Колыбельная о монстрах

Для Даниэля тридцать секунд темноты означают звенящие в ушах безумие. Тридцать секунд, и ужас его захлестывает волной, руки дрожат, а любой шорох чудится приближающимся монстром. Даниэлю двадцать два, он должен вот-вот получить диплом бакалавра по археологии, но спит он с ночником и мобильным телефоном под боком, потому что кошмары, преследующие с детства, не отступают. В своих снах он передвигается по старинным, полузатопленным коридорам и темницам, касается ладонью окровавленных стен и разыскивает что-то, что не может вспомнить, а в спину ему дышит тьма. В снах он едва помнит свое имя, а неверный огонь свечей вот-вот грозится погаснуть, и стоит ему потухнуть, как в ушах раздается треск и хриплый шепот, а воспоминания окутывают мрачным туманом, ускользают, оставляя за собой лишь тонкий детский голос. «Помогите! Не трогайте меня! Что я вам сделала?» Даниэль просыпается в холодном поту, шарит вокруг себя в поисках телефона. Цифры на дисплее показывают три утра. Он проваливается в сон, чтобы на следующую ночь опять вернуться в коридоры старинного замка и напряженно вслушиваться в рычание чудовищ. Иногда он даже их видит — медлительные, словно зомби, с деформированными лицами, они преследуют его, но рядом с первозданной тьмой, идущей за ним по пятам, эти монстры — просто забавляющиеся с игрушкой дети. Даниэль ведет дневник сновидений, как посоветовал ему психиатр, но не помогают ни записи, ни таблетки. Ему снится кровь, начертанные на полу мелом старинные печати и обмякшие после пыток обнаженные тела. В голове набатом бьется лишь одна мысль: остановить, остановить, остановить Её. Тень. Тьму. Стража. Но Стража — чего? Даниэль не помнит. Он вообще мало что помнит по утрам: распахивает глаза, а за окном занимается серый рассвет, и у него нет сил даже приготовить себе чашку кофе. Он перехватывает американо по дороге в университет, чтобы узнать, что профессор Герберт набирает студентов на летнюю практику где-то в Алжире. Профессор одержим поисками определенных гробниц в странах Северной Африки и мечтает доказать теорию существования митраизма, религии, возникшей до христианства или мусульманства, и над ним на кафедре все посмеиваются. Даниэлю снится сфера, светящаяся мягким синим светом. Снится зал, колонны в котором уходят в бесконечность. Снится Тьма, накрывающая с головой, и снится ужас, которому нет конца и края. Тридцать секунд темноты, превращающиеся в вечность.  — Даниэль, — окликает его профессор Герберт, — а ты не хочешь присоединиться к моей экспедиции? Даниэль помнит удушливый запах гробницы и песок, забивающийся в ноздри. Понятия не имеет, откуда, но помнит, и знает: возвращаться в пустыню ему нельзя. Ни в коем случае. Никогда. Есть множество других мест для раскопок. Он качает головой.  — Благодарю, я уже нашел, где буду практиковаться этим летом. Лондонский музей куда безопаснее, чем экспедиция в Алжир. Там сложно найти что-то, что могло бы сделать прорыв в археологии, но зато — безопасно, и быть может, рычащие в каменном лабиринте монстры наконец-то оставят его в покое. Даниэль не жалеет, что отказался. Пока не приходит в свою квартирку после долгого дня в музее, чтобы очутиться там в полной темноте, с просевшим аккумулятором в телефоне и полностью отрубившимся светом во всем доме. А откуда-то из глубины коридора, ведущего к кухне, раздается глухое рычание. Один. Два… Тридцать.