транс — королевой-матерью. — Последнее предупреждение! — рявкнул Теон. По азарту в его голосе стало понятно, что если шлюхи вдруг внимут его угрозам и уйдут, он сильно разочаруется. — Иди нахуй, — посоветовал ему красивый парень с длинными черными волосами, который обычно орал громче остальных, но зато быстрее всех ловил машину и сваливал куда подальше. Большего Теону и не требовалось. Распахнув окно пошире, он принялся швырять яйца вниз, подбадривая каждое, будто от этого оно станет точнее попадать в цель. Люди внизу завизжали и забегали, словно муравьи под дождем. Настроение у Грейджоя разом повысилось. Робб передал хныкающего Рикона подошедшей Сансе, а сам поднял на руки Арью, которая при начале обстрела подозрительно встрепенулась. Проделал он все эти манипуляции, не просыпаясь. Обычно вслед за яичной атакой следовала стремительная капитуляция противника на другую сторону улицы, а то и вовсе в расположенный неподалеку парк. Но не сегодня. Сегодня Грейджоя поджидал неожиданный поворот сюжета. Фиолетовый транс вдруг достал из складок своей накидки здоровенный зонт и раскрыл его, а черноволосый парень и его лохматая рыжая подружка с поражающим воображение декольте вытащили каждый по своей коробке яиц, и принялись кидаться в ответ. Грейджой застыл, словно громом пораженный. Очередной снаряд треснул в его занесенной руке и медленно потек прямо в рукав футболки. Санса, никогда не страдавшая замедленностью реакции, с визгом бросилась к окну и захлопнула его. Как раз вовремя — о стекло тут же разбилось сразу два яйца. Неожиданно даже для себя самого, Джон усмехнулся. Конечно, спать хотелось жутко, да и вообще ситуация была не из веселых, однако он ничего не мог с собой поделать. Робб рядом тоже как-то подозрительно закашлялся, глядя на охреневшее лицо Грейджоя, который явно не ожидал от противника такой подлости. — Все. — Теон опустил руку. Яичный желток закапал на пол, и Джон подумал, что нужно будет потом обязательно убрать его, иначе он протухнет и завоняет. — Все. Они сами напросились. Мое терпение лопнуло. Пришло время тяжелой артиллерии. Он пощупал было себя за плечо в том месте, где к форме обычно крепилась рация. Не обнаружил ни рации, ни формы, чертыхнулся и убежал на кухню к телефону. — Рамси! — донеслось оттуда несколько секунд спустя. — Чувак, ты где? Чувак, у меня прошла пора гуманности. Ты был прав. Пора начинать жесткий геноцид. — Ну, приехали, — пробурчал Робб. Арья вывернулась из его насильственных объятий, и вместе с Джоном они устроились на подоконнике — наблюдать геноцид. Патрульная машина появилась в конце улицы подозрительно быстро. Словно Болтон специально кружил поблизости, ожидая звонка. Аукнула и сразу захлебнулась сирена. «Привет, — как будто говорил этот звук, — а вот и я». Мигалка у него на крыше лениво обдавала зимнюю улицу красно-синими всполохами. Людей, буянивших под их окнами, словно языком слизало. Джон даже не успел как следует рассмотреть, куда они подевались. Только в темном проходе между домами мелькнул краешек фиолетовой накидки. Когда патрульная машина Болтона остановилась под их окнами, улица уже была пуста и тиха. Только смятые пивные банки, окурки и превратившийся в грязевую кашу снег свидетельствовали о том, что тут кто-то был. Рамси опустил стекло и прикоснулся кончиками пальцев к виску, здороваясь. Робб неохотно помахал в ответ — с таким видом, как будто это причиняло ему физическую боль. Зато Теон снова чуть не вывалился на улицу: — Здорово, бро! Спасибо! Круто ты их! Болтон показал ему большой палец. На лицо, обычно ровным счетом ничего не выражающее, наползло какое-то подобие улыбки. Снова подняв стекла, он уехал, мигнув на прощание фарами. — А сразу нельзя так делать? — поинтересовалась Санса. — До яиц и прочего? Теон сделал