Звёзды над пепелищем

Утро пришло в Лориэн молчаливым холодом. В воздухе звенел глубокий мороз, в который тишина становится особенно плотной, почти осязаемой, а каждый лист на ветвях мэллирн, очерченный тонким белым контуром инея, казался застывшим навеки. Не было движения. Не было даже привычного шепота деревьев, словно Лес затаил дыхание. Эариэль почувствовала это еще до того, как открыла глаза. Необычная, давящая тишина проникла в ее покои, вытеснив остатки сна. Воздух в комнате был тонким и колким; первый вдох после пробуждения отозвался в легких неприятной царапиной. Она села на постели и прислушалась, но не услышала ничего, кроме стука собственного сердца. Эта неподвижность мира за окном не была мирной. В ней сквозило дурное предзнаменование, сродни тому внезапному затишью в лесу, когда зверь чует хищника, но еще не видит его тени. Что-то было не так. Мир замер в ожидании, и Эариэль отчего-то знала, что это ожидание не сулит ничего хорошего. Эариэль покинула свои покои до того, как первые лучи коснулись кружева инея на ветвях. Она шла по пустым коридорам, и шаги ее были беззвучны. Каждый из них был бегством. Неделя прошла с того зимнего праздника, но ничего не изменилось, и в то же время изменилось всё. Она бежала от тишины своей комнаты, где на кресле все еще висело то белое, холодное платье — теперь уже не обещание, а молчаливый укор, напоминание о битве, которую она вроде бы не проиграла, но так и не выиграла. Бежала от гнетущего молчания матери; после праздника они обменивались лишь ничего не значащими фразами, и эта вежливая пустота была страшнее любых ультиматумов. Эариэль не знала, что таит в себе эта тишина: смирение, или затишье перед новой, более изощренной атакой. Этот хрупкий, тайный союз с Леголасом, даровавший ей глоток свободы, мог оказаться лишь короткой отсрочкой. Она бежала от своего отражения в темных окнах, где видела не победительницу, а лишь заложницу, ждущую следующего хода в чужой игре. Ноги сами несли ее знакомой тропой, мимо заснувших садов, к той уединенной беседке у Малого ручья, где вечный говор воды звучал куда честнее любых эльфийских речей. Это место стало ее тайной. Единственной точкой в этом сияющем мире, где она не чувствовала себя подделкой, сотканной из долга и чужих ожиданий. Она искала лишь тишины и уединения, надеясь, что ровный плеск воды убаюкает глухую, ноющую тревогу внутри. Она ошиблась, думая, что будет одна. При виде его фигуры, сидевшей на их привычном месте у ручья, что-то внутри нее, до этого застывшее и холодное, как иней на ветвях, вдруг оттаяло. Это было похоже на тихий, почти беззвучный вздох облегчения, на короткую, невольную улыбку, которая тут же исчезла с ее губ. Она не ждала его здесь, но его присутствие казалось единственно правильным и естественным в этом холодном безжизненном утре. Орофин сидел на краю каменной скамьи, склонившись над работой, и казался неотличимым от утренних теней. Рядом с ним, на куске мягкой кожи, были разложены инструменты: тонкий нож, мотки просмоленной тетивы и ее лук из тисового дерева. Он был так поглощен своим занятием, что не услышал ее бесшумного приближения, и это подарило Эариэль короткое, украденное мгновение — возможность просто смотреть. Его светлые волосы, чуть растрепанные ночным ветром на дозоре, ловили рассеянный свет, и они были цвета не лунного серебра или закатного золота, а старого меда и сухой осенней травы. Плечи его были расслаблены, но в каждом выверенном движении рук, осторожно наматывающих шелковую нить на древко стрелы, сквозила не столько сила воина, сколько сосредоточенная мягкость мастера. Он был воплощением покоя. Того самого покоя, которого она так отчаянно жаждала и которого боялась больше всего. Она сделала шаг, и сухой лист хрустнул под ее ногой. Орофин не вздрогнул. Лишь медленно поднял голову и обернулся. В его серых, как утренний туман над рекой, глазах не было удивления. Только тихое узнавание, будто он всегда знал, что она придет. — Рано ты сегодня, — его голос был немного хриплым после ночи, низким и ровным, и он