Звёзды над пепелищем

Месяц Рингир, год 2849 Третьей Эпохи Утро пришло в Лориэн молчаливым холодом. В воздухе звенел глубокий мороз, в который тишина становится особенно плотной, почти осязаемой, а каждый лист на ветвях мэллирн, очерченный тонким белым контуром инея, казался застывшим навеки. Не было движения. Не было даже привычного шёпота деревьев — словно Лес затаил дыхание. Эариэль почувствовала это ещё до того, как открыла глаза. Необычная, давящая тишина проникла в её покои, вытеснив остатки сна. Воздух в комнате был тонким и колким; первый вдох после пробуждения отозвался в лёгких неприятной царапиной. Она села на постели и прислушалась, но не услышала ничего, кроме стука собственного сердца. Эта неподвижность мира за окном не была мирной. В ней сквозило дурное предзнаменование, сродни тому внезапному затишью в лесу, когда зверь чует хищника, но ещё не видит его тени. Что-то было не так. Мир замер в ожидании, и Эариэль отчего-то знала, что это ожидание не сулит ничего хорошего. Эариэль покинула свои покои до того, как первые лучи коснулись кружева инея на ветвях. Она шла по пустым коридорам, и шаги её были беззвучны. Каждый из них был бегством. Неделя прошла с того зимнего праздника, но ничего не изменилось — и в то же время изменилось всё. Она бежала от тишины своей комнаты, где на кресле всё ещё висело то белое, холодное платье — теперь уже не обещание, а молчаливый укор, напоминание о битве, которую она вроде бы не проиграла, но так и не выиграла. Бежала от гнетущего молчания матери; после праздника они обменивались лишь ничего не значащими фразами, и эта вежливая пустота была страшнее любых ультиматумов. Эариэль не знала, что таит в себе эта тишина: смирение или затишье перед новой, более изощрённой атакой. Хрупкий, тайный союз с Леголасом, даровавший ей глоток свободы, мог оказаться лишь короткой отсрочкой. Она бежала от своего отражения в тёмных окнах, где видела не победительницу, а заложницу, ждущую следующего хода в чужой игре. Ноги сами несли её знакомой тропой, мимо заснувших садов, к той уединённой беседке у Лин-а-Динен{?}[Лин-а-Динен — название ручья на синдарине, от *lin* («песнь, мелодия») и *dínen* («тихий, молчаливый»): «Песнь Тишины», «Мелодия Молчания». Имя подчёркивает уединённость места, где единственная музыка — тихий говор воды.], Ручья Молчания, где вечный говор воды звучал куда честнее любых эльфийских речей. Это место стало её тайной. Единственной точкой в сияющем мире, где она не чувствовала себя подделкой, сотканной из долга и чужих ожиданий. Она искала лишь тишины и уединения, надеясь, что ровный плеск воды убаюкает глухую, ноющую тревогу внутри. Она ошиблась, думая, что будет одна. При виде его фигуры, сидевшей на их привычном месте у ручья, что-то внутри неё, до этого застывшее и холодное, как иней на ветвях, вдруг оттаяло. Это было похоже на тихий, почти беззвучный вздох облегчения, на короткую, невольную улыбку, что тут же исчезла с её губ. Она не ждала его здесь, но его присутствие казалось единственно правильным и естественным в это холодное, безжизненное утро. Орофин сидел на краю каменной скамьи, склонившись над работой, и казался неотличимым от утренних теней. Рядом с ним, на куске мягкой кожи, были разложены инструменты: тонкий нож, мотки просмолённой тетивы и её лук из тисового дерева. Он был так поглощён занятием, что не услышал её бесшумного приближения, и это подарило Эариэль короткое, украденное мгновение — возможность просто смотреть. Его светлые волосы, чуть растрёпанные ночным ветром на дозоре, ловили рассеянный свет, и были они цвета не лунного серебра и не закатного золота, а старого мёда и сухой осенней травы. Плечи его были расслаблены, но в каждом выверенном движении рук, осторожно наматывающих шёлковую нить на древко стрелы, сквозила не столько сила воина, сколько сосредоточенная мягкость мастера. Он был воплощением покоя. Того самого покоя, которого она так отчаянно жаждала и которого боялась больше всего. Она сделала шаг, и сухой лист хрустнул под её ногой. Орофин