вид, что не понимает, к кому она обращается. — Ладно, — сказал Робб, — я спать. Разбудите меня завтра в семь, если я не услышу будильник. — Сегодня в семь, — с умным видом вставил Теон. Робб отвесил ему подзатыльник. Вслед за ним разошлись и остальные. Только Арья осталась сопеть на диване — она отличалась ценной способностью отрубаться где угодно. Потрепав ее по волосам, Джон ушел в свою комнату, прикрыл дверь и влез обратно под одеяло. Спать уже не хотелось, но ведь если заставить себя и подремать еще немного, то утром он уж точно проснется свежее некуда, так ведь? Утром выяснилось, что ничего он не знает. Спать хотелось зверски. Вступительная тема «Настоящего детектива» вызывала суицидальные мысли. Правильно Сэм говорил ему не ставить на звонок будильника песню, которая нравится — очень скоро ты всеми фибрами души ее возненавидишь. Некоторое время Джон лежал под теплым одеялом, развлекая себя мыслями о том, что вот сейчас он отключит телефон, перевернется на другой бок и уснет. Будет спать до самого полудня, а на улице по холоду пусть шляется кто-нибудь другой. Если бы речь шла о школе, он, скорее всего, так и сделал бы. Но школа кончилась полгода назад, и теперь у него были гораздо более важные обязанности перед собой и друзьями, а не перед какой-то там идиотской системой общего образования. Когда Джон, руководствуясь скорее инстинктами и обонянием, нежели ориентацией в пространстве, выполз на кухню — все уже были там. Арья клевала носом над тарелкой овсянки, посреди которой плавился кусок желтого масла. Робб пытался задушить себя галстуком. Санса одной рукой намазывала себе ржаной хлебец сыром, другой чистила Рикону мандарин, а третьей листала «Кружева и макраме Эссоса». Саймон и Гарфункель мелодично вещали из радио, что Иисус любит миссис Робинсон больше, чем она может себе представить. — Привет, Сноу, — поздоровался с ним Грейджой. Для человека, который полночи психовал, он выглядел до обидного бодро. Уже одетый в выглаженную форму, он сидел на подоконнике и кидал Могучему Тору в аквариум осьминожий корм, состоящий в основном из гадости. Джон издал звук, который при хорошо развитом воображении можно было принять за приветствие. Усевшись рядом с Сансой, он подтянул к себе коробку с хлопьями. В последнее время о яичнице на завтрак приходилось только мечтать. — Кто-нибудь уже заглядывал к Брану? — спросил Робб. — Оша скоро придет. — Это не значит, что мы не должны пытаться. Он подумает, что нам на него наплевать. Арья шлепнула ложкой по своей овсянке. — В прошлый раз, когда я пыталась его разбудить, он обозвал меня козой и велел выметаться. — А я вчера спросила, не хочет ли он посмотреть вместе со мной новую серию «Очень странных дел», — сказала Санса. — Он ответил, что хочет побыть один. Я спросила, уверен ли он, и что можно посмотреть что-нибудь другое, но он вдруг принялся визжать что есть мочи и не прекратил, пока я не оказалась за дверью. Робб что есть силы дернул себя за измочаленный галстук. — Ланниспорт, — выплюнул он. Джон первым придумал вместо настоящих ругательств использовать в присутствии младших вымышленные, и эта инициатива быстро прижилась, чем он втайне гордился. — Ну-ну, Старк. — Теон слез с подоконника, приблизился к Роббу, положил ладони ему на плечи, участливо заглянул в глаза… а потом взял и связал ему галстук морским узлом. — Какого хрена ты каждое утро маешься с этой удавкой? Ты же можешь впереться на заседание в гавайских шортах и футболке с марихуаной, и все старые пердуны все равно будут заливаться, какой ты подающий надежды молодой человек, идущий в ногу со временем. — Никто не станет слушать советы по поводу внешнего вида от человека, который на прошлой неделе целый день ходил с начесом, как у Элвиса, и уверял всех, что это его осознанный