идеально вплетался в несмолкаемую музыку ручья. Он чуть сдвинулся, молчаливо уступая ей место на холодной скамье. Эариэль не села. Она подошла ближе, остановившись в шаге от него, и ее взгляд был прикован то к его рукам, то к гладкому дереву лука, лежавшему у его ног. — Думала, ты отдыхаешь после дозора. — Рукам всегда нужна работа, иначе голова начинает думать... — он осекся на полуслове. Его пальцы, до этого двигавшиеся уверенно и плавно, на мгновение замерли над стрелой. Легкая, почти незаметная тень прошла по его лицу, погасив свет в глазах и углубив складки у губ. Это длилось не дольше удара сердца, но Эариэль увидела. Она видела такое и раньше. Все чаще после возвращения с северных и восточных рубежей она замечала в нем эту новую, глухую усталость, которая исходила не от тела. Это была тень тех самых границ, которую он приносил с собой, тень выжженных земель и тревожных ночей. — ...о лишнем, — закончил он так же ровно, как и начал, и его пальцы снова пришли в движение, ловко и быстро обвивая нитью оперение. Он словно заставил себя вернуться к этому простому, понятному занятию, вытесняя непрошеные мысли. — Вот и пришел сюда. Здесь думается легче. Именно поэтому и она пришла сюда. Эта простая фраза, сказанная без всякого умысла, отозвалась в ней уколом странной, почти горькой нежности. Он был единственным в этом Лесу, кто, казалось, понимал ее без слов, кто дышал с ней одним воздухом, наполненным одними и теми же тревогами. Волна тепла, такая непривычная и сильная, поднялась из самой глубины души, угрожая растопить лед, которым она так старательно сковывала свое сердце. Это не было трепетным восхищением, которое она когда-то чувствовала к Халдиру, глядя на него снизу вверх, как на недосягаемый идеал. И не было жгучей, иссушающей страстью из легенд. Это было иное. Тихое, глубокое чувство возвращения домой — туда, где ее видели настоящей. Израненной. Упрямой. Но настоящей. «Иллюзия», — тут же прошептал в ответ холодный, трезвый голос, верный страж ее отчаяния. «Это лишь короткое мгновение, за которое ты отчаянно цепляешься. Оно растает, как только ты переступишь порог дворца. Разобьется о первое же молчание матери. Этот покой — не твой. Ты здесь гостья. И в его жизни тоже». Мысли эти были как яд, и, чтобы не дать ему отравить этот миг, Эариэль невольно сжала руки в кулаки, так сильно, что ногти впились в ладони. Острая, настоящая боль на мгновение приглушила боль внутреннюю. Но он увидел. Орофин всегда видел слишком много. Он как раз заканчивал обмотку стрелы, но его пальцы замерли, не довершив последнего витка. Он поднял на нее глаза. Во взгляде его не было праздного любопытства, лишь тихое, обеспокоенное внимание. — Что-то не так? — мягко спросил он, его голос был достаточно низким, чтобы не нарушить хрупкой тишины утра. Эариэль лишь покачала головой, не в силах ни солгать, ни сказать правду. Она сделала шаг и тихо опустилась на холодный камень рядом с ним, но не слишком близко, оставляя между ними пространство, наполненное этим утренним молчанием. Она обхватила колени руками и стала смотреть на его руки. Он, поняв ее без слов, больше не спрашивал. Он просто вернулся к своей работе. Так они сидели какое-то время. Воздух был неподвижен. Единственными звуками были ровное журчание ручья и почти неслышный шорох шелковой нити, ложившейся виток за витком на древко стрелы. Эариэль следила за его уверенными, точными движениями. Эта простая, осмысленная работа успокаивала. В ней не было лжи, не было скрытых мотивов — лишь дерево, перо и твердая рука. Здесь, в этой тишине, рядом с ним, она на несколько мгновений забывала о той другой Эариэль, которую ждали во дворце — той, чьи руки должны были держать не лук, а пяльцы для вышивания. Внутренний холод, который сковывал ее с самого пробуждения, начал понемногу отступать под действием этого спокойного, разделенного одиночества. И когда тишина перестала быть напряженной, став почти уютной, она наконец заговорила, нарушив лишь мерный шепот ручья. — Как… как там? На границе? Вопрос прозвучал негромко, почти