Звёзды над пепелищем

Месяц Гвирит, год 2849 Третьей Эпохи Карас Галадон Рассвет едва тронул Лориэн, и золотые мэллирн, и искрящаяся вода Нимродели подёрнулись нежной розовизной. Быстрый весенний ветер сгонял туман с долины Келебрант. По влажной от росы траве бежала Эариэль; светлые волосы вились за спиной. Она торопилась к Южным Вратам — с минуты на минуту из дозора должны были вернуться разведчики-галадрим. — Успела, — выдохнула она, оказавшись на безлюдной площади подле Врат, и скрылась в тени раскидистого дерева. Звонкое пение рога разлилось за стенами. Врата бесшумно отворились, и на площадь въехали вернувшиеся из дозора воины. Спешившись и расседлывая коней, Стражи переговаривались — тихо, но оживлённо, как те, у кого за спиной долгая бессонная ночь. Один из них, молодой светловолосый эльф, чей серый плащ был отмечен знаками пограничной стражи, вдруг замер, увидев одинокую фигуру у кромки площади. Веселье на его лице погасло; он оставил коня товарищу и направился к ней. — Ты само упрямство, Эариэль, — произнёс он, и за упрёком пряталась тревога. — Надеюсь, тебе не пришло в голову в одиночестве встречать рассвет у Келебранта? — И тебе доброго утра, Орофин, — уголки её губ дрогнули в улыбке. — Не думай, что я не понимаю, зачем ты здесь. Мой ответ не изменился. Лук и стрелы — не утешение для скорбящей души. Я не пойду против воли твоей матушки. — Но, мэльдир, пойми, это не блажь! — Эариэль вспыхнула. — Я помню ту ночь, когда мы прибыли сюда. Помню падение нашего дома. Что, если рядом вновь не окажется того, кто сможет защитить меня? Что будет, когда стены этого благословенного Леса не остановят Тьму? Ты сам говорил об орках у границ… Научи меня, Орофин! Щёки её пошли пятнами, и она смолкла, будто испугавшись собственной горячности. Орофин устало вздохнул и отвёл взгляд. Эариэль видела, о чём он молчит: уступить ей значило нарушить не одно правило и, главное, пойти против воли Пелериен — эльфийки властной и твёрдой нравом. — Не будь так строг с юной леди, Орофин, — раздался за их спиной добродушный, чуть насмешливый голос, тёплый, как само утро. К ним подошёл другой страж, высокий и темноволосый, чьи серые глаза лучились живым любопытством. Он с непринуждённой грацией склонил голову перед Эариэль, а затем с лукавым блеском глянул на товарища. — Неужели ты откажешь той, чьё сердце жаждет не струн арфы, а звона тетивы? Поистине, редкое и достойное стремление для столь юной леди. Он окинул Эариэль быстрым оценивающим взглядом воина — без тени дерзости. — Если ты боишься немилости Владык, так мы, простые лучники, могли бы взять её под своё крыло. Клянусь, через год она будет посылать стрелу так же метко, как ты. Несколько стражей неподалёку негромко, добродушно рассмеялись. И тут Эариэль, смущённая, но благодарная хоть какой-то поддержке, подняла глаза и замерла. Шум на площади стих не для неё одной. К ним приближался командир, и само его присутствие, казалось, заморозило тёплый воздух рассвета. Это был Халдир. Эариэль и прежде видела его мельком, но теперь, в утреннем свете, он словно сошёл с древнего изваяния. Высокий, в лёгких, но прочных доспехах, он двигался с той выверенной грацией, что даётся лишь бессчётными дозорами и битвами. Светлые, почти золотые волосы были гладко зачёсаны назад, открывая резкие, благородные черты: высокие скулы, твёрдый подбородок, прямой оценивающий взгляд ясных, как весеннее небо, глаз. Тот самый образ сильного, благородного защитника, что жил в её девичьих мечтах и так больно напоминал об отце. — Довольно, — голос Халдира был ровен, но холоден, как сталь его клинка. Он даже не взглянул на говорившего стража — взгляд его был устремлён на Орофина. — Мой брат, ты забываешь о дисциплине. Под его взглядом Эариэль стало не по себе: это из-за неё разыгралась сцена, из-за неё упрёк. — Право, капитан, это моя вина… — начала было она, и к щекам прилила кровь. — Леди Эариэль, — прервал её Халдир, и голос его был лишён тепла, хоть и исполнен безупречной учтивости. — Мои воины отвечают за свои поступки. Как и я — за свои. В рядах Стражей Леса нет места вольностям, лишь долгу и порядку. — Взгляд его на миг стал острым и снова обратился к Орофину. — Жду тебя в оружейной, как только проводишь леди. С этими словами Халдир ещё раз едва заметно склонил голову перед Эариэль