не вздрогнул. Лишь медленно поднял голову и обернулся. В его серо-голубых, как утренний туман над рекой, глазах не было удивления — только тихое узнавание, будто он всегда знал, что она придёт. — Рано ты сегодня, — голос его был немного хриплым после ночи, низким и ровным, и идеально вплетался в несмолкаемую музыку ручья. Он чуть сдвинулся, молча уступая ей место на холодной скамье. Эариэль не села. Она подошла ближе, остановившись в шаге от него, и взгляд её был прикован то к его рукам, то к гладкому дереву лука у его ног. — Думала, ты отдыхаешь после дозора. — Рукам всегда нужна работа, иначе голова начинает думать… — он осёкся на полуслове. Пальцы, до этого двигавшиеся уверенно и плавно, на мгновение замерли над стрелой. Лёгкая, почти незаметная тень прошла по его лицу, погасив свет в глазах и углубив складки у губ. Это длилось не дольше удара сердца, но Эариэль увидела. Она замечала такое и раньше. Всё чаще после возвращения с северных и восточных рубежей в нём проступала эта новая, глухая усталость, что шла не от тела. Это была тень тех самых границ, которую он приносил с собой, тень выжженных земель и тревожных ночей. — …о лишнем, — закончил он так же ровно, как начал, и пальцы его снова пришли в движение, ловко обвивая нитью оперение. Он словно заставил себя вернуться к этому простому, понятному делу, вытесняя непрошеные мысли. — Вот и пришёл сюда. Здесь думается легче. Именно поэтому пришла сюда и она. Простая фраза, сказанная без всякого умысла, отозвалась уколом странной, почти горькой нежности. Он был единственным в этом Лесу, кто, казалось, понимал её без слов, кто дышал с ней одним воздухом, наполненным одними и теми же тревогами. Волна тепла, такая непривычная и сильная, поднялась из самой глубины души, угрожая растопить лёд, которым она так старательно сковывала своё сердце. В этом не было ни трепетного восхищения, какое она когда-то питала к Халдиру, глядя на него снизу вверх, как на недосягаемый идеал, ни жгучей, иссушающей страсти из легенд. Было иное — тихое, глубокое чувство возвращения домой. Туда, где её видели настоящей. Израненной. Упрямой. Но настоящей. «Иллюзия», — тут же прошептал в ответ холодный, трезвый голос, верный страж её отчаяния. «Это лишь короткое мгновение, за которое ты отчаянно цепляешься. Оно растает, едва ты переступишь порог дворца. Разобьётся о первое же молчание матери. Этот покой — не твой. Ты здесь гостья. И в его жизни тоже». Мысли эти были как яд, и, чтобы не дать ему отравить этот миг, Эариэль невольно сжала руки в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони. Острая, настоящая боль на мгновение приглушила боль внутреннюю. Но он увидел. Орофин всегда видел слишком много. Он как раз заканчивал обмотку стрелы, но пальцы его замерли, не довершив последнего витка. Он поднял на неё глаза. Во взгляде не было праздного любопытства — лишь тихое, обеспокоенное внимание. — Что-то не так? — мягко спросил он, и голос его был достаточно низок, чтобы не нарушить хрупкой тишины утра. Эариэль лишь покачала головой, не в силах ни солгать, ни сказать правду. Она сделала шаг и тихо опустилась на холодный камень рядом с ним, но не слишком близко, оставляя между ними пространство, наполненное этим утренним молчанием. Она обхватила колени руками и стала смотреть на его руки. Он, поняв её без слов, больше не спрашивал — просто вернулся к работе. Так они сидели какое-то время. Воздух был неподвижен. Единственными звуками были ровное журчание ручья и почти неслышный шорох шёлковой нити, ложившейся виток за витком на древко стрелы. Эариэль следила за его уверенными, точными движениями. Эта простая, осмысленная работа успокаивала. В ней не было лжи, не было скрытых мотивов — лишь дерево, перо и твёрдая рука. Здесь, в этой тишине, рядом с ним, она на несколько мгновений забывала о той другой Эариэль, которую ждали во дворце, — той, чьи руки должны были держать не лук, а пяльцы для вышивания. Внутренний холод, сковывавший её с самого пробуждения, начал понемногу отступать под действием этого