нерешительно, и от этой неловкости казался еще более искренним. Она не подняла на него взгляда, продолжая смотреть на его руки, словно задала этот вопрос не ему, а самой себе. Он медленно отложил стрелу, словно ее вес вдруг стал неподъемным. Орофин не сразу ответил, глядя в темную, быструю воду ручья, и на его лице проступила такая глубокая усталость, что Эариэль невольно сжалась. Это была не просто усталость бессонных ночей. Это было нечто иное, глубже. — Худо там, Эариэль, — наконец произнес он, и голос его, обычно ясный и ровный, стал глухим и шершавым, словно старое, иссеченное ветрами дерево. — Худо, как не бывало с давних пор. Тень из Дол Гулдура больше не таится; она протянула свою длинную длань к нашим землям. Мы нашли селение лесорубов на опушке. Лишь пепел и почерневшие камни. И тишина… мертвая тишина, от которой стынет в жилах кровь, ибо даже ветер боялся в ней стонать. — Он умолк, и желваки перекатились под его кожей. — Орки ныне не только убивают в своей слепой ярости. Они тащат в свои норы. Мы нашли след, что вел от околицы прочь, и рядом с ним, в грязи… крохотный башмачок. Он резко провел рукой по лицу, закрыв глаза на долгий, мучительный миг. Жест этот был столь полон сдерживаемой муки, что Эариэль ощутила, как ледяное дыхание страха коснулось ее собственного сердца. — Их злоба обрела разум, — с отвращением продолжил он. — Они оставляют за собой поганые знаки, отравляют источники водой из гибельных топей, оскверняют рощи. Им мало отнять жизнь — они жаждут вытравить из самой земли всякую память о ней, оставить после себя лишь гниль и скорбь. Злая и древняя воля направляет их, и упивается каждым новым шрамом на теле этого мира. А мы... — в его голове прозвучала безнадежная горечь воина, пришедшего на давно остывшее пепелище. — Мы всегда приходим слишком поздно. Нам остается лишь предавать земле тех, чьи песни умолкли, да утирать слезы тем, кто уже никогда не будет смеяться. Его взгляд, обращенный в никуда, стал тусклым и отрешенным. — И порой почти невыносимо становится, — выдохнул он, и слова его были не громче шелеста сухой листвы. — Идти по земле и чувствовать, как она корчится в безмолвной агонии. Она… она больна. Смертельно больна. В тот самый миг, когда он произнес это, простое серебряное кольцо с тусклым зеленым камнем на ее пальце — кольцо, которое отец вложил в ее ладонь в ту последнюю ночь, — обожгло ее кожу. Это была не вспышка пламени, а резкий, ледяной укол, пронзивший ее до самой кости — молния холода, что заставила ее тихо ахнуть и судорожно сжать руку. Боль была острой, почти физической, но тут же угасла, оставив после себя лишь звенящий след. Она испуганно посмотрела на свою руку. Кольцо было прежним, холодным на утреннем воздухе. Но что-то изменилось. Словно этот ледяной укол открыл в ней новый, неизведанный орган чувств. — ...а единственное лекарство, что мы можем ей предложить — это холодная сталь. А сталь, Эариэль... сталь — это лишь еще одна рана. Но теперь она не просто слышала его слова. Она чувствовала их. Тупая, глубокая тоска больной земли, о которой он говорил, перестала быть просто образом. Она стала ее собственной, личной болью, ноющей где-то глубоко под ребрами. Печаль Орофина, его бессильная горечь больше не были чем-то внешним; они отозвались в ее душе таким пронзительным, горьким эхом, что у нее на глаза навернулись слезы. Это было странно, иррационально и страшно. Она спешно отвернулась, чтобы он не увидел ее лица, списывая эту внезапную волну отчаяния на свою собственную усталость, на слишком живое воображение. Но в глубине души она знала — это было что-то иное. Что-то, чего она не понимала и что пугало ее до дрожи. Они долго молчали. Журчание ручья, казалось, пыталось смыть тяжесть его слов, но не могло. Наконец Орофин поднял на нее глаза, и в них была бездонная печаль. — Как бы я хотел, чтобы эта зима длилась вечно, — тихо произнес он, и голос его был полон такой неприкрытой тоски, что у Эариэль сжалось сердце. — Чтобы можно было просто сидеть здесь, чинить стрелы и слушать воду, делая