Звёзды над пепелищем

Гвирит, год 2849 Третьей Эпохи Карас Галадон Рассвет едва забрезжил над Лориэном, окрашивая в нежный розовый золотистые мэллирн и искрящиеся воды Нимродель. Быстрый весенний ветер гнал прочь туман с долины Келебрант. По влажной от утренних рос траве бежала Эариэль, ее светлые волосы развевались за спиной. Она торопилась к Южным Вратам — с минуты на минуту из дозора должны были вернуться разведчики-галадрим. — Успела, — с облегчением выдохнула она, оказавшись на безлюдной площади подле Врат и скрывшись в тени раскидистого дерева. Звонкое пение рога разлилось за стенами. Врата бесшумно отворились, и на площадь въехали вернувшиеся из дозора воины. Прибывшие Стражи, расседлывая лошадей, тихо, но оживленно переговаривались; в их голосах слышалось облегчение после долгой, бессонной ночи. Один из них, молодой светловолосый эльф, чей серый плащ был отмечен знаками пограничной стражи, вдруг замер, увидев одинокую фигуру у кромки площади. Его веселье угасло, сменившись тенью беспокойства, и он, оставив коня товарищу, направился к ней. — Ты само упрямство, Эариэль, — произнес он, и в его голосе слышался упрек, смягченный тревогой. — Надеюсь, тебе не пришло в голову в одиночестве встречать рассвет у Келебранта? — И тебе доброго утра, Орофин, — губы эллет дрогнули в легкой улыбке. — Не думай, что я не понимаю, зачем ты здесь. Мой ответ не изменился. Лук и стрелы — это не утешение для скорбящей души. Я не стану прикладывать руку к тому, чему противится твоя матушка. — Но, мэльдир, пойми, это не просто блажь! — в голосе Эариэль зазвучало негодование. — Я помню ту ночь, когда мы прибыли сюда. Помню падение нашего дома. Что, если рядом вновь не окажется того, кто сможет защитить меня? Что будет, когда стены этого благословенного Леса не остановят Тьму? Ты сам говорил об орках у границ… Научи меня, Орофин! Ее лицо покрылось пятнами от волнения, и она смолкла, словно сама испугавшись своей настойчивости. Орофин устало вздохнул, отводя глаза. Поддаться ее уговорам означало нарушить множество правил, но самое главное — пойти против воли Пелериен, женщины властной и со строгим нравом. — Не будь так строг с юной леди, Орофин, — раздался за их спиной добродушный, чуть насмешливый голос, в котором слышались теплые ноты утреннего солнца. К ним подошел другой страж, высокий и темноволосый, чьи серые глаза лучились живым любопытством. Он с непринужденной грацией склонил голову перед Эариэль, а затем с лукавым блеском посмотрел на своего товарища. — Неужели ты откажешь той, чье сердце жаждет не струн арфы, а звона тетивы? Поистине, редкое и достойное стремление для столь юной леди. Он окинул Эариэль быстрым, но не дерзким, а оценивающим взглядом воина. — Если ты боишься немилости Владык, так мы, простые лучники, могли бы взять ее под свое крыло. Клянусь, через год она будет посылать стрелу так же метко, как и ты. Несколько стражей, стоявших неподалеку, негромко и добродушно рассмеялись. В этот момент Эариэль, смущенная, но благодарная за то, что получила хоть какую-то поддержку, подняла глаза и замерла. Шум на площади стих не для нее одной. К ним приближался их командир, и само его присутствие, казалось, заморозило теплый воздух рассвета. Это был Халдир. Эариэль и прежде видела его мельком, но сейчас, в свете утреннего солнца, он казался почти нереальным. Высокий, стройный, в легких, но прочных доспехах, он двигался с той выверенной грацией, что рождается лишь в бесчисленных дозорах и битвах. Светлые, почти золотые волосы были гладко зачесаны назад, открывая резкие, благородные черты лица воина: высокие скулы, волевой подбородок, прямой и оценивающий взгляд ясных, как весеннее небо, глаз. Он был воплощением долга и силы — тот самый образ сильного, благородного защитника, что жил в ее девичьих мечтах, болезненно напоминавший об отце. — Довольно, — голос Халдира был ровен, но холоден, как сталь его клинка. Он даже не посмотрел на говорившего