Звёзды над пепелищем

Месяц Ивеннет, 2935 год Третьей Эпохи Королевство Рохан, Эдорас Осень пришла в Рохан не с золотом и багрянцем, а с долгими серыми дождями. Они зарядили на много недель, смывая с холмов последние краски лета. Пронизывающий ветер выл в деревянных трубах Медусельда, и этот тоскливый, плачущий звук стал вечным спутником её мыслей. Дни, короткие и тусклые, тянулись бесконечной, однообразной чередой. Для Эариэль, привыкшей к вечной осени Лориэна, полной света и золота, эта роханская осень казалась уродливой сестрой-близнецом — такой же печальной, но лишённой всякой красоты. Она чувствовала, как её собственная надежда, зажёгшаяся в тот предрассветный час в холмах, медленно гаснет, вымоченная этими бесконечными дождями. Эалдорфин говорил с Хеогаром. Раз. Другой. Но удобного часа всё не представлялось. Король был то на охоте, то на советах, то просто не в духе. Время шло. Она всё так же перебирала травы, но теперь эта работа уже не приносила успокоения — лишь подчёркивала тщетность её пребывания здесь. Иногда, глядя на струи дождя, стекающие по мутному стеклу, она снова начинала задавать себе вопросы. Зачем я здесь? Ждать неделями, месяцами? Ради одной, возможно, бесполезной встречи? В ней поднималось знакомое, ядовитое желание — бежать. Собрать узел, уйти ночью прочь из этого унылого города, снова раствориться в диких землях. Но вслед за этим желанием приходил злой, упрямый гнев. Сколько ещё? Сколько ещё я буду бегать? От матери. От судьбы. От самой себя. Она устала бежать. И эта усталость была сильнее страха и тяжелее ожидания. Поэтому она оставалась. Не из надежды. А из чистого, холодного упрямства. В тот вечер, когда дождь наконец прекратился, сменившись промозглой тишиной, Эалдорфин нашёл её в большой зале. Она сидела за столом, но руки её были неподвижны, а взгляд устремлён в темноту за окном. — Пора, — тихо сказал он. Она медленно повернулась, и сердце её пропустило удар, а затем забилось часто и тревожно. После недель томительного, почти безнадёжного ожидания это слово прозвучало как удар грома. — Сейчас? — переспросила она, и в голосе её прозвучала растерянность. — Прямо сейчас? Но я… я не готова. — Другого случая может и не быть, — так же тихо, но настойчиво ответил он и кивнул, увлекая её за собой. Он привёл её не в их обычное место для бесед, а в дальнюю, тёмную кладовую, где густо пахло сухими травами и воском. Эалдорфин поставил на пол маленькую масляную лампу, и её дрожащий свет выхватил из темноты их встревоженные лица. — Хеогар всё устроил, — зашептал он, и шёпот его был полон и волнения, и решимости. — Сегодня вечером король пирует с танами в честь Эрухарма. Весь двор там. Внимание стражи ослаблено. Хеогар сам вызвался на пост в крыле королевы. Он отвлечёт служанок. В руках у него был узел из простой серой ткани, который он ей и протянул. — Вот. Это платье одной из девушек, что носят королеве ужин. — Он посмотрел ей в глаза, и взгляд его был серьёзен. — Оно откроет тебе путь. Ты войдёшь с подносом. У тебя будет немного времени, Эариэль. Совсем немного. Взяв узел, она почувствовала, что грубая шерстяная ткань холодна и неприятна на ощупь. Она посмотрела на Эалдорфина, пытаясь унять дрожь в руках и привести мысли в порядок. — Что с ней? Есть какие-нибудь вести? Эалдорфин покачал головой, и в голосе его прозвучала горечь. — Ничего нового. Мать продолжает давать ей настои мака для сна и валерианы, чтобы унять тревогу. Королева спит почти весь день. Ест ещё меньше. А говорить… говорят, она не произнесла ни слова уже неделю. — Он сделал паузу, голос его упал почти до шёпота. — Мать лечит её тело, потому что боится заглянуть в душу. Она видит в тоске королевы слабость, постыдный недуг, который нужно скрыть и заглушить снадобьями. А я… я читал в свитках, что остались от отца. Скорбь духа — это рана, Эариэль. Такая же настоящая, как рана от клинка. Её нельзя исцелить травами. Нужен тот, кто умеет говорить на языке души. Взгляд его, полный отчаянной надежды, был обращён к ней. Эариэль почувствовала, как на плечи ей легла тяжесть. Он не просто просил её о помощи. Он доверял ей то, во что боялась поверить