Колыбельная о монстрах

На коже появляется алая полоса, будто по ней кто-то полоснул ножом или лезвием бритвы. Края пореза расходятся, выступает кровь, а я стискиваю зубы от боли. Каждый шрам, остающийся после такой раны, напоминает мне, что я вновь не уберег, не уследил, не помог. На моем теле навеки остаются следы моих неудач. Глубокий, застарелый шрам под лопаткой — это Кэссиди. Она видела призраков и не внимала заверениям здравого смысла — всегда уходила их искать, пыталась помочь душам, заблудившимся на границе миров и не добравшимся даже до Чистилища. Душам, у которых осталась сильная эмоция, привязывающая их к миру людей. Однажды она заблудилась там и сама. Длинный, тонкий, тянущийся вдоль скулы — Морис. Он жил в Париже и никаких призраков не видел, но любил в свои двенадцать лет перебегать улицу в неположенном месте. Обычно я успевал схватить его за капюшон, и мальчишка притормаживал. Оглядывался, недоумевал, кто бы мог остановить его, но, разумеется, меня не видел. В последний раз всё случилось слишком быстро. Я помню, как Морис упал на асфальт. И помню, как его душа сизоватым дымом растаяла в воздухе осеннего Парижа. Таких, как я, называют ангелами, но ангелы почти всесильны, они — изначальные создания Бога, а я — всего лишь хранитель. Я сильнее неупокоенного призрака, потому что могу касаться людей и предметов, но говорить с людьми полномочий мне никто не давал. Я лишь могу быть рядом, и иногда — я не успеваю. Человеческие жизни очень хрупки, а смерть всегда ходит рядом с ними. Люди беспечны, и не ощущают её присутствия, но я — чувствую. Рядом с Морисом её тень всегда приобретала форму машины. Интересно, как выглядела моя? Я не помню. Хранителями не становятся просто так. Я помню, что я умер, а потом сидел в длинном коридоре, похожем на больничный. Вокруг сновали люди, кто-то плакал, кто-то тихо дожидался своей участи. Мне сказали, что это — Чистилище. Только здесь решается, куда человек отправится после смерти, какова будет его судьба. Меня вот забросили обратно, откуда пришел, только видимым сделать забыли. Сказали, что моя судьба решится, когда хотя бы один мой подопечный не погибнет по собственной — или по моей — глупости, а доживет до старости. Три жизни я уже спасти не смог. Сколько ещё впереди? Я просто дочерта неудачник. Новый шрам — на животе, там, куда смертельно ранили мою следующую подопечную. Таисса работала в полиции, и сегодня её застрелили на задании. Я снова не справился. Я сижу на крыше и смотрю вниз, на шумный Лондон. Шрам затягивается, превращается в выпуклую белую полоску на коже. У призраков не бывает крови, но я — не призрак. В своей природе я и сам ещё не разобрался, я знаю только, что моё призвание — охранять и защищать от преждевременной смерти. Я стараюсь не привязываться, но всё равно каждый раз привязываюсь к тем, кого охраняю, и смерть Таиссы, как и смерти Кэссиди и Мориса, всё ещё вызывает у меня комок в горле. Я зажимал её рану руками, но кровь всё равно просачивалась между моих пальцев. Темнеет. Я смотрю на вечерний Лондон, утопающий в огнях, и тяжесть в груди мешает мне вдохнуть воздух. К счастью, он мне не нужен, это просто привычка. Попытка не забыть, что и я когда-то был человеком. И когда-то мой хранитель точно так же со мной облажался. Я обещал себе, что уж я-то не ошибусь, но ошибаюсь раз за разом. — Уилл, — я слышу своё имя, но рядом нет никого. — Тебе пора. Мой новый подопечный живёт в Лондоне. Иначе зачем бы я тут оказался? Я прыгаю вниз и приземляюсь на улице. Люди спешат по домам, но их лица расплываются в смутные пятна. Я лавирую между ними, ведомый незримой силой, и останавливаюсь перед офисным зданием. Из крутящихся дверей выходит молодая женщина в брючном костюме, оглядывается и поднимает руку, чтобы остановить такси. Её лицо я вижу так же четко, как собственную руку, если поднести её к глазам. Я шумно вздыхаю и проскальзываю следом за ней на заднее сидение «Эдисон Ли». Может быть, в этот раз мне повезёт.