Звёзды над пепелищем

Месяц Йавиэ, 2920 год Третьей Эпохи Королевство Рохан, Эдорас Осень пришла в Рохан не с золотом и багрянцем, а с долгими, серыми дождями. Они зарядили на много недель, смывая с холмов последние краски лета. Пронизывающий ветер выл в деревянных трубах Медусельда, и этот тоскливый, плачущий звук стал вечным спутником ее мыслей. Дни, короткие и тусклые, тянулись бесконечной, однообразной чередой. Для Эариэль, привыкшей к вечной осени Лориэна, полной света и золота, эта роханская осень казалась уродливой сестрой-близнецом — такой же печальной, но лишенной всякой красоты. Она чувствовала, как ее собственная надежда, зажегшаяся в тот предрассветный час в холмах, медленно гаснет, вымоченная этими бесконечными дождями. Эалдорфин говорил с Хеогаром. Раз. Другой. Но удобного часа все не представлялось. Король был то на охоте, то на советах, то просто не в духе. Время шло. Она все так же перебирала травы, но теперь эта работа уже не приносила успокоения — она лишь подчеркивала тщетность ее пребывания здесь. Иногда, глядя на струи дождя, стекающие по мутному стеклу, она снова начинала задавать себе вопросы. Зачем я здесь? Ждать неделями, месяцами? Ради одной, возможно, бесполезной встречи? В ней поднималось знакомое, ядовитое желание — бежать. Собрать свой узел, уйти ночью прочь из этого унылого города, снова раствориться в диких землях. Но вслед за этим желанием приходил злой, упрямый гнев. Сколько еще? Сколько еще я буду бегать? От матери. От судьбы. От самой себя. Она устала бежать. И эта усталость была сильнее страха и тяжелее ожидания. Поэтому она оставалась. Не из надежды. А из чистого, холодного упрямства. В тот вечер, когда дождь наконец прекратился, сменившись промозглой тишиной, Эалдорфин нашел ее в большой зале. Она сидела за столом, но ее руки были неподвижны, а взгляд устремлен в темноту за окном. — Пора, — тихо сказал он. Она медленно повернулась, и ее сердце пропустило удар, а затем забилось часто и тревожно. После недель томительного, почти безнадежного ожидания, это слово прозвучало, как удар грома. — Сейчас? — переспросила она, и в ее голосе прозвучала растерянность. — Прямо сейчас? Но я... я не готова. — Другого случая может и не быть, — так же тихо, но настойчиво ответил он и кивнул, увлекая ее за собой. Он привел ее не в их обычное место для бесед, а в дальнюю, темную кладовую, где густо пахло сухими травами и воском. Эалдорфин поставил на пол маленькую масляную лампу, и ее дрожащий свет выхватил из темноты их встревоженные лица. — Хеогар все устроил, — зашептал он, и его шепот был полон и волнения, и решимости. — Сегодня вечером король пирует с танами в честь Эрухарма. Весь двор там. Внимание стражи ослаблено. Хеогар сам вызвался на пост в крыле королевы. Он отвлечет служанок. В руках у него был узел из простой серой ткани, который он ей и протянул. — Вот. Это платье одной из девушек, что носят королеве ужин. — Он посмотрел ей в глаза, и его взгляд был серьезен. — Оно откроет тебе путь. Ты войдешь с подносом. У тебя будет не много времени, Эариэль. Совсем не много. Взяв узел, она почувствовала, что грубая шерстяная ткань была холодной и неприятной на ощупь. Она посмотрела на Эалдорфина, пытаясь унять дрожь в руках и привести мысли в порядок. — Что с ней? Есть какие-нибудь вести? Эалдорфин покачал головой, и в его голосе прозвучала горечь. — Ничего нового. Мать продолжает давать ей настои мака для сна и валерианы, чтобы унять тревогу. Королева спит почти весь день. Ест еще меньше. А говорит... говорят, она не произнесла ни слова уже неделю. — Он сделал паузу, его голос стал почти шепотом. — Мать лечит ее тело, потому что боится заглянуть в душу. Она видит в тоске королевы слабость, постыдный недуг, который нужно скрыть и заглушить снадобьями. А я... я читал в свитках, что остались от отца. Скорбь духа — это рана, Эариэль. Такая же настоящая, как рана от клинка. Ее нельзя исцелить травами. Нужен тот, кто умеет говорить на языке души. Его взгляд, полный отчаянной надежды, был обращен к ней. Эариэль почувствовала, как на ее плечи легла тяжесть. Он не просто просил ее о помощи. Он доверял ей то, во что боялась поверить даже его собственная мать. — Именно поэтому, — продолжил он, опуская руку в карман своей туники, — я сохранил это для тебя. Из кармана он достал маленький, аккуратно завернутый в лист лопуха сверток. Развернув его, он протянул ей. Внутри лежали несколько сухих, невзрачных веточек атэласа — те самые, что она отложила несколько месяцев назад. — Я подумал... может, это поможет. Этот простой жест — то, что он все это время хранил их, верил в нее, — тронул ее до глубины души. Она осторожно взяла травы; их слабый, почти исчезнувший аромат напомнил ей о свободе, о ветре на холмах. — Спасибо, — прошептала она. Взгляд ее упал на простое серое платье в своих руках, на сухие веточки атэласа. Все