вид, что за стенами Леса мир и покой. Но тьма не ждет. Боюсь, весна принесет нам не только пробуждение лесов. Она принесет войну. Слово «война», произнесенное им так просто и буднично, ударило по ней не как поминальный колокол, а как глухой толчок в грудь, выбивающий воздух. Оно было не просто словом. Оно было запахом. Запахом пыли, пота и страха. Оно было звуком. Ударами железа о камень где-то там, наверху. Оно было ощущением. Холодной дрожью каменных плит под ее ногами. Иллюзия хрупкого покоя, которую она так старательно лелеяла этим утром, рухнула, рассыпаясь в прах. Стены беседки вдруг показались ей стенами подвала. Прохладный воздух стал спертым и тесным. И она снова была там. Маленькая, беспомощная, запертая внутри, пока снаружи рушился ее мир, а она могла лишь слушать, как он умирает. Слова Орофина не предсказали будущее. Они вернули ей ее прошлое, самое страшное, от чего она бежала, и напомнили, что от него не убежать. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в никуда, пока он молча заканчивал свою работу. Когда последняя стрела легла в колчан, Орофин поднялся. Он постоял мгновение, глядя на нее, и во взгляде его смешались тревога и какая-то горькая решимость. Он протянул ей лук. — Возьми. Он тебя не подведет. Их пальцы соприкоснулись, когда она брала оружие. Его ладонь была теплой и загрубевшей от мозолей — рука воина. Ее рука была ледяной, как камень, на котором они сидели. Орофин на долю секунды задержал ее пальцы, его хватка стала чуть крепче. Эариэль подняла на него глаза и увидела в них то, чего не было прежде: глубокую, почти отцовскую скорбь. В этот миг он видел пред собою не просто дочь павшего Владыки Нинглориэна, не своевольную деву, что искала силы в стали. Он видел хрупкий росток, пробивающийся к свету на краю надвигающейся бури, войны, что не щадит ни цветка, ни камня. И этот тисовый лук в ее руках вдруг показался ему одновременно и слишком слабой защитой от надвигающегося мрака, и горестным клеймом, отмечающим ее для того мира боли и скорби, из которого он только что вернулся. Она резко отняла руку, словно обожглась не его теплом, а его безмолвным страхом за нее. — Спасибо, — прошептала она, опуская взгляд. Они посидели еще немного Солнце неохотно поднималось выше, разливая по застывшему лесу блеклый, разбавленный дымкой свет. Оно не грело. Его лучи, пробиваясь сквозь голые кроны мэллирн, лишь заставляли иней на ветвях вспыхивать мириадами холодных, колких искр. Весь мир сиял слепящей, безрадостной красотой — красотой льда и замерзшего стекла. Эариэль первая нарушила молчание. Она поднялась, отряхивая платье. — Мне пора, — сказала она, и в голосе ее не было жизни. — Мать будет ждать. Орофин лишь молча кивнул. Он смотрел ей вслед, пока ее фигура не скрылась за поворотом тропы, и еще долго сидел один, слушая, как журчит ручей, и чувствуя, как утренний холод пробирается все глубже, прямо в сердце. Путь от Лин-а-Динен, Ручья Молчания, обратно к таланам Карас Галадона ощущался как переход между сном и явью. Там, у тихой воды, мир был прост и остр, как осколок кремня: холодный воздух, въедливый запах мокрой земли и горькая правда в голосе Орофина. Здесь же, едва ее стопы коснулась витых мостов Золотого Леса, ее снова объяло нетленное спокойствие — мир вечного полудня, чья безупречная тишина теперь казалась ей тягучим, золотистым сном, от которого давно пора пробудиться. Мимо нее бесшумно скользили эльфы, их лица были гладки и безмятежны, как речная вода в безветренный день. Она видела дам в платьях цвета утренней зари, обсуждавших узоры для новой вышивки; видела придворных, чьи лбы были озабоченно нахмурены мыслями о протоколе или торговых грамотах — но не о том, что происходит на дальних рубежах. И, идя среди них, Эариэль остро, до боли, чувствовала себя чужой. Она больше не принадлежала этому миру сияющего покоя, но еще не имела права назвать своим тот, другой, тревожный мир за границами. Она была нигде — в холодном, пустом пространстве между красивой ложью и безжалостной правдой. От этого каждый вежливый