спокойного, разделённого одиночества. И когда тишина перестала быть напряжённой, став почти уютной, она наконец заговорила, нарушив лишь мерный шёпот ручья. — Как… как там? На границе? Вопрос прозвучал негромко, почти нерешительно, и от этой неловкости казался ещё искреннее. Она не подняла на него взгляда, продолжая смотреть на его руки, будто задала этот вопрос не ему, а самой себе. Он медленно отложил стрелу, словно её вес вдруг стал неподъёмным. Орофин ответил не сразу, глядя в тёмную, быструю воду, и на лице его проступила такая глубокая усталость, что Эариэль невольно сжалась. Это была не просто усталость бессонных ночей. Это было нечто иное, глубже. — Худо там, Эариэль, — наконец произнёс он, и голос его, обычно ясный и ровный, стал глухим и шершавым, словно старое, иссечённое ветрами дерево. — Худо, как не бывало с давних пор. Тень из Дол Гулдура больше не таится — она дотянулась до наших земель. Мы нашли селение лесорубов на опушке. Лишь пепел и почерневшие камни. И тишина… мёртвая тишина, от которой стынет в жилах кровь, ибо даже ветер боялся в ней стонать. — Он умолк, и желваки перекатились под его кожей. — Орки ныне не только убивают в слепой ярости. Они тащат в свои норы. Мы нашли след, что вёл от околицы прочь, и рядом с ним, в грязи… крохотный башмачок. Он резко провёл рукой по лицу, закрыв глаза на долгий, мучительный миг. Жест этот был так полон сдерживаемой муки, что Эариэль ощутила, как ледяное дыхание страха коснулось её собственного сердца. — Их злоба обрела разум, — с отвращением продолжил он. — Они оставляют поганые знаки, отравляют источники водой из гибельных топей, оскверняют рощи. Им мало отнять жизнь — они жаждут вытравить из самой земли всякую память о ней, оставить после себя лишь гниль и скорбь. Злая и древняя воля ведёт их и упивается каждым новым шрамом на теле мира. А мы… — в голосе его прозвучала безнадёжная горечь воина, пришедшего на давно остывшее пепелище, — мы всегда приходим слишком поздно. Нам остаётся лишь предавать земле тех, чьи песни умолкли, да утирать слёзы тем, кто уже никогда не будет смеяться. Его взгляд, обращённый в никуда, стал тусклым и отрешённым. — И порой почти невыносимо становится, — выдохнул он, и слова его были не громче шелеста сухой листвы. — Идти по земле и чувствовать, как она корчится в безмолвной муке. Она… она больна. Смертельно больна. В тот самый миг, когда он произнёс это, простое серебряное кольцо с тусклым зелёным камнем на её пальце — кольцо, которое отец вложил ей в ладонь в ту последнюю ночь, — обожгло ей кожу. Это была не вспышка пламени, а резкий, ледяной укол, пронзивший её до самой кости, — молния холода, от которой она тихо ахнула и судорожно сжала руку. Боль была острой, почти телесной, но тут же угасла, оставив лишь звенящий след. Она испуганно посмотрела на свою руку. Кольцо было прежним, холодным на утреннем воздухе. Но что-то изменилось. Словно этот ледяной укол пробудил в ней новое, прежде спавшее чутьё. — …а единственное лекарство, что мы можем ей предложить, — холодная сталь. А сталь, Эариэль… сталь — это лишь ещё одна рана. Но теперь она не просто слышала его слова. Она чувствовала их. Тупая, глубокая тоска больной земли, о которой он говорил, перестала быть просто образом — она стала её собственной, личной болью, что ныла где-то глубоко под рёбрами. Печаль Орофина, его бессильная горечь больше не были чем-то внешним; они отозвались в её душе таким пронзительным, горьким эхом, что на глаза навернулись слёзы. Это было странно, необъяснимо и страшно. Она спешно отвернулась, чтобы он не увидел её лица, списывая этот внезапный приступ отчаяния на усталость, на слишком живое воображение. Но в глубине души знала — это было иное. То, чего она не понимала и что пугало её до дрожи. Они долго молчали. Журчание ручья, казалось, пыталось смыть тяжесть его слов, но не могло. Наконец Орофин поднял на неё глаза, и в них была бездонная печаль. — Как бы я хотел, чтобы эта зима длилась вечно, — тихо произнёс он, и голос его был полон такой неприкрытой