2:1

Нет ничего лучше нахождения дома в ненастную погоду. За окном задувает холодный ветер и идёт снег с дождём. Улицы покрыты слякотью и лужами, с голых ветвей деревьев то и дело срываются капли влаги, так и норовящие попасть то за шиворот, то в лицо, и толпы спешащих куда-то людей встречают друг друга хмурыми взглядами и недовольными лицами. Дома ничего этого нет. Дома тепло и тихо, если не считать звуков включенного в гостиной телевизора; если не считать задушенных вздохов, укушенных стонов и шелеста смятого пледа, перекрученной полуснятой одежды. Чонгук любит такие вечера; любит полумрак в комнатах, ленивую неторопливость и разбавляющий тишину квартиры звук рекламы из телевизора, которая в подобные моменты слышится такой далёкой, будто находится вне пузыря, что создан близостью тел, дыхания, сердцебиения. В этом есть что-то особенное: в том, чтобы не торопиться в уединении вечера, без порывов страсти, без предварительных разговоров, взглядов, предупреждений через один только просочившийся в запах всплеск феромонов. Это просто просмотры фильмов и дорам, просто разделённые на двоих объятия на диване под пледом, которые постепенно перетекают в ненавязчивые прикосновения, в мягкие поцелуи ради тёплой близости и ничего больше, в переплетённые пальцы рук. - Чонгук-а... - тихо выдыхает Тэхён, цепляясь за плед над головой. Он такой красивый; такой, такой притягательный. Чонгук отстраняется на мгновение и просто смотрит. На мягкие каштановые волосы, в настоящем растрёпанные и магнитящиеся из-за трения о подушки. На растянутый домашний свитер пастельно-оранжевого, почти персикового цвета, чья горловина перекошена, открывая часть плеча и ключицы, а низ задран, показывая мягкий живот и золотисто-оливковую кожу. На виднеющиеся из-под приспущенной ранее пальцами Чонгука резинки штанов тазовые кости, всё ещё торчащие, хотя Тэхён настоящий обжора, особенно до сладкого - удивительно, как до сих пор не набрал лишний вес. И снова вверх, на искажённое ленным наслаждением лицо, на прикушенную губу, трепещущие ресницы прикрытых глаз и сжимающие плед пальцы, мнущие его, будто кошка лапами; пальцы, на одном из которых звездой в ночи выделяется тусклый отсвет серебра. - Люблю тебя, Тэ-хён, - выдыхает он, вновь наклоняясь вперёд. - Так люблю тебя. - Чонгук... - тянет на выдохе Тэхён; тянется к нему физически, отпуская плед и обвивая руки вокруг его шеи. Мягкий, податливый, льнущий; как никогда родной, но теперь совсем по-другому, хотя и не в меньшей степени. Просто они все изменились: и Тэхён, и Чонгук, и Юнги. Но если для Юнги и Тэхёна, как для старших, изменения были отчасти мимолётны, почти незаметны, то Чонгук со своих семнадцати изменился куда значительнее; и мир вокруг изменился тоже куда сильнее и заметнее. Он больше не тот юный, одурманенный влюблённостью - и стереотипами - мальчишка. Он больше не тот неуверенный в себе и в своих партнёрах студентик. Он даже больше не тот, кто смотрел на Тэхёна и видел просто красивого омегу, а при виде Юнги думал о горячем альфе. Чонгук вырос, его взгляды на мир вокруг изменились, его чувства стали многограннее и глубже, и теперь для него всё по-другому. Когда он думает об этом, то понимает, что в разы лучше. И ему приятно знать, что изменения в нём не оттолкнули от него его партнёров, лишь притянули их ещё ближе. В конце концов, будь иначе, они не носили бы с такой гордостью подаренные им на позапрошлое Рождество кольца. Будь иначе, и его рука была бы в настоящем тревожно пуста. Тэхён тянется за ещё одним поцелуем, и Чонгук отвечает. Пальцы зарываются в волосы на его затылке и притягивают ближе. Поцелуи Тэхёна, поначалу поверхностные, становятся настойчивее и глубже. Ощущение влажного языка посылает покалывание по губам и ток по позвоночнику. Внизу живота сладко тянет, когда Тэхён льнёт всем собой, когда обвивает ногами за бёдра, и руки Чонгука сами находят его талию, сами скользят на его ягодицы, сжимая, прижимая к себе, но - всё это не ради секса, и Чонгуку нравится эта мысль, потому что для него порывы к одному только сексу равны незрелости, тогда как они с Тэхёном в настоящем стремятся к