стража, его взгляд был устремлен на Орофина. — Мой брат, ты забываешь о дисциплине. Эариэль почувствовала, как неуютно стало под его ледяным взглядом. Она была причиной этой сцены, этого упрека. — Право, капитан, это моя вина… — начала было Эариэль, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Леди Эариэль, — прервал ее Халдир, и голос его был лишен тепла, хоть и исполнен безупречной учтивости. — Мои воины отвечают за свои поступки. Как и я — за свои. В рядах Стражей Леса нет места вольностям, лишь долгу и порядку. — Взгляд его ясных, как весеннее небо, глаз на миг стал острым, и вновь обратился к Орофину. — Жду тебя в оружейной, как только проводишь леди. С этими словами Халдир вновь едва заметно склонил голову перед Эариэль и пошел прочь. И в этот миг, для нее, он перестал быть просто эльфом. Он был подобен герою древних легенд, высеченному из живого серебра, чей жест был отточен, как удар меча, а каждое слово — непреложным законом. Высокий, недосягаемый, совершенный. Едва фигура брата скрылась из виду, Орофин тихо вздохнул, и на его губах появилась легкая, горькая усмешка. — Правду говорят, что в сердце каждого капитана живет дракон, что сторожит сокровища устава и дисциплины, — произнес он, обращаясь скорее к утреннему воздуху, чем к ней. — Значит, его сокровища должны быть велики, раз дракон столь грозен, — невольно вырвалось у Эариэль. Орофин с удивлением посмотрел на нее, и ирония в его глазах сменилась настоящей, теплой улыбкой. — Боюсь, его единственное сокровище — сам Порядок. И он ревностно его оберегает. — Он на мгновение замолчал, и его улыбка снова стала чуть печальной. — Прошу прощения за его… служебное рвение. Эта короткая перепалка, словно теплый ветерок, развеяла ледяное оцепенение, в которое ее поверг Халдир. Эариэль благодарно кивнула, но ее взгляд, словно против ее воли, снова скользнул к пустому проходу, где только что исчез капитан. Она все еще была там, в плену образа, высеченного из холодного камня и благородства. Орофин поймал этот блуждающий взгляд, и теплота на его лице угасла. Он сделал едва заметный шаг к ней, словно перекрывая собой пустоту, в которую она смотрела, заставляя ее увидеть только его. — Я не виню тебя в твоем порыве, — произнес он, и теперь его голос, тихий, но настойчивый, был тем единственным, что имело значение. — Напротив. Но пойми, Эариэль, все это не так просто. Дело даже не в том, что ты гостья Владычицы. — Он помолчал, давая словам обрести вес, и взгляд его стал серьезным и глубоким. — Дело в том, что твоя семья — это все, что осталось от Нинглориэна. Твоя мать пытается защитить этот хрупкий осколок наследия, как умеет. Я не могу пойти против нее, подвергая тебя опасности. Пусть и временной. Пусть и на тренировках… Его слова, произнесенные тихо, но с несомненной ясностью, были подобны острому клинку, что отсекает все лишнее, обнажая суть. Она наконец оторвалась от своих грез. По-настоящему посмотрела на него — и увидела не просто стража, а эльфа, который понимал то, о чем не решался говорить даже ее собственный разум. — Мэльдир, молю… — голос ее дрогнул, но теперь в нем было больше просьбы, чем отчаяния. — Добудь ее разрешение, — страж был непреклонен, но во взгляде его теперь светилась та самая мудрость, что была глубже, чем холодная правота Халдира. — Если слово леди Пелериен будет за тобой… обещаю, Эариэль, я научу тебя всему, что знаю и умею сам. И даже тому, чего не знаю. Эариэль слабо улыбнулась. Его слова, словно искра, разожгли в ее душе почти угасший огонёк надежды. Она почувствовала, что еще не все потеряно. Над площадью разнесся мелодичный звон часов — семь ударов, отмеривших конец рассвета. — Мне пора, Орофин. Иначе матушка заметит мое отсутствие… — Она замолчала, но потом, с внезапной теплотой добавила: — Спасибо. — Еще не за что, — так же тепло ответил он. — Увидимся, мэльдис. С этими словами она метнулась прочь, легкой тенью скрывшись меж гладких стволов мэллирн.