тоски, что у Эариэль сжалось сердце. — Чтобы можно было просто сидеть здесь, чинить стрелы и слушать воду, делая вид, что за стенами Леса — мир и покой. Но тьма не ждёт. Боюсь, весна принесёт нам не только пробуждение лесов. Она принесёт войну. Слово «война», произнесённое им так просто и буднично, ударило по ней не как поминальный колокол, а как глухой толчок в грудь, выбивающий воздух. Оно было не просто словом. Оно было запахом — запахом пыли, пота и страха. Оно было звуком — ударами железа о камень где-то там, наверху. Оно было ощущением — холодной дрожью каменных плит под её ногами. Хрупкий покой, который она так старательно лелеяла этим утром, рухнул, рассыпаясь в прах. Стены беседки вдруг показались ей стенами подвала. Прохладный воздух стал спёртым и тесным. И она снова была там. Маленькая, беспомощная, запертая внутри, пока снаружи рушился её мир, а она могла лишь слушать, как он умирает. Слова Орофина не предсказали будущее. Они вернули ей её прошлое — самое страшное, от чего она бежала, — и напомнили, что от него не убежать. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в никуда, пока он молча заканчивал работу. Когда последняя стрела легла в колчан, Орофин поднялся. Он постоял мгновение, глядя на неё, и во взгляде его смешались тревога и какая-то горькая решимость. Он протянул ей лук. — Возьми. Он тебя не подведёт. Их пальцы соприкоснулись, когда она брала оружие. Его ладонь была тёплой и загрубевшей от мозолей — рука воина. Её рука была ледяной, как камень, на котором они сидели. Орофин на долю секунды задержал её пальцы, и хватка его стала чуть крепче. Эариэль подняла на него глаза и увидела в них то, чего не было прежде: глубокую, почти отцовскую скорбь. В этот миг он видел перед собою не просто дочь павшего Владыки Нинглориэна, не своевольную деву, что искала силы в стали. Он видел хрупкий росток, пробивающийся к свету на краю надвигающейся бури — войны, что не щадит ни цветка, ни камня. И тисовый лук в её руках вдруг показался ему и слишком слабой защитой от мрака, и горьким клеймом, метившим её для того мира боли и скорби, из которого он только что вернулся. Она резко отняла руку, словно обожглась не его теплом, а его безмолвным страхом за неё. — Спасибо, — прошептала она, опуская взгляд. Они посидели ещё немного. Солнце неохотно поднималось выше, разливая по застывшему лесу блёклый, разбавленный дымкой свет. Оно не грело. Его лучи, пробиваясь сквозь золотые, схваченные инеем кроны мэллирн, лишь заставляли иней на ветвях вспыхивать мириадами холодных, колких искр. Весь мир сиял слепящей, безрадостной красотой — красотой льда и замёрзшего стекла. Эариэль первая нарушила молчание. Она поднялась, отряхивая платье. — Мне пора, — сказала она, и в голосе её не было жизни. — Мать будет ждать. Орофин лишь молча кивнул. Он смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом тропы, и ещё долго сидел один, слушая, как журчит ручей, и чувствуя, как утренний холод пробирается всё глубже — прямо в сердце. Путь от Лин-а-Динен, Ручья Молчания, обратно к таланам Карас Галадона ощущался как переход между сном и явью. Там, у тихой воды, мир был прост и остр, как осколок кремня: холодный воздух, въедливый запах мокрой земли и горькая правда в голосе Орофина. Здесь же, едва её стопы коснулись витых мостов Золотого Леса, её снова объяло нетленное спокойствие — мир вечного полудня, чья безупречная тишина теперь казалась ей тягучим, золотистым сном, от которого давно пора пробудиться. Мимо неё бесшумно скользили эльфы, лица их были гладки и безмятежны, как речная вода в безветренный день. Она видела дам в платьях цвета утренней зари, обсуждавших узоры для новой вышивки; видела придворных, чьи лбы были озабоченно нахмурены мыслями о придворных церемониях да торговых грамотах — но не о том, что творится на дальних рубежах. И, идя среди них, Эариэль остро, до боли, чувствовала себя чужой. Она больше не принадлежала этому миру сияющего покоя, но ещё не имела права назвать своим тот, другой, тревожный мир за границами. Она