выбор, а не проигранное пари. Отложив журнал, Санса встала из-за стола, сняла с Робба перекрученный черт-те как галстук и аккуратно завязала по-другому, ровно и красиво. Грейджой набрал в рот воздуха, чтобы ответить, но тут в прихожей хлопнула дверь, и появилась Оша. Рикон радостно квакнул и принялся приветственно колотить ложкой по столу. — Буэнос диас, — поздоровалась сиделка и принялась шуршать пакетами. На свет были извлечены связка бананов, двухлитровая бутылка молока и — чудо из чудес! — большая картонка яиц. Санса, которая по-испански понимала лишь «си» и «но», выразила свои чувства, радостно захлопав в ладоши. Джон подозревал, что на самом деле Оша разговаривает по-английски куда лучше, чем им кажется, просто не хочет признаваться в этом. Он не мог ее винить: каждый человек, который появлялся в этом доме хотя бы один раз, рисковал тут и остаться, если вовремя не принимал превентивные меры. Зато Оша прекрасно ладила с Браном. Ему, казалось, было на самом деле комфортно в ее обществе, и это самое главное. Когда с завтраком было покончено, все разбрелись по своим делам. За Теоном прикатил Рамси, который как раз заканчивал свою смену. С ними, прихватив сумку с учебниками, уехала и Санса — школа имени Оленны Тирелл, где она доучивалась последний год, располагалась по дороге к участку. Арья укатила на велосипеде, а Робб выгнал из гаража видавший виды, но все еще приличный Форд Фокус, единственное достойное упоминания средство передвижения, которым располагали Старки. Робб то и дело предпринимал вялые попытки продать его, ссылаясь на то, что кроме него машина никому не уперлась, но дядя Бенджен его отговаривал. «Ты не можешь управлять компанией, добираясь в офис на метро, малыш, — повторял он раз за разом. — Лучше уж сразу надень гавайские шорты и футболку с марихуаной». — Залезай, я тебя подброшу, — крикнул Робб из машины, когда Джон сбежал по ступенькам крыльца. На перилах лежал свежий снежок, выпавший на рассвете, но тротуар уже успел снова превратиться в грязевое месиво. — Нет, я пешком. Полезно для здоровья. — Не дури! Холод жуткий! — Если я сейчас сяду в машину, то усну и никакая сила меня не разбудит. Словно спровоцированный его словами, Робб душераздирающе зевнул. — Ладно, как хочешь. Пока! Джон поднял руку, прощаясь, и Робб вырулил со стоянки. На углу фордик приветственно посигналил Арье, которая как раз сворачивала с Винтерфелл-авеню в Браавосийский тупик. Джон сунул руки в карманы и зашагал в другую сторону. Магазин дисков и пластинок, в котором он работал, назывался «Стена». Название придумал Пип, который с детства обожал Пинк Флойд, а Сэм придумал выложить участок над входной дверью белыми кирпичами, чтобы было совсем как на обложке альбома. Получилось на удивление симпатично, и теперь эта своеобразная вывеска притягивала к ним любителей хорошей музыки со всего города. Правда, большинство посетителей были школьниками, у которых не было денег, чтобы что-нибудь купить, но Джон, Пип, Гренн и Сэм сами совсем недавно были школьниками и после занятий часами околачивались по музыкальным лавкам, так что ничего против не имели. Если разбираться по справедливости, магазин принадлежал им четверым. То есть, само помещение принадлежало деду Пипа, который давным-давно впал в маразм и волновался лишь о том, как бы инопланетяне не украли его портсигар, подаренный ему самим Дэвидом Копперфильдом. Зато все семь сотен старых пластинок, с которых они начинали торговлю, притащил Джон. Они достались ему в наследство от тетки Лианны, которая коллекционировала музыку всю жизнь (и, по слухам, нехило зажигала на всяческих хиппи-вечеринках). Джон долгое время не мог решиться на такой шаг — распродавать ее коллекцию казалось ему кощунством и неуважением. Домашние в один голос