Звёзды над пепелищем

Месяц Нарвайн, 2850 год Третьей Эпохи Пустоши у подножия Хитаэглир Первые три дня она почти не спала — гнала коня на запад, словно боялась, что за спиной вот-вот раздастся стук копыт погони. Но никто её не преследовал. Лишь скрип снега да ветер были ей спутниками. На четвёртое утро она проснулась под скальным навесом, куда забралась от ночной метели, и впервые проснулась без страха. Её разбудила тишина. В Лориэне тишина всегда была звенящей, настороженной, готовой к чему-то; здесь же она стояла глубокая, первозданная и принадлежала только ей да этому огромному заснеженному миру. Эариэль выбралась из-под плаща и увидела, что метель кончилась. Небо было высоким и чистым, почти белым от холодного света. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались бескрайние холмистые пустоши, укрытые нетронутым снегом. Ни одного следа. Ни одного дымка на горизонте. Ничего. И в этой великой пустоте её вдруг охватил пьянящий, до боли острый восторг. Свобода. Она вскочила на ноги и рассмеялась. Смех её, звонкий и немного дикий, показался ей самой чужим в этом безмолвии. Она вскинула руки, подставляя лицо пронизывающему ветру. Он был холодным, он кусал щёки, но он был настоящим. Не было стен. Не было вежливых улыбок и оценивающих взглядов. Не было материнской власти — и того, что мелькнуло перед ней в Зеркале Владычицы. Была только она, её верный конь, хрустящий под ногами снег и этот ветер, пахнущий дальними горами и льдом. Ей казалось, что она сбросила с плеч не просто дорожный узел, а вес всей своей прошлой жизни. Каждый вдох был полным, глубоким; он наполнял лёгкие морозным воздухом — и самой возможностью. Возможностью идти, куда глаза глядят. Остановиться, когда захочется. Не говорить ни с кем, не объяснять ничего. Быть никем. Эта мысль — быть никем — принесла ей странное, почти запретное облегчение. Эариэль. Княжна Нинглориэна. Дочь павшего Владыки. Беженка. Несостоявшаяся невеста. Ученица стража. Та, кого выбрало Зеркало. Все эти имена, все эти роли были оковами, от которых она только что избавилась. Она сняла с пальца кольцо отца. Холодный металл с тусклым зелёным камнем лежал на её ладони, больше не обжигая, — просто вещь. Выбросить его она не могла, эта мысль казалась кощунственной. Она достала из седельной сумки маленький кожаный мешочек, в котором обычно держала целебные травы, высыпала остатки сухой ромашки и опустила кольцо внутрь, туго затянув шнурок. Затем спрятала мешочек на самое дно сумки. Теперь она была свободна и от его безмолвного прикосновения. Ей нужно было новое имя. Нет. Ей вообще не нужно было имя. Имя связывает тебя с другими, даёт им власть над тобой. Она будет просто тенью. Призраком. Странницей. Она будет как этот ветер, что носится над пустошами, нигде не задерживаясь. Имя Ветра. Мысль эта показалась ей правильной. Она позвала своего серого в яблоках коня, что бродил неподалёку, щипля редкие пучки замёрзшей травы из-под снега. — Ну что, Норон? — Так она прозвала его в первую же ночь пути. Она ласково потрепала его по шее, зарываясь пальцами в густую гриву. — Куда теперь? На север, к ледяным пикам? Или на юг, туда, где снега сменяются дождями? Теперь мы сами решаем. Конь лишь фыркнул, выпустив в морозный воздух облачко пара, и доверчиво ткнулся ей в плечо. Эти дни были полны странной, суровой радостью. Она ела на ходу, отламывая маленькие кусочки лембаса, который казался ей вкуснее любых яств на столах Карас Галадона, — потому что это была её еда, еда свободы. Ночью она находила укрытие под скалами или в гуще редких корявых сосен и, завернувшись в лориэнский плащ, смотрела на звёзды. Здесь, вдали от сияния Золотого Леса, они казались крупнее, ярче, ближе. Она узнавала созвездия, которым её учили, но теперь это были не картинки из книг — живые проводники в бездонной ночной тьме. Она старалась не думать о прошлом, но оно возвращалось к ней в тихие часы на границе сна. Иногда это было лицо матери — холодное, властное, искажённое гневом. В эти минуты Эариэль чувствовала не боль, а лишь горькое опустошение и подтверждение