была нигде — в холодном, пустом пространстве между красивой ложью и безжалостной правдой. От этого каждый вежливый кивок, каждое спокойное лицо ранили её сильнее прямого упрёка. В ней поднималась не злость, а глухая, тянущая боль — не за себя, а за них, за их хрупкое, оберегаемое неведение. И вместе с болью приходило смутное, почти неосознанное желание. Не обнажить меч, не бросить вызов. А просто протянуть руку и коснуться этой сияющей иллюзии, заставить её почувствовать ту же холодную дрожь раненой земли, что теперь жила в ней самой. Желание не разрушить их прекрасный сон, а тихо прошептать: «Проснитесь. Проснитесь, пока не стало слишком поздно». Она проскользнула в их покои тенью, надеясь, что мать и сестра ещё не покинули своих комнат. Первым делом — избавиться от лука. Она быстро прошла в свою спальню, привычным движением спрятала оружие и колчан в глубокой нише за тяжёлым гобеленом, где они хранились с самого первого дня её тайных тренировок. Провела рукой по волосам, пытаясь придать им хоть какой-то порядок, разгладила складки на простом домашнем платье. На мгновение замерла, прислушиваясь. Тишина. Возможно, ей повезло. Она вышла в общую гостиную, намереваясь взять книгу и сделать вид, что всё утро провела за чтением. Но она опоздала. Пелериен сидела в высоком резном кресле у остывшего камина, закинув ногу на ногу так, что подол её тёмно-синего бархатного платья приоткрыл кончик изящной туфли. Она не шила, и книга на столике рядом была закрыта. В тонких, аристократических пальцах она держала бокал, но не пила — лишь медленно, завораживающе вращала его, заставляя тёмный, рубиновый отблеск вина плясать по серебряным стенкам. Она ждала. Её тёмно-каштановые, с первыми, едва заметными нитями серебра на висках волосы были собраны в гладкий, безупречный узел. Вся её поза была воплощением ледяной, отстранённой власти, что пугала Эариэль куда больше открытого гнева. Когда дочь бесшумно вошла, Пелериен не повернула головы. Она лишь остановила вращение бокала и медленно подняла на неё глаза. В её тёмных карих глазах, что в этот миг казались почти чёрными, не было тепла — лишь холодная, оценивающая строгость и та особая, тяжёлая глубина, какая бывает у тех, кто слишком много видел и слишком многое потерял. Тонкие брови были сведены в едва заметную линию неодобрения, губы плотно сжаты. — Ты выглядишь так, словно долго была на ветру, — ровным, лишённым всякого чувства голосом произнесла Пелериен. — Щёки раскраснелись. Эариэль почувствовала, как кровь, и без того прилившая к лицу от утреннего мороза, вспыхнула ещё ярче от лжи, которую она собиралась произнести. — Я была в садах, нана. Ночью плохо спалось, решила прогуляться. — В садах, — повторила Пелериен, и это не было вопросом. Это было взвешивание её слов на невидимых весах, и Эариэль знала, что они оказались слишком лёгкими. — Странно. Менеланна только что вернулась из садов. Она тебя не видела. Ловушка захлопнулась. Тихая, вежливая, но оттого не менее смертоносная. Эариэль молчала. Любое слово было бы сейчас ещё одной неуклюжей ложью, что лишь глубже бы её запутала. Пелериен медленно поднялась с кресла. Маска спокойствия всё ещё была на её лице, но Эариэль увидела, как в глубине тёмных глаз что-то изменилось. Появился холодный, жёсткий блеск, не предвещавший ничего хорошего. — Неделю назад ты стояла рядом с принцем Леголасом. С наследником одного из величайших Домов, что ещё остались в этом угасающем мире, — начала Пелериен, и голос её был ровным, отточенным, как лезвие кинжала. — Я смотрела на тебя и почти поверила, что ты наконец поняла свой долг. Что ты готова стать той, кем должна. Она сделала паузу, и взгляд её впился в Эариэль, требуя внимания. — А потом я видела, как ты танцевала с простым стражем. Видела твоё лицо… там, рядом с ним. Я не слепа, Эариэль. — Орофин — мой друг, — вырвалось у Эариэль, хотя она и не собиралась ничего говорить. Она почувствовала необходимость защитить его имя, защитить то единственное чистое и настоящее, что у неё было. — Он