уверяли его, что тетка Лианна очень обрадовалась бы, узнав, что ее пластинки разошлись по хорошим людям, а не пылятся на чердаке в картонных коробках, однако угрызения совести оставили его только тогда, когда эти слова подтвердил дядя Бенджен. Честно говоря, ни один из них особо не разбирался в виниле, поэтому, когда на второй день после открытия к кассе подбежал седовласый джентльмен и, бережно прижимая к груди старенькую пластинку Ледбелли, принялся уговаривать Гренна продать ее ему за полторы тысячи долларов вместо двух или двух с половиной, которых она, несомненно, заслуживает, челюсти отпали у всех. Пип быстро вытолкал Гренна из-за кассы и принялся торговаться, прежде чем тот успел открыть рот и ляпнуть что-нибудь вроде «семь баксов и это старье твое, приятель», или «смотрите-ка, на ней даже намалевана подпись какого-то придурка, ну и мусор». Отец Сэма, который владел большой компанией по производству электротоваров, помог им с техникой и освещением. Это было очень кстати, потому что, открывая магазин, никто из них толком не знал, как сделать так, чтобы кассовый аппарат на самом деле снимал деньги с кредитной карточки, а не просто открывался и закрывался. Гренн практически в одиночку отштукатурил все стены, сменил гнилой дощатый настил на полу на темную плитку и раздобыл на каком-то богом забытом складе вполне приличные стенды. Таким образом выходило, что все они внесли в «Стену» свой немалый вклад. Правда, Сэм и Джон втайне планировали сократить свою долю, потому что отец Сэма был богачом, да и Старки тоже не бедствовали, а вот Гренну и Пипу лишние деньги не помешали бы. Правда, они пока не придумали, как именно сообщить об этом друзьям, не задев их гордость. Но счетами и налоговыми отчетами магазина занимался Сэм, а Сэм всегда был умнее их троих вместе взятых, так что Джон был уверен, что он найдет способ всучить им деньги исподтишка. Дорога от дома до «Стены» занимала полчаса, и обычно Джон с удовольствием проделывал ее пешком, глазея по сторонам и наслаждаясь вкусным утренним воздухом, таким чистым, какой бывает только ранним утром, до того, как город как следует проснется. Однако Робб оказался прав: холод стоял собачий. Не успел Джон миновать пару домов, как с неба начал падать то ли снег, то ли дождь, то ли град, размокший в полете. Волосы, одежда и ботинки — все промокло в мгновение ока. Джон рассудил, что если погуляет по такой погоде еще немного, то до «Стены» доберется уже с пневмонией, и нырнул под козырек автобусной остановки. И сбился с шага, потому что едва не влетел в кого-то. Это был черноволосый парень из-под окна. Тот самый, который каждую ночь на требование Теона завалить варежку посылал его в разные труднодоступные места и советовал проделать там с собой всякие трудновыполнимые вещи. Выглядел он далеко не так самоуверенно, как ночью. Ему явно было холодно в одном свитере с художественными дырками, а его сапоги на шнуровке, хоть и доставали голенищем до колена, совсем не походили на зимнюю обувь. Он курил, облокотившись спиной о столб с расписанием маршрутов, и в общем и целом выглядел так, будто ненавидит все вокруг, начиная с дождя и заканчивая Джоном. — Привет, — зачем-то сказал Джон. Парень зыркнул на него сквозь занавешивающие большую часть лица волосы. Из-за размазавшейся косметики он смахивал на енота. Чертовски красивого енота. Джон вдруг понял, что он-то видел этого человека из своего окна много раз, а тот его — никогда. — Я живу в доме на Винтерфелл-авеню. Рядом с которым вы, ну… — он сделал неопределенный жест рукой, призванный объяснить, что именно они «ну». На лице парня тут же появилось воинственное выражение. Точь-в-точь такое, какое появлялось на лице Арьи, когда кто-нибудь напоминал ей, что сегодня ее черед мыть посуду. — Это не я