***

Стрелой взлетев по ступеням, ведущим на талан, она тихонько отворила дверь в их покои. Дом еще спал, погруженный в утреннюю тишину. На цыпочках, стараясь не скрипнуть половицей, Эариэль направилась в свою комнату. — Эариэль. Голос матери, тихий, но властный, подобно холодному прикосновению, заставил ее замереть на пороге. В узком коридоре, пронизанном мягкими лучами утреннего солнца, стояла Пелериен. Она уже была облачена в простое, но изящное утреннее платье, и ее темные каштановые волосы, цвета осенних листьев, были собраны в сложную прическу. Ее высокая, статная фигура казалась неподвижным изваянием. — Нана, ты не спишь? — вырвалось у Эариэль с удивлением. — Сон покинул меня задолго до рассвета, — в голосе матери не было тепла, лишь усталость. — Ночь была душной. Я давно на ногах. И успела заметить, что твоя постель осталась холодной. Где ты была? Вопрос был задан ровно, без крика, но в нем таился упрек, от которого Эариэль внутренне сжалась. Она тихо вздохнула, понимая, что разговор неизбежен. — Мне тоже не спалось, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Я ходила к Стенам, посмотреть на возвращение дозорных. — Посмотреть, — повторила за ней Пелериен, и это было не вопросом, а констатацией. На ее прекрасном лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах читалось явное, всепроникающее недоверие. Она всегда знала, всегда чувствовала малейшую ложь. — И только? Эариэль упрямо кивнула, встречая ее взгляд. Пелериен вздохнула, словно устав от этой бесконечной детской игры в тайны. — Что ж, мэль, не будем об этом. Но оденься в следующий раз подобающе, — она бросила недовольный, почти брезгливый взгляд на простое домашнее платье дочери. — В этом лесу каждый взгляд, каждый шепот имеет вес. А ты не какая-нибудь прислужница, чтобы в таком виде встречать рассвет. Эру Всемогущий, смотрю на тебя и не верю, что передо мной — наследница Нинглориэна, дочь самого Симрилона… Наследница Нинглориэна, — мысленно повторила Эариэль, и эти слова обожгли ее горечью. Наследница чего? Пепла и руин? Горьких воспоминаний? Она стиснула зубы, чувствуя, как внутри поднимается волна глухого раздражения. Сначала Халдир, теперь мать — все они видели в ней не ее саму, а лишь тень ее происхождения. Пелериен резко оборвала тираду, и гнев на ее лице внезапно сменился застарелой, глубокой печалью. Подойдя ближе, она обняла дочь. Объятие было коротким, почти напряженным. — Дорогая, ты же знаешь, мы здесь гости. Наше имя — все, что у нас осталось. Наш долг — не только заслужить доверие Леди Галадриэль, но и не посрамить память о нашем Доме. — Прости, нанэт. Я понимаю, — прошептала Эариэль, ласково прильнув к матери. Она понимала. Но это не приносило утешения, а лишь давило своей тяжестью на плечи. Она почувствовала, как мать уже мягко отстраняется, снова возводя между ними незримую стену. — Идем, завтрак ждет, — уже своим обычным, ровным тоном произнесла Пелериен, направляясь в столовую. — Нам есть о чем поговорить. Завтрак проходил в тишине, которую нарушал лишь тихий звон серебра о фарфор да щебет птиц за открытым окном. Менеланна, свежая и спокойная, как утренний цветок, уже сидела на своем месте. Ее золотисто-каштановые волосы были искусно заплетены, а в карих глазах искрилось предвкушение. Она легко подносила ко рту ягоды, наслаждаясь их вкусом, словно не замечая тяжести, повисшей в воздухе. Эариэль же едва притрагивалась к еде. Ломтик хлеба казался ей каменным. Ее взгляд блуждал по саду, но она не видела ни цветов, ни деревьев. Как? Как мне убедить ее? Какие слова