даже его собственная мать. — Именно поэтому, — продолжил он, опуская руку в карман туники, — я сохранил это для тебя. Он достал маленький, аккуратно завёрнутый в лист лопуха свёрток. Развернув, протянул ей. Внутри лежали несколько сухих, невзрачных веточек атэласа — те самые, что она отложила несколько месяцев назад. — Я подумал… может, это поможет. Этот простой жест — то, что он всё это время хранил их, верил в неё, — тронул её до глубины души. Она осторожно взяла травы; их слабый, почти исчезнувший аромат напомнил ей о свободе, о ветре на холмах. — Спасибо, — прошептала она. Взгляд её упал на простое серое платье в руках, на сухие веточки атэласа. Всё это вдруг стало до ужаса реальным, неотвратимым. Сердце сжалось от страха. Неосторожное слово, случайный взгляд — и гнев короля Фенгеля мог обрушиться не только на неё, но и на этих двух юношей, её единственных друзей в чужом холодном городе. Она ставила на кон не только свою судьбу. — Ты ещё можешь отказаться, — вдруг сказал Эалдорфин, словно почувствовав её сомнение. — Никто тебя не осудит. Опасность слишком велика. Она медленно подняла на него глаза, и в дрожащем свете лампы он увидел, как в её взгляде вспыхнул знакомый ему огонёк холодного, эльфийского упрямства. — Я не откажусь, — твёрдо сказала она. — Бездействие страшнее любой опасности. Эалдорфин смотрел на неё ещё мгновение, затем коротко, почти незаметно кивнул. В его взгляде смешались и тревога, и восхищение. — Тогда иди. Хеогар ждёт тебя. И… будь осторожна. Она кивнула в ответ и, взяв узел с платьем, бесшумно выскользнула из кладовой, растворившись в тенях. Эалдорфин остался один в тишине, прислушиваясь к её удаляющимся шагам — лёгким и быстрым, как стук его собственного сердца. Переодевшись в своей келье, Эариэль вгляделась в отражение в отполированном медном тазу. Простая серая шерсть грубо тёрла кожу, а платье было чуть коротко ей, выдавая чужое плечо. Она накинула на голову капюшон, надеясь, что его глубокая тень скроет и её серебристые волосы, и бледное лицо, совсем не похожее на лица дев Рохана. У выхода из Дома Исцеления уже ждал Эалдорфин. В руках он держал небольшой серебряный поднос. На нём, на тонкой льняной салфетке, стояла изящная чаша тонкой работы с дымящимся бульоном и небольшой кусок белого хлеба. Даже скудный ужин королевы должен был выглядеть по-королевски. — Хеогар ждёт у арки, ведущей в главный чертог. Дальше он поведёт, — прошептал он, передавая ей поднос. Руки его были холодны. С тяжёлым подносом в руках Эариэль вышла в ночь. Она шла по двору, и каждый шаг был испытанием. Из Большого Зала Медусельда через высокие окна лился яркий, оранжевый свет, оттуда доносились взрывы грубого хохота, крики и громкие звуки арфы. Там пировал король, и там кипела жизнь — шумная, пьяная, беззаботная. Но ей нужно было в тень. У тёмной арки, что вела в королевское крыло, ждал, как и обещал, Хеогар. Он был в алом облачении гвардейца, но лицо его в полумраке было напряжённым. — За мной, — бросил он, не глядя на неё, и двинулся вперёд. — Иди быстро и не поднимай головы. Коридоры, ведшие в покои королевы, были совсем другими. Здесь было темно, холодно и почти пусто. Редкие факелы в железных креплениях бросали на каменные стены длинные пляшущие тени, что, казалось, жили своей собственной жизнью. Изредка мимо пробегали слуги, спешащие с пустыми блюдами из пиршественного зала, но они не обращали на них внимания. Каждый её шаг гулко отдавался в тишине, каждый дальний шорох заставлял сердце испуганно сжиматься. Она чувствовала себя самозванкой, воровкой, забравшейся в самое сердце чужого дома. Возле поворота в главный коридор стоял пост стражи. Двое гвардейцев, опираясь на копья, лениво переговаривались. Увидев Хеогара, они выпрямились. — Хеогар, — кивнул один из них. В голосе его слышалось уважение. — Поручение Короля, — коротко бросил тот в ответ. Стражники скользнули по Эариэль безразличными взглядами. Просто служанка с ужином для королевы. Они пропустили их, не задавая вопросов. Наконец они достигли цели — тяжёлой, окованной железом дубовой двери. Здесь, в самом сердце королевского крыла, царил почти могильный