правоты своего выбора. От этой любви нужно было бежать. Иногда она вспоминала Халдира. Его безупречный профиль в свете праздничных огней, его сдержанность, что когда-то казалась ей глубиной, а теперь — лишь стеной. Память о нём уже не ранила так остро. Она вызывала лишь слабую, призрачную тень сожаления — не о нём, а о той наивной девочке, которой она когда-то была, искавшей опору в ледяной скале. Но чаще всего, против её воли, перед глазами вставало лицо Орофина — таким, каким она видела его в последний раз у ворот. Полным безмолвной, отчаянной боли. Эти воспоминания были самыми невыносимыми. Сердце сжималось так сильно, что приходилось резко садиться, хватая ртом холодный воздух. Снова и снова она прокручивала в голове их прощание, ища ответ на мучительные вопросы. Предала ли она его, ускакав в ночь и не сказав в ответ ни единого настоящего слова? Бросила ли наедине с его тревогой за неё? Или это он сделал выбор, когда не пошёл за ней, оставшись верным долгу и брату? Она твердила себе последнее — он выбрал свой путь, а она свой. Убеждала себя, что он сильный, что он забудет, вернётся к своей простой и понятной жизни стража. Но эта мысль, которая должна была приносить облегчение, почему-то лишь глубже ранила, оставляя после себя ощущение невосполнимой, зияющей утраты. Она гнала от себя и слова матери, и видение в Зеркале. Всё это было там, в другой жизни. Жизни, от которой она отреклась. Сейчас была только дорога. Белый снег, серое небо, чёрный силуэт её коня. Простой, ясный мир, в котором не было ничего, кроме движения вперёд. И в этой простоте она находила хрупкое, временное счастье. Она ещё не знала, что у свободы, как и у зимы, есть не только слепящая белизна — но и безжалостный холод. ***Внёс всё: локация — предгорья Хитаэглира (без Эрегиона), звезда вплетена в точку перелома, кольцо коню заменено, хвосты от переноса Зеркала и мелочи — на месте. Заодно тихо выправил, где лежит мешочек с кольцом (на дне сумки, а не «под плащом», — чтобы он не спорил со звездой, которую она носит у сердца). Вот чистовик. --- *Месяц Нарвайн, 2850 год Третьей Эпохи* *Пустоши у подножия Хитаэглира* Первые три дня она почти не спала — гнала коня на запад, словно боялась, что за спиной вот-вот раздастся стук копыт погони. Но никто её не преследовал. Лишь скрип снега да ветер были ей спутниками. На четвёртое утро она проснулась под скальным навесом, куда забралась от ночной метели, и впервые проснулась без страха. Её разбудила тишина. В Лориэне тишина всегда была звенящей, настороженной, готовой к чему-то; здесь же она стояла глубокая, первозданная и принадлежала только ей да этому огромному заснеженному миру. Эариэль выбралась из-под плаща и увидела, что метель кончилась. Небо было высоким и чистым, почти белым от холодного света. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались бескрайние холмистые пустоши, укрытые нетронутым снегом. Ни одного следа. Ни одного дымка на горизонте. Ничего. И в этой великой пустоте её вдруг охватил пьянящий, до боли острый восторг. Свобода. Она вскочила на ноги и рассмеялась. Смех её, звонкий и немного дикий, показался ей самой чужим в этом безмолвии. Она вскинула руки, подставляя лицо пронизывающему ветру. Он был холодным, он кусал щёки, но он был настоящим. Не было стен. Не было вежливых улыбок и оценивающих взглядов. Не было материнской власти — и того, что мелькнуло перед ней в Зеркале Владычицы. Была только она, её верный конь, хрустящий под ногами снег и этот ветер, пахнущий дальними горами и льдом. Ей казалось, что она сбросила с плеч не просто дорожный узел, а вес всей своей прошлой жизни. Каждый вдох был полным, глубоким; он наполнял лёгкие морозным воздухом — и самой возможностью. Возможностью идти, куда глаза глядят. Остановиться, когда захочется. Не говорить ни с кем, не объяснять ничего. Быть никем. Эта мысль — быть никем — принесла ей странное, почти запретное облегчение. Эариэль. Княжна Нинглориэна. Дочь павшего Владыки. Беженка. Несостоявшаяся невеста. Ученица стража. Та, кого выбрало Зеркало. Все эти имена, все эти роли были