и пошёл прочь. И в этот миг он перестал быть для неё просто эльфом — он стал героем древних песен, выточенным из света и долга: недосягаемым, совершенным. Едва фигура брата скрылась из виду, Орофин тихо вздохнул, и на его губах появилась лёгкая, горькая усмешка. — Правду говорят, что в сердце каждого капитана живёт дракон, что сторожит сокровища устава и дисциплины, — произнёс он, обращаясь скорее к утреннему воздуху, чем к ней. — Значит, его сокровища должны быть велики, раз дракон столь грозен, — невольно вырвалось у Эариэль. Орофин удивлённо посмотрел на неё, и ирония в его глазах сменилась настоящей, тёплой улыбкой. — Боюсь, его единственное сокровище — сам Порядок. И он ревностно его оберегает. — Он на мгновение замолчал, и улыбка его снова стала чуть печальной. — Прошу прощения за его… служебное рвение. Эта перепалка, словно тёплый сквознячок, развеяла оторопь, в которую её вверг Халдир. Эариэль благодарно кивнула, но взгляд её, будто против воли, снова скользнул к пустому проходу, где исчез капитан. Она всё ещё была там — в плену придуманного ею образа. Орофин поймал этот блуждающий взгляд, и теплота на его лице угасла. Он сделал едва заметный шаг к ней, словно перекрывая собой пустоту, в которую она смотрела, заставляя её увидеть только его. — Я не виню тебя в твоём порыве, — произнёс он негромко, и голос его теперь был тем единственным, что имело значение. — Напротив. Но пойми, Эариэль, всё это не так просто. Дело даже не в том, что ты гостья Владычицы. — Он помолчал, давая словам обрести вес, и взгляд его стал серьёзным и глубоким. — Дело в том, что твоя семья — всё, что осталось от Нинглориэна. Твоя мать защищает этот хрупкий осколок наследия, как умеет. Я не могу пойти против неё, подвергая тебя опасности. Пусть и временной. Пусть и на тренировках… Сказанное тихо, но без обиняков, отсекало всё лишнее, обнажая суть. Она наконец оторвалась от своих грёз. По-настоящему посмотрела на него — и увидела не просто стража, а эльфа, который понимал то, о чём не решался говорить даже её собственный разум. — Мэльдир, молю… — голос её дрогнул, но теперь в нём было больше просьбы, чем отчаяния. — Добудь её разрешение, — страж был непреклонен, но во взгляде его теперь светилась мудрость, что глубже холодной правоты Халдира. — Если слово леди Пелериен будет за тобой… обещаю, Эариэль, я научу тебя всему, что знаю и умею сам. И даже тому, чего не знаю. Эариэль слабо улыбнулась. От его слов в груди дрогнул и затеплился огонёк — почти угасший, но живой. Над лесом разлился мягкий протяжный звон — колокол отметил конец утренней стражи. — Мне пора, Орофин. Иначе матушка заметит моё отсутствие… — Она замолчала и вдруг, с неожиданной теплотой, добавила: — Спасибо. — Ещё не за что, — так же тепло ответил он. — Увидимся, мэльдис. С этими словами она метнулась прочь, лёгкой тенью скрывшись меж гладких стволов мэллирн.

* * *

Стрелой взлетев по ступеням, ведущим на талан, она тихонько отворила дверь в покои. Дом ещё спал, погружённый в утреннюю тишину. На цыпочках, стараясь не скрипнуть половицей, Эариэль направилась в свою комнату. — Эариэль. Голос матери, тихий, но властный, подобно холодному прикосновению, заставил её замереть на пороге. В узком коридоре, пронизанном мягкими лучами утреннего солнца, стояла Пелериен. Она уже была облачена в простое, но изящное утреннее платье, и тёмные каштановые волосы, цвета осенних листьев, были собраны в сложную причёску. Её высокая, статная фигура застыла, прямая и неподвижная. — Нана, ты не спишь? — вырвалось у Эариэль. — Сон покинул меня задолго до рассвета, — в голосе матери не было тепла, лишь усталость. — Ночь была душной. Я давно на ногах. И успела заметить, что твоя постель осталась холодной. Где ты была? Вопрос был задан ровно, без крика, но в нём таился упрёк, от которого Эариэль внутренне сжалась. Она тихо вздохнула, понимая, что разговор неизбежен. — Мне тоже не спалось, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Я ходила к Стенам, посмотреть на возвращение дозорных. — Посмотреть, — повторила Пелериен. Не вопрос — она уже всё знала. Ни один мускул не дрогнул на её лице, но взгляд не верил ни единому слову. Она всегда чувствовала малейшую ложь. — И только? Эариэль упрямо кивнула, встречая её взгляд. Пелериен вздохнула, словно устав от этой