покой. Тишина была такой глубокой, что, казалось, давила на уши. Отголоски пира сюда почти не долетали, заглушённые толщей камня и дерева. Единственный факел на стене чадил, бросая тусклый, неровный свет на голые стены. Перед дверью, на низкой скамье, сидели две женщины в серых платьях. Руки их праздно лежали на коленях, шитьё было отложено в сторону. Обычно в этот час они оживлённо шептались, перемывая косточки придворным или обсуждая наряды. Но сегодня просто сидели в тишине, понурив головы. Даже на их юных лицах лежала тень той скуки и уныния, что, казалось, пропитали всё это крыло дворца. Хеогар остановился. Эариэль замерла за его спиной, чувствуя, как поднос в её руках начинает дрожать. — Эльфхильд, Херевуин, — голос Хеогара прозвучал непривычно резко в этой тишине. Женщины вздрогнули и подняли на него усталые, безразличные глаза. — Король желает особого угощения, — ровно и властно произнёс Хеогар. — В честь праздника он приказал главному повару приготовить запечённого лебедя с медовыми яблоками. Вы обе должны немедленно отправиться на кухню и проследить, чтобы блюдо подали к его столу, как только оно будет готово. Не возвращайтесь без него. Его Величество нетерпелив сегодня. Служанки растерянно переглянулись. Приказ был странным — обычно такие поручения отдавал управитель чертога. Но спорить с гвардейцем, говорящим от имени короля в разгар праздника, они не посмели. Упоминание о нетерпении Фенгеля было самой веской из угроз. Они поспешно встали, поклонились и, бросив на Эариэль безразличный взгляд, почти бегом удалились по коридору, ведущему прочь от королевского крыла. Как только шаги их затихли, Хеогар обернулся к Эариэль. Лицо его в дрожащем свете факела было бледным и напряжённым. — У тебя мало времени, — прошептал он. — Очень мало. Я буду ждать здесь и постараюсь их задержать, если что. Действуй. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Собственное сердце гулко стучало в ушах, заглушая все прочие звуки. Эариэль сделала глубокий, прерывистый вдох и, сдвинув поднос на одну руку, другой толкнула тяжёлую, неподатливую дубовую дверь. Дверь за ней закрылась с глухим стуком, погружая её в полумрак и тишину. Покои королевы были просторны и когда-то, наверное, богаты, но жизнь давно оставила их. Воздух был тяжёлым и неподвижным. Пахло пылью, истлевшими в вазе цветами и чем-то ещё — кисловатым, едва уловимым запахом болезни и долгого уныния. И всё здесь было чужим для Рохана. На стенах — тёмные гобелены, где серебряной нитью выткано Белое Древо Гондора. На резном столике из чёрного дерева — строгие подсвечники из белого камня, подёрнутые тонким налётом пыли. Эти вещи, привезённые из далёкой южной страны, не просто принадлежали королеве — они были ею. Одинокие, гордые, неуместные в сердце деревянного Эдораса. Как и их хозяйка. Эариэль ожидала увидеть в постели больную, сломленную женщину, но королева Идворн сидела в высоком кресле у остывшего камина. Прямая, неподвижная, сложив руки на коленях, она невидящим взглядом смотрела на холодные угли. Она всё ещё была красива строгой, благородной красотой гондорских женщин, но тёмные волосы её потускнели, а на бледном лице застыла горькая складка у плотно сжатых губ. Нет, это была не тень, готовая угаснуть, — это была львица в клетке. Идворн не повернула головы. — Поставь и уходи, — бросила она. Голос, хриплый от долгого молчания, был совершенно безразличен. Но шагов не последовало. Тишина в ответ была оглушительной, почти дерзкой. Неслыханное неповиновение. Медленно, словно преодолевая огромное усилие, королева повернула голову. Их взгляды встретились. В потухших глазах Идворн тлели угли — ярость, смешанная с бездонным отчаянием. В ответ ей был ясный, пронзительный взгляд эльфийки, полный немого сострадания и пугающей решимости. Эариэль молча подошла и поставила поднос на столик. Но не ушла. Она стояла, глядя на королеву, и сердце её сжималось. Она видела эту стену из гнева и гордости и знала, что за ней — лишь бездонная, выжигающая душу боль. — Кто ты? Ещё одна знахарка, которую прислал мой муж? — Идворн повернула к ней голову, и во взгляде тёмных глаз полыхнуло