близости. Легко спутать, и одно часто перетекает в другое, но Чонгук знает себя и знает Тэхёна. Они оба немного взбудоражены, он сам полутвёрдый и чувствует ответный жар между бёдер Тэхёна, но это всё о другом; по крайней мере, пока. Их прикосновения, поцелуи, объятия, взъерошивание волос, потирание лицом о шеи друг друга, мазки языком по коже ключиц и прикусывающие хрящики ушей зубы - это всё о том, как стать ближе друг к другу, сплестись в клубок, втереть в кожу друг друга свои запахи, тем самым смешивая их в гармонию; о том, как синхронизировать сердцебиение, дыхание, само своё существо, свои сущности, чтобы те переплелись между собой в идеальном равновесии, дарящем уверенность в присутствии друг друга и покой. - Юнги-хён скоро вернётся, - выдыхает в его губы Тэхён; целует в нижнюю, прихватывает её зубами и оттягивает, после чего слегка посасывает, вновь отпуская. - Мы обещали начать ставить ёлку. - Скажи это ещё раз, - трётся носом о его скулу Чонгук; целует мягко, поверхностно чужую улыбку. - Ёлка, - повторяет Тэхён, поглаживая его по загривку. - Праздники. Не нужно в институт. Есть, спать, валяться в кровати. Быть всем вместе и никуда не торопиться. - О да, - наигранно пошло стонет Чонгук; улыбается, когда Тэхён посмеивается ему на ухо. Но от мыслей обо всём, что озвучил Тэхён, ему и в самом деле хочется простонать: и довольно, и сладко, и с голодом, потому что... Ну, в последнее время у них и в самом деле не было времени на троих. Учёба отнимала достаточно времени у Чонгука, учёба и подработка крали время Тэхёна, а Юнги и вовсе устроился на постоянную работу в офис своего старшего брата, так что шутки шутками, а поминай, как звали. Конечно, никуда не делись выходные дни, но обилие накопленных за будни дел по дому и банальная усталость, которую вскоре начала подпитывать и промозглая погода, делали своё дело: каждый из них хотел просто сидеть в своём углу и ничего не делать. Не оставалось сил ни на совместные походы куда-то, ни даже на совместное времяпрепровождение в доме. Хотелось лишь одиночества и тишины. Но ведь не зря говорят, что Рождество и Новый Год - время волшебства? У них будет так много свободного времени на троих, что они успеют и отдохнуть, и провести время вместе. К тому же Сокджин в очередной раз похитил пса Тэхёна, которого Юнги таки подарил ему, так что никто не будет жалобно скулить - а когда не пустят, громко настойчиво лаять - за закрытыми дверями их спальни, сбивая весь настрой. Чонгук любит пса Тэхёна, правда, но его лай... В общем, как хорошо, что Сокджин не может завести собственное животное, но любит пса Тэхёна достаточно для того, чтобы иногда приходить, здороваться, забирать его и уходить, как в каких-то старых глупых ситкомах. Время наедине, хм-м-м... У Чонгука сладко ноет в животе, и он против воли потирается о бёдра Тэхёна своими, когда думает о том, на что они смогут потратить свободное время. Может, они с Тэхёном устроят для Юнги небольшое шоу, пока тот будет наблюдать за ними, лаская себя. Может, Чонгук опять окажется привязан к кровати, пока Юнги будет терзать Тэхёна над ним, и всё, что ему останется, это умолять и скулить, пока истекающий член Тэхёна будет тереться головкой о его пупок, будто пытаясь трахнуть насквозь. Может, Юнги выберет мучить Тэхёна, пока будет разбирать Чонгука на части, всё туже затягивая ошейник - купленный специально для него, кожаный, мягкий, такой удобный - на его шее. А может, Тэхён согласится повторить тот их незабываемый опыт, когда они с Юнги взяли его одновременно. О, Боги... - Думаешь о чём-то приятном? - усмехается Тэхён, прижимаясь губами к его виску и с силой проводя пальцами по его спине, из-за чего Чонгук беззвучно стонет. Да. Да, он думает о приятном; думает, вспоминает о том, как Тэхён - всемогущие Боги, он предложил это сам - рассказал им о своём желании, и как они с Юнги вспыхнули жадным голодом, но тут же хмуро переглянулись, деля одну мысль на двоих: это будет много, и Тэхён может пострадать. Не пострадал, разумеется, потому что они долго и тщательно готовились к этому дню: Тэхён не был порно-звездой, и его тело не превращалось