бесконечной детской игры в тайны. — Что ж, мэль, не будем об этом. Но оденься в следующий раз подобающе, — она бросила недовольный, почти брезгливый взгляд на простое домашнее платье дочери. — В этом лесу каждый взгляд, каждый шёпот имеет вес. А ты не какая-нибудь прислужница, чтобы в таком виде встречать рассвет. Эру Всемогущий, смотрю на тебя и не верю, что передо мной — наследница Нинглориэна, дочь самого Симрилона… Наследница Нинглориэна, — мысленно повторила Эариэль, и эти слова обожгли её горечью. Наследница чего? Пепла и руин? Горьких воспоминаний? Она стиснула зубы. Внутри глухо поднималось раздражение. Сначала Халдир, теперь мать — все они видели в ней не её саму, а лишь тень её происхождения. Пелериен резко оборвала тираду, и гнев на её лице внезапно сменился застарелой, глубокой печалью. Подойдя ближе, она обняла дочь. Объятие вышло коротким и почти напряжённым. — Дорогая, ты же знаешь, мы здесь гости. Наше имя — всё, что у нас осталось. Наш долг — не только заслужить доверие Леди Галадриэль, но и не посрамить память о нашем Доме. — Прости, нанэт. Я понимаю, — прошептала Эариэль, ласково прильнув к матери. Она понимала. Но понимание не утешало — лишь ложилось на плечи лишней тяжестью. Мать уже мягко отстранялась, снова возводя меж ними незримую стену. — Идём, завтрак ждёт, — уже обычным, ровным тоном произнесла Пелериен, направляясь в столовую. — Нам есть о чём поговорить. Завтрак проходил в тишине, которую нарушал лишь тихий звон серебра да щебет птиц за открытым окном. Менеланна, свежая и спокойная, как утренний цветок, уже сидела на своём месте. Её золотисто-каштановые волосы были искусно заплетены, а в карих глазах искрилось предвкушение. Она легко подносила ко рту ягоды, наслаждаясь их вкусом, словно не замечая тяжести, повисшей в воздухе. Эариэль же едва притрагивалась к еде. Ломтик хлеба казался ей каменным. Взгляд её блуждал по саду, но она не видела ни цветов, ни деревьев. Как? Как мне убедить её? Какие слова найти? — мысль билась в голове, словно пойманная птица. Разговор с Орофином оставил ей слабую, трепетную надежду — и теперь эта надежда оборачивалась пыткой ожидания. — Скоро Этуиль, — нарушила наконец тишину Пелериен. В её голосе, обычно ровном и прохладном, теперь звенело сдержанное волнение — та особая интонация, что всегда предвещала важные вести. — А это значит, что в Лориэн прибудут гости. Эариэль тут же напряглась. Пальцы её невольно сжались на ножке кубка. Любые гости, любые празднества были для неё не радостью, а очередным испытанием — напоминанием о том, что здесь они лишь тени на чужом пиру. Особенно когда мать произносила новости таким тоном. Менеланна же, напротив, вся подалась вперёд, отложив приборы. Лицо её озарилось неподдельным интересом. Для неё гости и праздники были обещанием музыки и света, драгоценной отдушиной в их тихой жизни изгнанниц. — Сам король Трандуил с сыном в этот раз посетят Золотой Лес, — произнесла Пелериен будто невзначай, не отрывая взгляда от танца листьев в саду. Но за этой небрежностью пряталась хорошо обдуманная игра. Эариэль уже видела, как мать расставляет фигуры, — и понимала, что следующий ход за ней. Она молчала, упрямо глядя в свой кубок, будто на тёмном дне могла прочесть, к чему всё это клонит. Пелериен на мгновение замолчала. Затем её карие глаза медленно, с выверенной точностью, остановились на старшей дочери. — Ты ведь знаешь, что Этуиль — особое время, тем более для юных эллет. Для иных он становится началом новой жизни, — она перевела взгляд на Менеланну, и суровое лицо её на миг смягчилось почти забытой материнской нежностью. Младшая дочь зарделась от этого взгляда; её обручение с Айноном, знатным купцом, было почти решённым делом. — А для других… — Пелериен снова посмотрела на Эариэль, и в голосе её появилась сталь. — Для других он дарует надежду на эту самую новую жизнь. Ты слушаешь меня, Эариэль? — Разумеется, нана, я вся во внимании, — нарочито скучающим тоном протянула Эариэль, медленно заправляя прядь белоснежных волос за ухо. Этот жест, исполненный показного безразличия, был её единственным маленьким бунтом. Внутри же всё сжалось в тугой узел. — Вот и прекрасно. Ибо то, что я скажу, касается тебя напрямую. — Голос Пелериен стал твёрже, в нём больше не было и намёка на светскую беседу. — Ты старшая