презрение. — Пришла тыкать в меня иглами и поить горькими травами? Убирайся. Оставьте меня все в покое. Эариэль поняла, что любой разговор о целительстве, о травах, о «хвори духа» будет бессмысленным. Он лишь укрепит стену, которую возвела вокруг себя королева. И она сделала то единственное, что подсказало ей сердце. Она посмотрела мимо Идворн, на большой гобелен с изображением Минас-Тирита. — Говорят, — тихо начала Эариэль, и голос её был почти шёпотом, обращённым скорее к гобелену, чем к королеве, — что по вечерам ветер с Андуина доносит до верхних ярусов Белого Города запах соли и белых цветов из садов Лоссарнаха. Говорят, такого запаха нет больше нигде в Средиземье. Королева вздрогнула так, словно к ней прикоснулись раскалённым железом. Жёсткая маска гнева и гордости на её лице дрогнула и на миг рассыпалась. Под ней обнажилось то, что она так тщательно скрывала за стеной безразличия, — беззащитность и острая, свежая боль. Не этого. Она не ожидала услышать этого. Не здесь. Не от этой странной женщины в одежде служанки. Губы её шевельнулись раз, другой, прежде чем она смогла выдохнуть хриплым, срывающимся шёпотом: — Что ты… эльфийка… можешь знать о Белом Городе? — Ничего, — честно ответила Эариэль, наконец переводя на неё взгляд. В нём не было жалости — лишь понимание. — Я никогда там не была. Я знаю лишь то, что значит тосковать по дому. По-настоящему. Знаю, каково это — жить среди чужих, пусть даже и добрых, и чувствовать, как твои собственные корни медленно иссыхают в чужой земле. Она сделала паузу, словно решаясь сорвать повязку со своей собственной, давно затянувшейся раны. — Я жила в Лориэне. В Золотом Лесу, — тихо сказала она. — И я сбежала оттуда. Идворн смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Ледяная маска презрения треснула, сменившись растерянным, почти испуганным вниманием. — Свет Лориэна… он обжигает, когда носишь в сердце тьму, — продолжила Эариэль, и взгляд её устремился куда-то в пустоту, словно она видела картины прошлого. — Моё горе было в нём неуместно. Чёрным, уродливым пятном на золотом шёлке. В Лориэне я была чужой. Гостьей в сияющем доме, который никогда не мог стать моим. Так что да, леди… — она снова посмотрела королеве прямо в глаза. — Ваша боль. Она мне знакома. Взгляды их встретились, и в этот миг пропасть между княжной-изгнанницей и королевой-изгнанницей исчезла. Эариэль смотрела в глаза Идворн и видела в них не Владычицу Рохана, а отражение своего собственного, бесконечного одиночества. Каменное самообладание на лице королевы дрогнуло, пошло трещинами. Губы сжались, словно пытаясь удержать рвущееся наружу рыдание, но не смогли. Одна-единственная, тяжёлая слеза сорвалась с ресниц и медленно покатилась по бледной щеке. За ней — другая. Она не пыталась их скрыть или утереть. Эариэль молчала, почти не дыша. Она решилась на свой ход, открыв королеве собственную боль. И теперь, в этой звенящей тишине, нарушаемой лишь тихим стуком капель дождя по стеклу, ждала ответа, не зная, будет ли это приятие или новый, ещё более жестокий приговор. Королева долго сидела неподвижно. Слёзы текли по её щекам, беззвучные свидетели боли, которую она так долго носила в себе. Эариэль ждала, боясь нарушить эту хрупкую тишину. Наконец Идворн медленно, словно нехотя, подняла руку. Дрожащие пальцы неуверенно коснулись мокрой щеки. Взгляд её был растерянным, словно она прикоснулась к чему-то незнакомому — к своим собственным, забытым слезам. И в следующий миг лицо её исказилось. Но теперь это был не гнев. Это был ужас. Она плакала. Перед чужой. Перед этой странной светловолосой девой, которую прислал её муж, — должно быть, чтобы та доложила ему о её слабости. Она обнажила свою рану, свою беспомощность, свою тоску. Она, королева Рохана, дочь Гондора, плакала, как простая, сломленная женщина. Гордость, воспитанная в ней с самого детства, гордость её великого рода, восстала в ней, яростная и безжалостная. Она не могла позволить себе эту слабость. Не перед ней. Не перед кем-либо. — Убирайся, — прошептала Идворн, и шёпот её был полон такой ненависти к самой себе, что Эариэль вздрогнула. Не понимая, что сделала не так, она