волшебным образом в резиновую куклу ни во время течки, ни вне её. И всё же... Чонгук не раз думал, что когда-то тогда и задумался впервые по-настоящему о том, что Тэхён больше, чем просто омега; чем просто сущность, заложенная в оболочку тела природой. Да, он был способен подарить жизнь; да, его анатомия отличалась; да, у него были течки, и в некоторые из них он мог немного потеряться в себе и своих желаниях. Но это ничего не значило. Тэхёну всё ещё могло быть больно, и даже в течку он мог не хотеть, совсем, и иногда запах альф рядом раздражал его, и он не был беспомощным домашним цветком, нуждающимся в постоянной защите. Он был омегой, но так же был таким человеком, как и они с Юнги, самостоятельным самодостаточным мужчиной, и, как только Чонгук перерос свои гормоны, а его влюблённость в Тэхёна - и Юнги - переросла в любовь, он понял это; и всё стало лучше. И тот их опыт тоже был лучшим; пожалуй, самым лучшим из всего, что они с Юнги когда-либо делали конкретно с Тэхёном. Потому что они впервые прикоснулись к Тэхёну одновременно. Потому что они впервые взяли его одновременно. Чонгук солжёт, если скажет, что не ходил на взводе все те дни, что Тэхён готовил себя с помощью заказанных в специализированном магазине пробок, но та степень возбуждения, что он испытывал тогда, превратилась в жалкую тень на фоне удовольствия, что накрыло его в тот момент, когда Тэхён оказался между ним и Юнги в постели. Это было ошеломляюще; подавляюще. Чонгук не стыдится признать, что его воспоминания об этом акте отчасти смазанные, потому что всего было так много. Он помнит жар влажной от испарины кожи Тэхёна под собственными липкими от волнения и возбуждения ладонями; помнит тёмный голодный взгляд Юнги над плечом Тэхёна, пока он обнимал его со спины, удерживая за бёдра; помнит собирающуюся слюну на языке и зуд в дёснах клыков от желания вгрызться в шею Тэхёна, который был его и был Юнги, но вот-вот должен был стать их; помнит рычащий вой, вырвавшийся из его пересохшего горла, когда пальцы Юнги обхватили его член, дёрнули пару раз, растирая ноющую головку, и приставили к растянутому влажному от обилия естественной и искусственной смазки отверстию Тэхёна; помнит, как всё смешалось в запах и ощущения, и яркие вспышки, и тяжёлое дыхание, и стучащий в висках пульс, и грохот в ушах, когда проскользнул в жар гостеприимного тела, чувствуя, как Юнги делает то же самое. - Чонгук... - негромко стонет ему на ухо Тэхён. Так близко. Его дыхание оседает влажным теплом на коже. Чонгук смаргивает пелену с глаз и замирает; чувствует, как нагреваются щёки, когда понимает, что полностью затвердел и всё это время тёрся о Тэхёна, потерявшись в дымке удовольствия от нахлынувших воспоминаний о том, каким податливым тогда был Тэхён, каким напористым и властным - и внимательным, и нежным под всем этим командным тоном - был Юнги, и как Чонгуку было хорошо в клубке из их тел, пока их запахи перемешивались под доминантой ноты абсолютного удовольствия в запахе Тэхёна, наконец-то по-настоящему принадлежащего им. - Прости, хён, - бормочет он, неловко отводя бёдра в сторону, потому что это не то, ради чего Тэхён пробрался к нему под бок на диване этим вечером. - Всё в порядке, - качает головой Тэхён, одаривая его лёгкой улыбкой; и совсем не помогает, когда вдруг хватает его за ягодицы и резко сжимает их, впиваясь своими длинными тонкими пальцами с такой силой, что кончики могли бы оставить синяки; как уже не раз бывало, и не то чтобы это способствует ослаблению возбуждения. - Хён! - скулит Чонгук; и кусает Тэхёна за ключицу, когда тот бессовестно смеётся над ним. - Распутный кроль, - беззлобно роняет Тэхён, продолжая посмеиваться, даже когда спихивает его с себя и поднимается на ноги с дивана, от души потягиваясь, прежде чем начать поправлять одежду. - Ёлка, Чон Чонгук. Если мы не начнём, Юнги-хён будет таким ворчливым котом весь вечер. Это правда, поэтому Чонгук со стоном тоже сползает с дивана. Было бы чудесно отправиться в душ, чтобы справиться с эрекцией, но они и так потратили много времени на безделье. Юнги взял на себя ненавистную им всем необходимость съездить в