найти? — эта мысль билась в ее голове, словно пойманная птица. Разговор с Орофином подарил ей слабую, трепетную надежду, и теперь эта надежда превратилась в пытку ожиданием подходящего момента для беседы с матерью. — Скоро Бельтайн, — нарушила наконец тишину Пелериен. В ее голосе, обычно ровном и прохладном, теперь слышалось едва сдерживаемое волнение; та особая, полная значимости интонация, которая всегда предшествовала важным известиям. — А это значит, что в Лориэн прибудут гости. Эариэль тут же напряглась. Ее пальцы невольно сжались на ножке кубка. Любые гости, любые празднества были для нее не радостью, а очередным испытанием, напоминанием о том, что они здесь — лишь тени на чужом пиру. Особенно когда мать произносила новости таким тоном. Менеланна же, наоборот, вся подалась вперед, отложив приборы. Ее лицо озарилось неподдельным интересом. Для нее гости и праздники были обещанием музыки и света, драгоценной отдушиной в их тихой жизни изгнанниц. — Сам Ар-Трандуил с сыном в этот раз посетят Золотой Лес, — произнесла Пелериен, словно невзначай, продолжая наблюдать за танцем листьев в саду. Но эта кажущаяся небрежность была лишь началом искусной партии. Эариэль почувствовала, как мать расставляет на доске фигуры, и поняла, что следующей ход предстоит сделать ей. Она молчала, упрямо глядя в свою чашку, словно на ее темном дне пыталась разгадать этот непростой эндшпиль. Пелериен на мгновение замолчала. Затем ее карие глаза медленно, с выверенной точностью, остановились на старшей дочери. — Ты ведь знаешь, что Бельтайн — это особое время, в особенности для юных эллет. Для некоторых он становится началом новой жизни, — она перевела взгляд на Менеланну, и суровое лицо ее на миг смягчилось почти забытой материнской нежностью. Младшая дочь зарделась от этого взгляда; ее обручение с Айноном, знатным купцом, было почти решенным делом. — А для других… — Пелериен снова посмотрела на Эариэль, и в ее голосе появилась сталь. — Для других он дарует надежду на эту самую новую жизнь. Ты слушаешь меня, Эариэль? — Разумеется, нана, я вся внимание, — нарочито скучающим тоном протянула Эариэль, медленно заправляя прядь белоснежных волос за ухо. Этот жест, исполненный показного безразличия, был ее единственным маленьким бунтом. Внутри же все сжалось в тугой, холодный узел. — Вот и прекрасно. Ибо то, что я скажу, касается тебя напрямую. — Голос Пелериен стал тверже, в нем больше не было и намека на светскую беседу. — Ты старшая дочь, наследница Симрилона. И твой долг — думать о будущем нашего дома, который существует покуда живы мы. Я думаю, что не лишним будет устроить твою встречу с Леголасом, сыном Трандуила. Король Лихолесья всегда был добрым другом твоему отцу. Кто знает, возможно, сын владыки будет очарован тобой. Очарован… — мысль отозвалась в сознании Эариэль тихим, ядовитым эхом. Щеки залило жаром, но это был жар не девичьего смущения, а стыда и гнева. Она подняла на мать взгляд, но та его не заметила, увлеченная собственными планами. Ах, нана, чем же ты собираешься очаровать владыку Трандуила? — горечь затопила ее душу. — Какие дары ты пообещала ему за этот союз? Последние крохи нашего достоинства? Или, быть может, те земли, что теперь существуют лишь в памяти да на старых картах? Земли, что принадлежали моему отцу… Она молчала, глядя на мать, и на ее лице застыло выражение холодной вежливости. Но за этой маской бушевала буря. Чувство, будто ее снова загнали в ловушку, смешалось с острой, почти физической тошнотой. Ее свобода, ее сердце — все это превращалось в товар, в