кивок, каждое спокойное лицо ранили ее сильнее прямого упрека. В ней поднималась не злость, а глухая, тянущая боль — не за себя, а за них, за их хрупкое, оберегаемое неведение. И вместе с болью приходило смутное, почти неосознанное желание. Не обнажить меч, не бросить вызов. А просто протянуть руку и коснуться этой сияющей иллюзии, чтобы заставить ее почувствовать ту же холодную дрожь раненой земли, что теперь жила в ней самой. Желание не разрушить их прекрасный сон, а тихо прошептать: «Проснитесь. Проснитесь, пока не стало слишком поздно». Она проскользнула в их покои тенью, надеясь, что мать и сестра еще не покинули своих комнат. Первым делом — избавиться от лука. Она быстро прошла в свою спальню, привычным движением спрятала оружие и колчан в глубокой нише за тяжелым гобеленом, где они хранились с самого первого дня ее тайных тренировок. Она провела рукой по волосам, пытаясь придать им хоть какой-то порядок, разгладила складки на простом домашнем платье. На мгновение она замерла, прислушиваясь. Тишина. Возможно, ей повезло. Она вышла в общую гостиную, намереваясь взять книгу и сделать вид, что все утро провела за чтением. Но она опоздала. Пелериен сидела в высоком резном кресле у остывшего камина, закинув ногу на ногу так, что подол ее темно-синего платья из тяжелого бархата приоткрыл кончик изящной туфли. Она не занималась шитьем, и книга, лежавшая на столике рядом, была закрыта. В тонких, аристократических пальцах она держала бокал, но не пила из него — лишь медленно, почти гипнотически, вращала, заставляя темный, рубиновый отблеск вина плясать на серебряных стенках. Она ждала. Ее темно-каштановые, с первыми, едва заметными нитями серебра на висках волосы были собраны в гладкий, безупречный узел. Вся ее поза была воплощением ледяной, отстраненной власти, которая пугала Эариэль куда больше, чем открытый гнев. Когда дочь бесшумно вошла, Пелериен не повернула головы. Она лишь остановила вращение бокала и медленно подняла на нее глаза. Во взгляде ее темных, почти черных глаз не было тепла. Лишь холодная, оценивающая строгость и та особая, тяжелая глубина, которая бывает у тех, кто слишком много видел и слишком многое потерял. Ее тонкие брови были сведены в едва заметную линию неодобрения, а губы плотно сжаты. — Ты выглядишь так, словно долго была на ветру, — ровным, лишенным всякой эмоции голосом произнесла Пелериен. — Щеки раскраснелись. Эариэль почувствовала, как кровь, и без того прилившая к лицу от утреннего мороза, вспыхнула еще ярче от лжи, которую она собиралась произнести. — Я была в садах, нана. Ночью плохо спалось, решила прогуляться. — В садах, — повторила Пелериен, и это не было вопросом. Это было взвешивание ее слов на невидимых весах, и Эариэль знала, что они оказались слишком легкими. — Странно. Менеланна только что вернулась из садов. Она тебя не видела. Ловушка захлопнулась. Тихая, вежливая, но оттого не менее смертоносная. Эариэль молчала. Любое слово было бы сейчас еще одной неуклюжей ложью, которая лишь глубже бы ее запутала. Пелериен медленно поднялась с кресла. Маска спокойствия все еще была на ее лице, но Эариэль увидела, как в глубине ее темных глаз что-то изменилось. Появился холодный, жесткий блеск, который не предвещал ничего хорошего. — Неделю назад ты стояла рядом с принцем Леголасом. С наследником одного из величайших Домов, что еще остались в этом угасающем мире, — начала Пелериен, и голос ее был ровным, отточенным, как лезвие кинжала. — Я смотрела на тебя и почти поверила, что ты наконец поняла свой долг. Что ты готова стать той, кем должна. Она сделала паузу, ее взгляд впился в Эариэль, требуя внимания. — А потом я видела, как ты танцевала с простым стражем. Я видела твое лицо… там, рядом с ним. Я не слепа, Эариэль. — Орофин — мой друг, — вырвалось у Эариэль, хотя она и не собиралась ничего говорить. Она почувствовала необходимость защитить его имя, защитить то единственное чистое и настоящее, что у нее было. — Он единственный... — Замолчи! — голос Пелериен ударил, как хлыст, обрывая ее на полуслове. Она сделала шаг