торговый центр за продуктами, и меньшее, чем они могут отплатить ему за нахождение среди толпы людей, вопящих детей и слепящих белых - почему они всегда белые - украшений - это начать украшать дом, потому что Юнги ужасно ленивый, когда дело касается этого. О, он согласен следить за всеми и руководить процессом, согласен покупать всё новые и новые шары и гирлянды, даже если они уже в коробку не помещаются, но делать что-то больше этого? Нет. «К тому же, тебе нравится это чувство», - гадко посмеивается внутренний голос. Мысленно Чонгук показывает ему средний палец и делает вид, что его щёки не продолжают пылать из-за того, что едва ли опавшая эрекция продолжает слабо потираться о ткань нижнего белья, пока он помогает Тэхёну ставить ёлку. Он не извращенец! Просто он дома в компании своего омеги и может позволить себе расслабиться и получать удовольствие от его компании, запаха, тепла прикосновений, некоторых воспоминаний и незначительной части предвкушения. Подайте на него в суд за то, что у него два замечательных притягательных партнёра, которых он любит, и он испытывает из-за этого удовольствие. - Я дома! Голос Юнги хриплый и пропитан глубоким недовольством, когда он вваливается в прихожую. К моменту его возвращения ёлка уже занимает своё место в углу гостиной, яркие шары покачиваются на её ветвях, а гирлянда обвивает контур, отбрасывая на стены цветные тени. Часы показывают начало девятого вечера. Тэхён давно уснул на диване, согревшись горячим чаем и по уши закутавшись в плед. Экран телевизора отбрасывает на его лицо прозрачно-голубые тени. Цветные отблески гирлянды пятнают правую сторону его расслабленного во сне лица мазками пастели. Он выглядит мирно. Чонгук не хочет его тревожить, поэтому выскальзывает из гостиной, прикрывая за собой дверь. - Хён, - улыбается он, выходя в прихожую. - Добро пожаловать домой. Юнги выглядит так, как звучит: закутанный в сто слоёв и всё равно замёрзший мокрый кот с крайне недовольным лицом, пропахший холодом улицы, выпитым где-то по дороге капучино и сладковатой отдушкой ароматизатора в машине. Улыбка Чонгука становится шире, когда Юнги бросает в его сторону откровенно убийственный взгляд, кричащий о том, чтобы все просто заткнулись и оставили его в покое. Чонгук совсем не против такого расклада. Пока Юнги разувается и стаскивает успевшую промокнуть от машины до подъезда верхнюю одежду, он забирает набитые доверху пакеты и уходит на кухню, чтобы разобрать их и поставить греться чайник. Потому что знает, когда отступить, и как пожинать плоды своей уступчивости, которые... - Эй. Я дома, Чонгук-а. ... созревают ровно с той скоростью и временем, которые требуются для того, чтобы Юнги зашёл в ванную и вымыл руки, которые вскоре обвиваются вокруг талии Чонгука, всё ещё холодные с улицы, даже после тёплой воды. Чонгук не может сдержать дрожь, когда чувствует их сквозь ткань футболки; прикусывает губу и поджимает живот, когда они проскальзывают под неё и касаются кожи, отправляя рой мурашек во всех направлениях, из-за чего его член дёргается, а соски превращаются в твёрдые бусины. И Юнги бы не узнал о первой части и списал бы на естественную реакцию на холод вторую, если бы не всплеск желания, который Чонгук не смог подавить, когда к стыку его шеи и плеча прижались сухие обветренные губы, а обоняние переполнил чужой запах, смешавший в себе альфа-аромат Юнги, ноты его цитрусового парфюма и запах влажной снежной улицы с его растрёпанных чёрных волос. - Хм-м-м? - заинтересованно тянет Юнги, плотнее прижимая губы к его коже и легко скользя правой рукой на его пах, бесстыдно сжимая. - Кто-то очень рад меня видеть? - Не льсти себе, хён, - фыркает Чонгук, даже если его голос дрожит, когда чужие пальцы мягко сжимают его вновь начавший затвердевать член. - Я был дома с Тэ-хёном. - Конечно, - мурлычет Юнги, после чего резко хватает его за бёдра и разворачивает лицом к себе, глядя снизу вверх голодными глазами, из-за чего на задворках сознания Чонгука проскальзывает мысль о том, что не один он здесь альфа и не один он скучал по близости. - Но ты можешь побыть хорошим и для меня, верно? После всех