дочь, наследница Симрилона. И твой долг — думать о будущем нашего дома, что жив лишь покуда живы мы. Я думаю, не лишним будет устроить твою встречу с Леголасом, сыном Трандуила. Король Чернолесья всегда был добрым другом твоему отцу. Кто знает — быть может, сын владыки будет очарован тобой. Очарован… — мысль отозвалась тихим, ядовитым эхом. Щёки залило жаром, но это был жар не девичьего смущения, а стыда и гнева. Она подняла на мать взгляд, но та его не заметила, увлечённая собственными планами. Ах, нана, чем же ты собираешься очаровать владыку Трандуила? — обожгло изнутри. Какие дары ты пообещала ему за этот союз? Последние крохи нашего достоинства? Или те земли, что существуют теперь лишь в памяти да на старых картах? Земли, что принадлежали моему отцу… Она молчала, глядя на мать, и лицо её застыло вежливой маской. А под нею всё кипело. Чувство, будто её снова загнали в ловушку, мешалось с острой, почти физической дурнотой. Её свобода, её сердце — всё превращалось в товар, в разменную монету в игре, которую вела её мать. С тех пор как они прибыли в Лориэн, многие молодые галадрим искали её внимания, предлагая стихи и восхищённые взгляды. Это было наивно, порой неловко, но искренне. Ни один не задел в ней ничего живого — но ни один и не пытался её купить. Ей хотелось встать и молча уйти, оставив мать наедине с её планами и амбициями, демонстративно разорвав незримую нить, которой её привязывали — пусть и к принцу. Но она лишь медленно подняла на мать глаза, спрятавшись за прежней учтивостью. — Нанэт, знакомство с принцем Чернолесья, — произнесла она, тщательно выговаривая каждое слово, — это, разумеется, великая честь. Она помедлила. Пелериен смотрела на неё с холодноватой печалью, ожидая продолжения. Слова дочери звучали гладко, но в них не было и тени искренности. — Но достойна ли я такой чести? — закончила Эариэль, и эта фраза, полная показного смирения, была её последним, отчаянным уколом — маленькой горькой местью. Пелериен на мгновение замолчала; её холодные карие глаза, казалось, заглянули прямо в душу дочери, без труда разгадав этот жалкий бунт. — Решать, достойна ли ты, будет принц, Эариэль. А твой долг — предоставить ему эту возможность. После этих слов воздух в столовой словно зазвенел от невысказанного. Эариэль опустила взгляд — побеждённая. Прикрыла глаза, пряча бурю внутри. Нужно лишь вытерпеть. Просто знакомство, ни к чему не обязывающее, — почти без надежды успокаивала она себя. Просидев за столом ещё несколько долгих минут, Эариэль поднялась. — Нана, с твоего позволения, я пойду. Я обещала помочь в садах с лилиями Владычицы, — произнесла она, ухватившись за первую благовидную отговорку. Пелериен лишь молча кивнула, даже не повернув головы.

* * *

Когда шаги старшей дочери затихли в коридоре, Пелериен устало прикрыла лицо руками. Тишина давила. Как объяснить этой упрямой, гордой девочке, так похожей на отца, что мир — не песня и не легенда? Он жесток. Пелериен видела, как он рушится: как гаснут великие дома, как благороднейшие из эльфов становятся безымянными изгнанниками. Девочка этого не понимает. Не знает вкуса пепла на губах, когда смотришь на руины родного дома. И она, Пелериен, сделает всё, чтобы её дочери никогда этого не узнали. Любовь? Чувства? Роскошь мирного времени. А их время — сумерки. Сейчас имеет значение одно: прочный союз, надёжная стена, за которой можно переждать грядущую ночь. Даже если эту стену придётся возводить из обмана и притворства. Эта забота была её правдой — её единственной формой любви. — Ты ведь не думаешь, что она и впрямь пошла в Сад? — тихий, почти испуганный голос Менеланны вывел её из оцепенения. Пелериен опустила руки и медленно посмотрела на младшую дочь. — …она ведь опять пойдёт к тому стражу, к Орофину. Они почти каждый день вместе… — Менеланна запнулась под тяжёлым взглядом матери. — Эллет, с которыми я вышиваю, уже шепчутся об этом. Говорят… — Довольно, — оборвала её Пелериен. Голос её не был громким, но в нём была такая тяжесть, что Менеланна вздрогнула. — Меня утомляют слухи и праздные разговоры в этом Лесу. Особенно когда ты сама же их мне и приносишь, подражая придворным девицам. Ступай. Мне нужно побыть одной. Менеланна, побледнев, безмолвно поднялась и поспешила выйти, оставив мать наедине с тревогами, что стали лишь острее.