разменную монету в игре, которую вела ее мать. С тех пор как они прибыли в Лориэн, много молодых галадрим искали ее внимания, предлагая стихи и восхищенные взгляды. Это было наивно, порой неловко, но искренне. Никто из них не затронул струны ее души, но ни один и не пытался ее купить. Эариэль почувствовала, как к горлу подкатывает ледяная тошнота. Ей хотелось молча встать и уйти, оставив мать наедине с ее планами и амбициями, демонстративно разорвав эту невидимую нить, которой ее пытались привязать пусть даже и к принцу. Но она лишь медленно подняла глаза на мать, заставив себя облачиться в маску холодной учтивости. — Нанэт, знакомство с принцем Лихолесья, — произнесла она, тщательно выговаривая каждое слово, — это, разумеется, великая честь. Она сделала паузу, чувствуя, с какой ледяной печалью Пелериен взирает на нее, ожидая продолжения. Ее слова звучали гладко, но в них не было и тени искренности. — Но достойна ли я такой чести? — закончила она, и эта фраза, полная показного смирения, была последним, отчаянным уколом, ее маленькой, горькой местью. Пелериен на мгновение замолчала, ее холодные карие глаза, казалось, заглянули прямо в душу дочери, без труда разгадав ее жалкий бунт. — Решать, достойна ли ты, будет принц, Эариэль. А твой долг — предоставить ему эту возможность. После этих слов воздух в столовой, казалось, зазвенел от невысказанного. Эариэль опустила взгляд, чувствуя себя побежденной. Она прикрыла глаза, чтобы скрыть бурю, что бушевала внутри. Нужно лишь вытерпеть. Просто знакомство, ни к чему не обязывающее, — мысленно, почти без надежды, успокаивала она себя. Просидев за столом еще несколько минут, что показались ей вечностью, Эариэль поднялась. — Нана, с твоего позволения, я пойду. Я обещала помочь в садах с уходом за лилиями Владычицы, — произнесла она, найдя первую пришедшую на ум благовидную отговорку. Пелериен лишь молча кивнула, даже не повернув головы. Когда шаги старшей дочери затихли в коридоре, Пелериен устало прикрыла лицо руками. Тишина давила. Как объяснить этой упрямой, гордой девчонке, так похожей на отца, что этот мир — не песня и не легенда? Он жесток. Она видела, как он рушится, как гаснут великие дома, как самые благородные эльфы становятся безымянными изгнанниками. Она не понимает. Она не знает вкуса пепла на губах, когда смотришь на руины своего дома. И она, Пелериен, сделает все, чтобы ее дочери никогда этого не узнали. Любовь? Чувства? Они — роскошь мирного времени. А их время — это сумерки. Единственное, что имеет сейчас значение — это прочный союз, сильное плечо, надежная стена, за которой можно переждать грядущую ночь. Даже если эту стену придется возводить из обмана и притворства. Эта забота была ее правдой, ее единственной формой любви. — Ты ведь не думаешь, что она действительно пошла в Сад? — тихий, почти испуганный голос Менеланны вывел ее из оцепенения. Пелериен опустила руки и медленно посмотрела на младшую дочь. — …она ведь опять пойдет к тому стражу, к Орофину. Они почти каждый день вместе… — Менеланна запнулась под тяжелым взглядом матери. — Эллет, с которыми я вышиваю, уже шепчутся об этом. Говорят… — Довольно, — оборвала ее Пелериен. Ее голос не был громким, но в нем была такая ледяная тяжесть, что Менеланна вздрогнула. — Меня утомляют слухи и праздные разговоры в этом Лесу. Особенно когда ты сама же их мне и приносишь, подражая придворным девицам. Ступай. Мне нужно побыть одной. Менеланна, побледнев, безмолвно поднялась и поспешила выйти, оставив мать наедине с ее тревогами, которые теперь стали лишь острее.