страданий, которые я вынес в этом проклятом ТЦ. - Говоришь, как старик, хён, - насмешничает Чонгук, пытаясь делать вид, что совсем не задержал дыхание, когда Юнги слегка подался вперёд, и его запах стал более насыщенным от искры ответного интереса. - Тогда в следующий раз поедешь сам, как самый молодой, - однобоко усмехается Юнги; и продолжает, прежде чем Чонгук осознаёт, что попался в чужую ловушку, и хочет жалобно заныть: - А теперь будь послушным мальчиком и подними свою футболку. Инстинктивно Чонгук бросает взгляд в сторону коридора, прикусывая губу. Тэхён ненавидит, когда они «порочат» кухню, потому что это место приёма пищи и место встречи гостей за чашкой чая, и ему не нравится мысль о том, чтобы Сокджин, Хосок или кто угодно ещё сидел за столом, за которым или на котором творились непотребства. Чонгук не совсем понимает, но уважает его желания, как и Юнги, однако... Ну, они не касаются стола. И Юнги едва ли настроен на что-то серьёзное, потому что только пришёл домой, явно уставший, голодный и желающий только одного - поскорее лечь спать. И Тэхён вроде как спит, а Чонгук так долго в этом подвешенном состоянии, что... - Хорошо, - довольно мурлычет Юнги, когда он цепляет пальцами низ футболки и поднимает её вверх. Его пальцы ощущаются на тёплой коже как прикосновение мягкого льда. Самые кончики рисуют узоры, кривые линии, спирали по всей грудной клетке Чонгука, постепенно подбираясь к соскам, кружа вокруг них, но так и не касаясь, даже когда Чонгук выпячивает грудную клетку и издаёт нуждающийся звук. Юнги только хрипло смеётся над его попытками получить желаемое, а после и вовсе убирает руки, вместо этого опуская их по обе стороны от бёдер Чонгука на кухонную стойку, прижимаясь вплотную и втягивая его в поцелуй: медленный, ленивый, неряшливый; такой, что Чонгук теряется в нём, забывая о своей нелепой позе с поднятыми руками. - Понравилось? - спрашивает его в самые губы Юнги, лукаво щуря полумесяцами глаза. - Игра контрастов, хм. Возможно, мы сможем с этим что-нибудь сделать. Думаешь, тебе понравится лёд? Тэхён может кончить от горячего воска. Всё, что может сделать Чонгук, это тихо простонать в ответ. Тэхён и горячий воск? Он определённо пропустил это. Но, что ещё важнее, он и лёд? Он, лёд и Юнги? Который наверняка будет мучить его часы на пролёт, дай только ему волю? Чонгук хочет этого. Он так, так хочет этого; настолько, что впивается в губы Юнги жадным порочным поцелуем; настолько, что дрожит, трясётся всем телом и чувствует слабость в коленях, когда холодные пальцы Юнги вдруг оказываются на его ноющих сосках, сжимая и покручивая, оставляя тень льда прикосновения, отчего мурашки по коже и с губ рвутся всё новые рваные стоны. И становится только лучше - или хуже, это пытка, кожа Чонгука горит, но пальцы Юнги такие холодные - когда Юнги перестаёт терзать его соски и стекает прикосновением вниз, пробираясь под мягкую резинку домашних штанов и более тугую резинку нижнего белья. Узоры его прикосновений горят по всей грудной клетке Чонгука, их тень пульсирует холодом и возбуждением в сосках, которые ему почти отчаянно хочется растереть самому - мало, мало, мало - но это ничто по сравнению с тем, что Чонгук чувствует, когда холодные пальцы обвиваются вокруг его затвердевшего члена. В любой другой ситуации это могло бы оказаться неприятно, но в настоящем Чонгук слишком заведён и напряжён, слишком наслаждается присутствием Юнги, его запахом и жадной лаской, чтобы чувствовать что-то кроме острой вспышки возбуждения, когда вокруг его ноющей пылающей эрекции сжимаются скользящие бальзамом холодные пальцы; когда он чувствует холод серебряного кольца на чужой руке. С головки течёт, когда тихо прорычавший ему в шею Юнги растирает её большим пальцем. Холодно. Холодно, холодно, холодно. Будто маленькие белые укусы тут и там во всей его грудной клетке спускаются невидимым блеском снега в его штаны, где рука Юнги гладит его быстрыми уверенными движениями, совсем не дрязня, за что Чонгук награждает Юнги ещё одним влажным поцелуем. - Хён, - скулит он в его губы, когда пальцы на мгновение скользят ниже и сжимают его