замерла. — Вон! — крикнула королева, и голос её сорвался. Она резко отвернулась к холодному камину, чтобы скрыть залитое слезами, искажённое лицо. — Я не звала тебя! Убирайся и никогда больше не приходи! Плечи её сотрясались от сдерживаемых рыданий. В этом крике было столько боли, столько стыда и отчаяния, что Эариэль поняла: спорить бессмысленно. Сейчас любое слово утешения будет принято за оскорбление, за знак её позора. Ей нужно было одиночество, чтобы снова замкнуться, собрать по кускам разбитую гордость. Молча поклонившись пустому креслу, Эариэль, пятясь, вышла за дверь и тихо притворила её за собой. В полумраке коридора её ждал Хеогар. Он вскочил, как только она появилась, лицо его было напряжено от тревожного ожидания. — Ну что? — прошептал он. Она лишь покачала головой, не в силах ничего сказать, и быстро пошла прочь, почти срываясь на бег. Хеогар молча последовал за ней, держась на несколько шагов позади, — верный, безмолвный страж её отступления. По тёмным, гулким коридорам Медусельда она неслась, не разбирая дороги. В ушах всё ещё звучал отчаянный, полный боли крик королевы: «Вон!». Щёки горели от стыда. Внутри всё смешалось: острая жалость к несчастной королеве и злая, горькая досада на саму себя. «Глупая, самонадеянная дура, — безжалостно корила она себя. — Возомнила себя целительницей. Поверила, что можешь творить чудеса одним лишь словом. А чего добилась? Лишь растравила чужую рану и была изгнана, как назойливая собака». Выбежав из дворца в холодную ночную мглу, она пересекла пустую площадь, спеша к спасительной тишине Дома Исцеления. Каждый вдох обжигал лёгкие. Ей казалось, что все в Эдорасе смотрят на неё, видят её неудачу, её позор. Нужно было укрыться, спрятаться. Победы не было. Сделав свой первый шаг, она оступилась. Она не знала, позволит ли ей королева подойти ещё раз. Не знала, что будет дальше. У самого входа в Дом Исцеления она едва не врезалась в него. Эалдорфин ждал, меряя шагами небольшой круг света от лампады. Увидев её — растрёпанную, с горящими щеками, — он бросился навстречу. — Ну как? — голос его был напряжённым шёпотом, полным отчаянной надежды. — Что она сказала? Эариэль остановилась, тяжело дыша. Подняла на него лихорадочно блестевшие глаза. — Она… меня прогнала. — Прогнала?! — изумление и горькое разочарование в его голосе были почти осязаемы. Он схватил её за плечи, словно пытаясь удержать от падения. — Но почему? Что ты ей сказала? — Правду, — ответила Эариэль, и голос её, несмотря на сбившееся дыхание, вдруг обрёл странную, незнакомую ей самой силу. — Я говорила, и она слушала. Она плакала, Эалдорфин. Я видела её слёзы. А потом… потом она испугалась. И прогнала меня. Эалдорфин медленно опустил руки. Взгляд его потух. — Значит, всё было напрасно, — с горечью выдохнул он. — Возможно, моя мать права. Королева лишилась рассудка, и никто уже не в силах ей помочь. — Нет, — твёрдо сказала Эариэль, и голос её прозвенел в ночной тишине. И в этот миг она поняла это с абсолютной ясностью. — Ничего не было напрасно. Я вернусь к ней. Завтра же. И буду приходить каждый вечер, пока она снова не откроет мне дверь. Эалдорфин смотрел на неё, ошеломлённый. На смену отчаянию пришло недоумение, смешанное со страхом за неё. — Эариэль, это безумие! — воскликнул он. — Тебя не впустят. А если король узнает, он… он не посмотрит на то, что ты эльфийка. Он просто бросит тебя в темницу! Но она словно не слышала его. Взгляд её был устремлён мимо него, туда, где в темноте угадывались очертания Золотого Чертога. — Она прогнала не меня. Она прогнала ту часть себя, которой больно и которая отчаянно нуждается в помощи. Она сделала то же, что когда-то сделала я, — отгородилась стеной. И если я сейчас отступлю, оставлю её одну за этой стеной… то чем я буду лучше тех, кто когда-то оставлял меня? Она повернулась и посмотрела на Эалдорфина, и во взгляде её больше не было ни капли сомнения. В этот миг, после унижения и неудачи, она наконец обрела то, что искала все эти десятилетия, — не покой и не свободу, а ясную цель. — Я должна, — закончила она тихо. — Потому что я знаю, каково это — быть за этой стеной. И я не сверну.