оковами, от которых она только что избавилась. Она сняла с пальца кольцо отца. Холодный металл с тусклым зелёным камнем лежал на её ладони, больше не обжигая, — просто вещь. Выбросить его она не могла, эта мысль казалась кощунственной. Она достала из седельной сумки маленький кожаный мешочек, в котором обычно держала целебные травы, высыпала остатки сухой ромашки и опустила кольцо внутрь, туго затянув шнурок. Затем спрятала мешочек на самое дно сумки. Теперь она была свободна и от его безмолвного прикосновения. Ей нужно было новое имя. Нет. Ей вообще не нужно было имя. Имя связывает тебя с другими, даёт им власть над тобой. Она будет просто тенью. Призраком. Странницей. Она будет как этот ветер, что носится над пустошами, нигде не задерживаясь. Имя Ветра. Мысль эта показалась ей правильной. Она позвала своего серого в яблоках коня, что бродил неподалёку, щипля редкие пучки замёрзшей травы из-под снега. — Ну что, Норон? — Так она прозвала его в первую же ночь пути. Она ласково потрепала его по шее, зарываясь пальцами в густую гриву. — Куда теперь? На север, к ледяным пикам? Или на юг, туда, где снега сменяются дождями? Теперь мы сами решаем. Конь лишь фыркнул, выпустив в морозный воздух облачко пара, и доверчиво ткнулся ей в плечо. Эти дни были полны странной, суровой радостью. Она ела на ходу, отламывая маленькие кусочки лембаса, который казался ей вкуснее любых яств на столах Карас Галадона, — потому что это была её еда, еда свободы. Ночью она находила укрытие под скалами или в гуще редких корявых сосен и, завернувшись в лориэнский плащ, смотрела на звёзды. Здесь, вдали от сияния Золотого Леса, они казались крупнее, ярче, ближе. Она узнавала созвездия, которым её учили, но теперь это были не картинки из книг — живые проводники в бездонной ночной тьме. Она старалась не думать о прошлом, но оно возвращалось к ней в тихие часы на границе сна. Иногда это было лицо матери — холодное, властное, искажённое гневом. В эти минуты Эариэль чувствовала не боль, а лишь горькое опустошение и подтверждение правоты своего выбора. От этой любви нужно было бежать. Иногда она вспоминала Халдира. Его безупречный профиль в свете праздничных огней, его сдержанность, что когда-то казалась ей глубиной, а теперь — лишь стеной. Память о нём уже не ранила так остро. Она вызывала лишь слабую, призрачную тень сожаления — не о нём, а о той наивной девочке, которой она когда-то была, искавшей опору в ледяной скале. Но чаще всего, против её воли, перед глазами вставало лицо Орофина — таким, каким она видела его в последний раз у ворот. Полным безмолвной, отчаянной боли. Эти воспоминания были самыми невыносимыми. Сердце сжималось так сильно, что приходилось резко садиться, хватая ртом холодный воздух. Снова и снова она прокручивала в голове их прощание, ища ответ на мучительные вопросы. Предала ли она его, ускакав в ночь и не сказав в ответ ни единого настоящего слова? Бросила ли наедине с его тревогой за неё? Или это он сделал выбор, когда не пошёл за ней, оставшись верным долгу и брату? Она твердила себе последнее — он выбрал свой путь, а она свой. Убеждала себя, что он сильный, что он забудет, вернётся к своей простой и понятной жизни стража. Но эта мысль, которая должна была приносить облегчение, почему-то лишь глубже ранила, оставляя после себя ощущение невосполнимой, зияющей утраты. Она гнала от себя и слова матери, и видение в Зеркале. Всё это было там, в другой жизни. Жизни, от которой она отреклась. Сейчас была только дорога. Белый снег, серое небо, чёрный силуэт её коня. Простой, ясный мир, в котором не было ничего, кроме движения вперёд. И в этой простоте она находила хрупкое, временное счастье. Она ещё не знала, что у свободы, как и у зимы, есть не только слепящая белизна — но и безжалостный холод. *** Прошла неделя. Семь долгих дней, отмеренных лишь сменой блёклого зимнего солнца на россыпь холодных, чужих звёзд. Восторг первых дней, пьянящий, как молодое вино, мало-помалу выветрился, оставив после себя звенящую пустоту. У свободы, поняла Эариэль, есть и оборотная сторона — полная, ничем