вперед, и теперь в ее голосе звенела холодная сталь. — Друг? В нашем положении у нас нет друзей! Есть лишь ступени, что ведут вверх, или бездна, что зовет вниз. Он, — она выплюнула это слово, словно оно было горьким, — из тех, чей род исстари служит, а не правит. Им не место даже в тени тех, в чьих жилах течет кровь Владык. А ты привечаешь его на глазах у всех, даря ему улыбки, что по праву принадлежат иным. Она впилась в дочь взглядом, полным ледяного презрения. — Ты думаешь, я не замечаю твоих исчезновений по утрам? Твоих синяков, которые ты пытаешься прятать под длинными рукавами? Этой твоей новой, грубой осанки воина? Ты позоришь не только себя, ты позоришь память своего отца. Он был Владыкой, чье слово было законом, а не лесной бродяжкой, забывшей о своем долге! Каждое слово было выверено. Каждое било точно в цель. Раньше Эариэль либо взорвалась бы в ответ, либо замкнулась, отдав матери поле боя. Но не сегодня. Рассказ Орофина о настоящей войне, о настоящей боли, выжег в ней способность к этим пустым ссорам. Все это казалось теперь таким мелким, таким ничтожным. — Мой долг — не в этом, нана, — ответила Эариэль. Голос ее был тих, почти лишен эмоций, но в нем звучала холодная, несокрушимая твердость камня. Она смотрела прямо на мать, без вызова, но и без страха. Именно это спокойствие сломало ледяную выдержку Пелериен. Яростный крик можно было подавить властью. На слезы можно было не обращать внимания. Но эта тихая, взрослая уверенность была ей незнакома и неподвластна. Маска на ее лице дрогнула, и на мгновение сквозь нее проступило нечто уродливое — искаженное гневом и паникой лицо. Эариэль впервые ясно увидела: за гневом матери скрывался страх. Животный, цепкий страх загнанного в угол существа, которое вот-вот потеряет последний рычаг контроля. — Твой долг в том, чтобы исполнять мою волю! — выкрикнула Пелериен, и ее голос сорвался, утратив аристократическую ровность. — Твои детские игры закончились! Она сделала шаг ближе, и ее голос, до этого звеневший от гнева, упал до тихого, ядовитого шепота. — Твой отец погиб, защищая наш дом. Он отдал свою жизнь за то, чтобы у Нинглориэна было будущее. А ты... ты готова растоптать его жертву ради прогулок с простым стражем? Ты думаешь, он желал бы, чтобы его наследие обратилось в пыль и тихие воспоминания в этом лесу? Она впилась в Эариэль взглядом, и в ее глазах больше не было гнева, лишь холодный, расчетливый блеск. — У нас есть шанс, Эариэль. Единственный. Король Трандуил могущественен. Союз с его Домом — это не моя прихоть. Это путь к возрождению всего, что мы потеряли. Путь к тому, чтобы вернуть наши земли. Если ты станешь частью их семьи, мы вернем себе дом. Мы вернем себе честь, — она сделала последнюю, самую короткую паузу, нанося финальный удар. — А если ты откажешься... что ж. Тогда знай, что именно ты позволила последнему камню Нинглориэна осыпаться в прах. Ты, а не орки, закончишь то, что они начали в ту ночь. Ты предашь его. И будешь жить с этим до конца своих дней. Мать вышла и тихо прикрыла за собой дверь. Эариэль осталась стоять посреди комнаты, в наступившей тишине. Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как холод расползается по телу от самого сердца. Слова матери не кричали, они просто остались в воздухе, впитавшись в стены, в мебель, во все вокруг. Она больше не могла здесь дышать. Она медленно опустила взгляд на свои руки. Те самые руки, которые, по словам матери, должны были все разрушить. Она разжала кулаки. Ладони были влажными, на них остались красные полумесяцы от собственных ногтей. Она вдруг поняла, что мать не отступит. Это был не просто гнев. Это была ее правда, ее единственная правда, выкованная из страха и потерь. И Эариэль знала, что у нее нет сил, чтобы бороться с этой правдой день за днем. Подчинение казалось немыслимым. Открытый бунт здесь, в Карас Галадоне — бессмысленным. Она чувствовала себя запертой. И в этот момент, в этой тихой комнате, мысль, которая до этого была лишь смутным, тревожным ощущением, стала единственно ясной и возможной. Бежать.