начал. С этим можно было поспорить, но Джон не стал. — Нет-нет, я не сержусь. Мне-то вообще без разницы. Это Теону крышу рвет. Тому чуваку с яйцами. В смысле, куриными. То есть, не только куриными, свои у него тоже есть. Наверное. Я просто в том смысле, что… хмм. В общем, Робб говорит, ему нужно принимать риталин. Сам Джон считал, что Грейджою нужно периодически принимать в морду, но это умозаключение он решил оставить при себе. Он уже и так наплел незнакомому человеку всякой херни. Пора было заткнуться. Ему вообще не свойственно было болтать — в семье он был самым тихим, а некоторые и вовсе считали его замкнутым. Но рядом с людьми, которые выглядели так, что у окружающих мгновенно развивалось чувство неполноценности, периодически начинал нести всякую ахинею. Как в тот раз, когда Пип уговорил его наконец подкатить к рыжей Игритт, а он не нашел ничего умнее, чем спросить, знает ли она, что таракан — самое чистоплотное существо после кошки. Она какое-то время смотрела на него со смесью жалости и сострадания, а потом сказала, что недостаточно пьяна для всего этого дерьма, развернулась и ушла в другую сторону. Парень-из-под-окна уходить не спешил. Наверное, из-за дождя. Джон мучительно придумывал, что бы еще сказать, чтобы хоть как-то исправить положение, но ничего нормального не шло на ум. — Какой автобус ты ждешь? — выдавил он из себя, наконец. Парень дернул плечом. — Никакой. Снова повисла тишина. С крыши капало, небо, насколько хватало глаз, затянули низкие серые тучи. Холод медленно пробирался в рукава куртки, под фланелевую рубашку и футболку. Надо было надеть свитер, который Санса связала для него на Рождество в прошлом году — пусть кусачий, зато страшно теплый. Джон вдруг подумал, что человек рядом с ним, должно быть, от холода давно не чувствует ни рук, ни ног. Он скосил глаза, и увидел, как тот дрожит мелкой дрожью. Его челюсть напряглась — должно быть, он изо всех сил стискивал зубы. Джон тоже делал так, когда ему было холодно. Позволил себе застучать зубами — считай, признал поражение. Прежде, чем он успел подумать о том, что делает, Джон размотал свой шарф, скомкал и протянул парню. Тот снова посмотрел на него настороженно, как будто искал подвох. Не дождавшись криков «Шутка! Размечтался!» и отдернутой руки, сцапал шарф, в мгновение ока обмотал вокруг шеи и даже концы подоткнул. Выпростал из-под него свои длинные волосы. Вряд ли шарф, пусть даже и очень теплый, мог особо помочь в такой ситуации, но Джону показалось, что плечи парня немного расслабились. От этого срочно захотелось отдать и куртку тоже. — Я верну, — сказал парень очень серьезно, будто речь шла о долге в несколько тысяч долларов, а не о каком-то задрипанном шарфе. — Да нет, не нужно. Он теперь твой. Казалось, парень собирался сказать еще что-то, но перед остановкой вдруг затормозил черный джип с тонированными стеклами. Несмотря на слякоть вокруг, он был чистый и блестящий, словно только что из автосервиса. — Атлас! — позвал мужчина с козлиной бородкой, сидящий справа от водителя. На лице его играла неприятная полуулыбка, свойственная людям, которые находят забавным дохлого енота на обочине дороги или кота, сунувшего голову в консервную банку. Он походил на человека, который не привык что-либо повторять дважды. — Я верну, — твердо повторил парень-из-под-окна и направился к машине. Прежде, чем скрыться за дверцей, он вдруг обернулся и одарил Джона улыбкой — быстрой и прекрасной. Такой, что там, за ребрами, что-то вдруг распустилось, словно зарево огромного пожара. Автобуса Джон дожидаться не стал. Во всем теле невесть откуда появилась масса энергии. Он прошел всю дорогу до магазина пешком, пиная смятую банку из-под кока-колы и периодически улыбаясь ей, словно придурок. И даже не заболел пневмонией.