не смягчённая неопределённость. Она шла на запад, чутьём уходя от тени Дол Гулдура, но куда вёл этот путь, не знала. В библиотеках Лориэна она изучала баллады и хроники битв, её учили тонкому письму и пению, вышивке и стихам. Но никто и никогда не учил её читать карты. Мир за пределами сияющих эльфийских королевств был для неё белым пятном, неведомой землёй, полной загадок. Она представляла себе путь прямой линией, ведущей прочь от прошлого. Но на деле он оказался путаницей холмов, пересохших русел и редких корявых перелесков, где так легко было сбиться. Быт её стал до предела прост и суров. Лембас, эльфийский хлеб путников, что казался ей неисчерпаемым сокровищем, она растягивала как могла, отламывая каждый день по крошечному кусочку. Но даже его сила слабела, и с каждым днём голод становился всё острее, превращаясь из лёгкого недомогания в постоянного, ноющего спутника. Ночи были самыми тяжёлыми. Тонкий лориэнский плащ, сотканный, чтобы защищать от прохлады летней ночи, а не от ледяного дыхания зимы, почти не грел. Она научилась находить укрытия в скальных расщелинах и под низко нависшими лапами елей, научилась спать, прижавшись к тёплому боку Норона, чей сон был чутче её собственного. И вот на восьмой день небо, до этого чистое и холодное, затянуло серой, однородной пеленой. Воздух стал неподвижным и тяжёлым. Ветер, её вечный спутник, стих, и в этой внезапной немоте Эариэль ощутила ту же тревогу, что и в то утро в Лориэне. А потом с неба посыпалось что-то между ледяным дождём и мокрым, липким снегом. Поначалу она не обратила внимания, лишь плотнее закуталась в плащ. Но холодная, сырая изморось проникала повсюду. Ткань, не рассчитанная на такую погоду, быстро намокла, стала тяжёлой и ледяной. Холод пробирался под одежду, вползал под кожу, заставляя её дрожать — сначала мелко и прерывисто, а затем в постоянном, изнуряющем ознобе. Норон тоже тяжело дышал, шерсть его намокла, и каждый шаг по раскисшему снегу давался ему с трудом. Восторг сменился тревогой. Тревога — страхом. Она поняла, как была наивна. Дитя Золотого Леса, края вечной весны, она и не знала настоящего, злого холода — того, что не просто мучает неудобством, а медленно высасывает жизнь. К вечеру, когда начало темнеть, она была на грани отчаяния. Дрожащими, окоченевшими пальцами она пыталась развести огонь под скальным навесом, который нашла чудом. Собрала ветки, сложила их так, как учил Орофин. Но всё было мокрым. Кремень высекал искры, но они бессильно гасли на сырой коре. Снова и снова она пыталась, пока пальцы окончательно не перестали слушаться, а надежда не сменилась глухим безразличием. Огня не будет. Последний кусочек лембаса она съела сама — его едва хватило бы и птице. Норону еды дать она не могла, лишь разгребла руками снег, чтобы конь добрался до мёрзлых, жёстких пучков травы. Голод скручивал ей живот, превращаясь в настоящую боль. Она попыталась выследить хоть какую-то дичь, надеясь на острое эльфийское зрение, но в серой пелене не было видно ничего. Лес молчал. Мир молчал. Ни одного звука, кроме однообразного, усыпляющего шума ледяного дождя. Это была её первая настоящая неудача в «свободной» жизни. И цена оказалась высока. Она сидела, прижавшись к коню, дрожа от холода и бессилия, и понимала, что здесь никто не придёт на помощь. Не было Орофина, чтобы развести для неё огонь. Не было матери, чтобы подать горячий травяной отвар. Не было никого. Только она, её усталый конь и огромный, безразличный мир, которому не было до неё никакого дела. В эту ночь она впервые заплакала с тех пор, как покинула Лориэн. Но слёзы замерзали на щеках, и она даже не пыталась их утереть. Где-то посреди ночи ледяной дождь прекратился. Эариэль, дремавшая тревожным, поверхностным сном, почувствовала это по тому, как переменилось безмолвие: оно сделалось мёртвым, оглушительным, каким бывает лишь после долгой бури в безжизненном краю. Она открыла глаза. Мир за пределами их скального навеса утопал в густом, непроглядном тумане, что, казалось, поглощал и свет, и звук. Острого холода она больше не чувствовала — всё тело