единственный… — Замолчи! — голос Пелериен ударил, как хлыст, оборвав её на полуслове. Она сделала шаг вперёд, и теперь в голосе её звенела холодная сталь. — Друг? В нашем положении у нас нет друзей! Есть лишь ступени, что ведут вверх, или бездна, что зовёт вниз. Он, — она выплюнула это слово, словно оно было горьким, — из тех, чей род исстари служит, а не правит. Им не место даже в тени тех, в чьих жилах течёт кровь Владык. А ты привечаешь его на глазах у всех, даря ему улыбки, что по праву принадлежат иным. Она впилась в дочь взглядом, полным ледяного презрения. — Думаешь, я не замечаю твоих исчезновений по утрам? Твоих синяков, что ты прячешь под длинными рукавами? Этой твоей новой, грубой осанки воина? Ты позоришь не только себя — ты позоришь память своего отца. Он был Владыкой, чьё слово было законом, а не лесной бродяжкой, забывшей о своём долге! Каждое слово было выверено. Каждое било точно в цель. Раньше Эариэль либо взорвалась бы в ответ, либо замкнулась, отдав матери поле боя. Но не сегодня. Рассказ Орофина о настоящей войне, о настоящей боли выжег в ней способность к этим пустым ссорам. Всё это казалось теперь таким мелким, таким ничтожным. — Мой долг — не в этом, нана, — ответила Эариэль. Голос её был тих, почти лишён чувства, но в нём звучала холодная, несокрушимая твёрдость камня. Она смотрела прямо на мать — без вызова, но и без страха. Именно это спокойствие сломало ледяную выдержку Пелериен. Яростный крик можно было подавить властью. На слёзы — не обращать внимания. Но эта тихая, взрослая уверенность была ей незнакома и неподвластна. Маска на её лице дрогнула, и на миг сквозь неё проступило нечто уродливое — искажённое гневом и паникой лицо. Эариэль впервые ясно увидела: за гневом матери прятался страх. Животный, цепкий страх загнанного в угол существа, что вот-вот потеряет последнюю власть. — Твой долг в том, чтобы исполнять мою волю! — выкрикнула Пелериен, и голос её сорвался, утратив аристократическую ровность. — Твои детские игры закончились! Она сделала шаг ближе, и голос её, только что звеневший гневом, упал до тихого, ядовитого шёпота. — Твой отец погиб, защищая наш дом. Он отдал жизнь за то, чтобы у Нинглориэна было будущее. А ты… ты готова растоптать его жертву ради прогулок с простым стражем? Думаешь, он желал бы, чтобы его наследие обратилось в пыль и тихие воспоминания в этом лесу? Она впилась в Эариэль взглядом, и в глазах её больше не было гнева — лишь холодный, расчётливый блеск. — У нас есть шанс, Эариэль. Единственный. Король Трандуил могуществен. Союз с его Домом — не моя прихоть. Это путь к возрождению всего, что мы потеряли. Путь к тому, чтобы вернуть наши земли. Если ты станешь частью их семьи, мы вернём себе дом. Мы вернём себе честь. — Она сделала последнюю, самую короткую паузу, нанося решающий удар. — А если откажешься… что ж. Тогда знай: это ты позволила последнему камню Нинглориэна осыпаться в прах. Ты, а не орки, закончишь то, что они начали в ту ночь. Ты предашь его. И будешь жить с этим до конца своих дней. Мать вышла и тихо прикрыла за собой дверь. Эариэль осталась стоять посреди комнаты, в наступившей тишине. Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как холод расползается по телу от самого сердца. Слова матери не кричали — они просто остались в воздухе, впитавшись в стены, в мебель, во всё вокруг. Она больше не могла здесь дышать. Она медленно опустила взгляд на свои руки. Те самые, что, по словам матери, должны были всё разрушить. Она разжала кулаки. Ладони были влажными, на них остались красные полумесяцы от собственных ногтей. Она вдруг поняла, что мать не отступит. Это был не просто гнев. Это была её правда — единственная правда, выкованная из страха и потерь. И Эариэль знала: у неё нет сил бороться с этой правдой день за днём. Подчинение казалось немыслимым. Открытый бунт здесь, в Карас Галадоне, — бессмысленным. Она чувствовала себя запертой. И в этот миг, в тихой комнате, мысль, что прежде была лишь смутным, тревожным ощущением, стала единственно ясной и возможной. Бежать.