яйца. - Хён, хён... - Хороший мальчик, Чонгук-а, - бормочет Юнги в его губы, обхватывая нижнюю, посасывая и тут же отпуская, целуя его в уголок губ. - Такой послушный, податливый для меня. Конечно, при всех обстоятельствах это не могло длиться долго. Чонгук слишком томился этим вечером, а простая казалось бы ласка Юнги оказалась приправлена для него теми специями в виде ощущений и эмоций, которые он никогда не испытывал и которых не ожидал. Он кончает, когда Юнги пробирается в его штаны и второй рукой, когда проскальзывает под ткань нижнего белья и попеременно сжимает его ягодицы, после чего ненавязчиво скользит между ними, что и толкает Чонгука за грань; кончает так сильно, что марает и руку Юнги, и свою одежду изнутри, и теряет равновесие из-за подвёдших коленей; кончает с громким грудным стоном, полным эйфории и удовольствия, который Юнги проглатывает в момент их последнего поцелуя. - Хорошо? - хрипло спрашивает он, прижавшись носом к его виску. Повиснув на нём всем собой, Чонгук может только кивнуть. - Отлично. Тогда давай, тебе нужно привести себя в порядок. Вопреки его словам, какое-то время они продолжают стоять на месте, расслабленные в объятиях друг друга, и только когда сперма начинает подсыхать и неприятно стягивать кожу, Чонгук отстраняется от Юнги. Тот замечает его гримасу и ухмыляется, после чего оставляет на его губах лёгкий чмок и отходит в сторону, споласкивая руку под краном и подтягивая к себе пакет, который до всего этого разбирал Чонгук. Мимолётный взгляд на его пах сообщает Чонгуку, что он не возбуждён физически - или же не до конца - но раз Юнги не дал знать, что нуждается в ответном внимании, значит, оно ему не нужно, поэтому Чонгук со спокойной душой уходит в сторону ванной. Когда-то он этого не понимал; думал даже, что Юнги - а порой и Тэхёну - неприятны его прикосновения, потому что будь иначе, это должен был быть всегда равноценный обмен. Однако время всё расставило по своим местам, как и взросление, и в настоящем Чонгук знает, что прелюдия может быть ради прелюдии, что удовольствие не всегда должно быть ответным и что это нормально - когда твой партнёр отказывается прикасаться к тебе сексуально, даже если ты возбуждён и хочешь этого. Потому что у всех есть границы, у всех есть личное пространство, настроение и собственные желания, которые нужно учитывать и уважать. То, что Тэхён до этого избежал его невольных приставаний, не означает, что он любит его меньше. То, что Юнги не возбудился, пока ласкал его, не означает, что он желает его меньше. Так просто бывает, и Чонгук рад, что научился понимать это и не зацикливаться на этом, возводя несуществующие проблемы и порождённые ими страхи и комплексы в абсолют. - Заварить тебе чай, хён? - спрашивает он позже, убрав с себя весь беспорядок и переодевшись, пробравшись вновь на кухню и обвившись вокруг Юнги со спины, пристроив подбородок ему на плечо. - Ухумс, - невнятно отзывается Юнги, умело передвигаясь по кухне с прилипшей к своей спине кроликовой пандой-переростком в его лице. - Было бы неплохо. И нужно будет заказать тот жасминовый, что нравится Тэхёну, он почти закончился. О, и новые формы для льда. - У нас куча форм для льда, - вскидывает брови Чонгук, потому что Юнги нравится, когда лёд в его коле летом то в виде звёзд, то в виде цветов, то в виде крошечных косточек, как игрушки для собак, то в виде чего угодно ещё. - Они не подходят, - отмахивается Юнги; а после бросает на него через плечо наполненный тёмным обещанием взгляд, от которого у Чонгука всё в животе поджимается, и однобоко улыбается. - Для грядущих праздников нужно будет что-то получше, особенное. Издав невнятный звук, Чонгук зарывается лицом в его шею, чувствуя, как покалывает кончики ушей от намёка на то, что его ожидает. Иногда его раздражает, как легко он смущается из-за Юнги, а порой и из-за Тэхёна, но они говорят, что это часть его обаяния, и что ж, пусть так. Главное, что они любят его и готовы принимать его таким, какой он есть. И, конечно же, он тоже любит их, безмерно, и готов отдать всё, о чём они его попросят, и принять всё, что они будут готовы отдать ему, в ответ.

|End|