онемело. Дрожь утихла, сменившись странной, тяжёлой слабостью. Но именно теперь, когда стихла борьба с непогодой, на неё обрушилось то, от чего она бежала всю неделю. Прошлое. До этого она была беглянкой, поглощённой движением, дорогой. Теперь, запертая в неподвижном безмолвии, она стала пленницей собственных воспоминаний. Призрак свободы растаял вместе с прежним хмелем, оставив одну горькую правду. Её накрыла тоска по Лориэну. Не по балам, не по звучным песням и великолепным нарядам — по простым, обыденным вещам. По теплу очага. По свету серебряных лампад, что никогда не гасли. По вкусу горячего хлеба. По ощущению чистой, сухой одежды. По миру, где тебе никогда не было по-настоящему холодно или голодно. С горькой иронией она подумала, что променяла позолоченную клетку на ледяной плен, — и не знала, какой из этих миров был большей тюрьмой. Она вспомнила лицо матери — властное, разгневанное. Но теперь, в этом безмерном одиночестве, за гневом она смогла разглядеть и другое. Искажённую страхом, отчаянную любовь, что выбрала неправильный путь. Обида не ушла, но к ней примешалась капля непонятной, непрошеной жалости. А затем неизбежно пришло воспоминание об Орофине. Она снова увидела его лицо в тени Западных ворот, полное сдерживаемой боли. Увидела его протянутую руку, его тёплую ладонь. Снова почувствовала тепло их мимолётного касания — и от этого воспоминания ей стало ещё холоднее. Она оттолкнула единственное тепло, что предлагал ей этот мир. Мысль о нём больше не была просто грустным воспоминанием — она стала живым, открытым упрёком. Упрёком в том, как малодушно и себялюбиво она бежала. Дрожащими пальцами она дотянулась до седельной сумки и нашарила на самом дне маленький кожаный мешочек. Развязала шнурок и высыпала на ладонь кольцо отца. В густом тумане оно казалось просто куском холодного металла. Зелёный камень не светился, не давал ни тепла, ни надежды. Зеркало показало ей силу, что текла из её рук, — а Владычица не объяснила ничего, лишь смотрела с той уверенностью, что пугала сильнее любых слов. Что толку от этой силы, когда пальцы окоченели так, что не высечь искры? Что проку исцелять землю, если сама умираешь от голода и холода на этой самой земле? Кольцо было молчаливым, холодным, чужим. Она смотрела на него и впервые с побега ощутила не просто страх — полное, беспросветное отчаяние. Она была одна. Была слаба. И не было у неё ничего, кроме бесполезного наследия да череды горьких воспоминаний. Она сжала кольцо в кулаке и снова заплакала — но теперь это были тихие, бессильные слёзы, что катились по щекам, не принося никакого облегчения. *** Она проснулась от прикосновения. Холодное, влажное касание к щеке заставило её вздрогнуть. С трудом открыв глаза, слипшиеся от замёрзших слёз, она увидела над собой большие, тёмные, встревоженные глаза Норона. Конь тихонько фыркнул, обдав её облачком тёплого пара, и снова ткнулся носом ей в плечо, словно спрашивая: «Ты жива?» Она была жива. Едва-едва. Тело казалось чужим, деревянным, каждая мышца ныла от холода. Но мысль о том, что она нужна хотя бы этому верному, терпеливому существу, шевельнулась где-то глубоко внутри. Медленно, превозмогая слабость и оцепенение, она села. Мир вокруг изменился. Туман рассеялся, серая муть сменилась слепящей, безжалостной белизной. Выпавший за ночь снег укрыл пустоши ровным саваном. Небо было ясным, бледным, и на нём висело низкое зимнее солнце — огромный, белый, негреющий диск. Красота этого мира была совершенной, холодной и безразличной к тому, жива она или умрёт. И в этот миг, глядя на безмолвное, слепящее великолепие, она увидела своё будущее таким, каким оно могло бы быть. Тихая смерть от холода и истощения. Её найдут весной охотники — или не найдёт никто. Истлевший лориэнский плащ, белые кости да верный конь, стоящий рядом до последнего. Конец пути. Ни боли больше, ни борьбы. Искушение было велико. Просто закрыть глаза, снова уснуть и больше не просыпаться. Но дрожащие пальцы сами нашарили под плащом то, что она носила у самого сердца, — маленькую деревянную звезду, гладкую, тёплую даже сейчас, будто хранившую в себе остаток того единственного касания у ворот. Эариэль сжала её в кулаке, и вместе с ней пришёл он. В памяти всплыли не упрёки матери и не боль расставания. Всплыли руки Орофина — уверенные, спокойные, складывающие хворост для костра. Всплыл его тихий голос, объясняющий, как найти сухие ветки в самом сердце гнилого ствола, как снять кору с берёзы, чтобы разжечь даже сырые дрова, как по цвету ягод отличить ядовитые от съедобных. Тогда это были просто уроки. Часть их дружбы, не более. Теперь это была единственная нить, отделявшая её от смерти. Эти воспоминания больше не ранили. Они стали опорой. Последней опорой, что у неё осталась. Он учил её выживать. Отказаться от борьбы сейчас значило предать не только свою жизнь — но и его веру в неё. «Ты сильная, Эариэль», — сказал он однажды, когда она не смогла натянуть тетиву нового лука. «Сила не только в мышцах. Она вот здесь». И он коснулся пальцем её виска, а затем груди, там, где билось сердце. «В упрямстве. И в воле». Упрямство. И воля. Это у неё ещё оставалось. Она с трудом поднялась на ноги, опираясь на тёплый бок Норона. Кольцо, что она всю ночь продержала в кулаке, так и осталось холодным, бесполезным металлом. Сила мира молчала. Что ж — придётся обойтись без неё. Она начала двигаться. Медленно, как во сне, обошла скалу, вглядываясь в каждую щель. Нашла несколько прошлогодних сухих стеблей репейника, торчавших из-под снега. Этого было мало. Она побрела к руинам старой башни, что смутно помнила с вечера. Камни, покрытые снегом и льдом, были скользкими. Она упала, больно ударившись коленом, но поднялась снова, не обращая внимания на боль. Внутри руин, в глубокой нише, куда не добрался ледяной дождь, она нашла то, что искала, — ворох сухой, как порох, листвы и несколько тонких трухлявых веток. Она принесла свою скудную добычу обратно к скале. Окоченевшие пальцы отказывались слушаться. Долго, мучительно она высекала искру из кремня. Снова и снова. Искра. Ещё одна. Слабая струйка дыма, пахнущая прелым. Она дула на неё, и от слабости кружилась голова. Дым становился гуще, но пламя не появлялось. «Нет. Не сдамся». Она вспомнила, как Орофин соскребал ножом тончайшие стружки с сухой коры. Достала свой охотничий нож и принялась неумело, дрожащей рукой строгать одну из веток. Насыпала эту древесную пыль на тлеющие листья. Снова искра. И на этот раз он появился. Маленький, робкий, почти призрачный язычок пламени. Он затрепетал, готовый вот-вот угаснуть. Она подложила ещё одну стружку, ещё одну. Огонь неуверенно лизнул их, окреп, и по скальному навесу заплясали слабые оранжевые тени. Она сидела перед этим крошечным, чадящим костром и не могла оторвать от него взгляда. Это был не просто огонь. Это было её первое настоящее творение в новом мире. Доказательство того, что она ещё жива. Что она ещё может бороться. Позже, немного согревшись, она нашла под снегом куст дикого шиповника с замёрзшими, сморщенными ягодами. Они были твёрдыми и почти безвкусными, но она растёрла их между ладонями и съела. Несколько ягод отдала Норону. Пламя было слабым, оно жадно лизало тонкие ветки, отвоёвывая у холода лишь крошечный клочок тепла и света. Эариэль протянула к нему окоченевшие руки и впервые за долгие часы почувствовала, как жизнь возвращается в пальцы. Она сидела у этого хрупкого огня, своего единственного якоря в ледяной пустыне, и смотрела, как низкое солнце медленно клонится к горизонту, окрашивая бескрайние снега в холодные розовые и лиловые тона. Она была одна. Силы её были на исходе, а впереди простиралась лишь белая, безмолвная неизвестность. Но страха — того липкого, цепенящего ужаса, что сковывал её ночью, — больше не было. На его месте осталось иное, твёрдое и холодное, как кремень в её руке. Спокойная, упрямая решимость. Лориэн остался позади, словно далёкий, несбывшийся сон. Теперь дорога вела лишь вперёд. К следующей ночи. К следующему костру. К следующему утру. Свобода не имела вкуса ликования. Она имела вкус замёрзших ягод и горького дыма. И это была цена, которую Эариэль была готова платить.