это вдруг стало до ужаса реальным, неотвратимым. Сердце сжалось от страха. Неосторожное слово, случайный взгляд — и гнев короля Фенгела мог обрушиться не только на нее, но и на этих двух юношей, ее единственных друзей в этом чужом, холодном городе. Она ставила на кон не только свою судьбу. — Ты еще можешь отказаться, — вдруг сказал Эалдорфин, словно почувствовав ее сомнение. — Никто тебя не осудит. Опасность слишком велика. Она медленно подняла на него глаза, и в дрожащем свете лампы он увидел, как в ее взгляде вспыхнул знакомый ему огонек холодного, эльфийского упрямства. — Я не откажусь, — твердо сказала она. — Бездействие страшнее любой опасности. Эалдорфин смотрел на нее еще мгновение, а затем коротко, почти незаметно, кивнул. В его взгляде смешались и тревога, и восхищение. — Тогда иди. Хеогар ждет тебя. И… будь осторожна. Она кивнула в ответ и, взяв узел с платьем, бесшумно выскользнула из кладовой, растворившись в тенях. Эалдорфин остался один в тишине, прислушиваясь к ее удаляющимся шагам, которые были легкими и быстрыми, как стук его собственного сердца. Переодевшись в своей келье, Эариэль вглядывалась в свое отражение в отполированном медном тазу. Простая серая шерсть грубо терла кожу, а платье было чуть коротко ей, выдавая чужое плечо. Она накинула на голову капюшон, надеясь, что его глубокая тень скроет и ее светлые волосы, и ее бледное, отнюдь не похожее на лицо девы Рохана. У выхода из Дома Исцеления уже ждал Эалдорфин. В руках он держал небольшой серебряный поднос. На нем, на тонкой льняной салфетке, стояла изящная фарфоровая чаша с дымящимся бульоном и небольшой кусочек белого хлеба. Даже скудный ужин королевы должен был выглядеть по-королевски. — Хеогар ждет у арки, ведущей в главный чертог. Дальше он поведет, — прошептал он, передавая ей поднос. Его руки были холодны. С тяжелым подносом в руках Эариэль вышла в ночь. Она шла по двору, и каждый шаг был испытанием. Из Большого Зала Медусельда через высокие окна лился яркий, оранжевый свет, оттуда доносились взрывы грубого хохота, крики и громкие звуки арфы. Там пировал король, и там кипела жизнь — шумная, пьяная, беззаботная. Но ей нужно было в тень. У темной арки, что вела в королевское крыло, ждал, как и обещал, Хеогар. Он был в алом облачении гвардейца, но лицо его в полумраке было напряженным. — За мной, — бросил он, не глядя на нее, и двинулся вперед. — Иди быстро и не поднимай головы. Коридоры, ведшие в покои королевы, были совсем другими. Здесь было темно, холодно и почти пусто. Редкие факелы в железных креплениях бросали на каменные стены длинные, пляшущие тени, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Изредка мимо пробегали слуги, спешащие с пустыми блюдами из пиршественного зала, но они не обращали на них внимания. Каждый ее шаг гулко отдавался в тишине, каждый дальний шорох заставлял сердце испуганно сжиматься. Она чувствовала себя самозванкой, воровкой, забравшейся в самое сердце чужого дома. Возле поворота в главный коридор стоял пост стражи. Двое гвардейцев, опираясь на копья, лениво переговаривались. Увидев Хеогара, они выпрямились. — Хеогар, — кивнул один из них. В голосе его слышалось уважение. — Поручение Короля, — коротко бросил тот в ответ. Стражники скользнули по Эариэль безразличными взглядами. Просто служанка с ужином для королевы. Они пропустили их, не задавая вопросов. Наконец они достигли своей цели — тяжелой, окованной железом дубовой двери. Атмосфера здесь, в самом сердце королевского крыла, была почти могильной. Тишина была такой глубокой, что, казалось, давила на уши. Отголоски пира сюда почти не долетали, заглушенные толщей камня и дерева. Единственный факел на стене чадил, бросая тусклый, неровный свет на голые стены. Перед дверью, на низкой скамье, сидели две женщины в серых платьях. Их руки праздно лежали на коленях, шитье было отложено в сторону. Обычно в это время они оживленно шептались, перемывая косточки придворным или обсуждая новые наряды — Хеогар не раз слышал их пустую болтовню, проходя мимо. Но сегодня они просто сидели в тишине, понурив головы. Даже на их юных лицах лежала тень той скуки и уныния, что, казалось, пропитала все это крыло дворца. Хеогар остановился. Эариэль замерла за его спиной, чувствуя, как поднос в ее руках начинает дрожать. — Эльфхильд, Херевуин, — голос Хеогара прозвучал непривычно резко в этой тишине. Женщины вздрогнули и подняли на него усталые, безразличные глаза. — Король желает особого угощения, — ровно и властно произнес Хеогар. — В честь праздника он приказал главному повару приготовить запеченного лебедя с медовыми яблоками. Вы обе должны немедленно отправиться на кухню и проследить, чтобы блюдо подали к его столу, как только оно будет готово. Не возвращайтесь без него. Его Величество нетерпелив сегодня. Служанки растерянно переглянулись. Приказ был странным — обычно такие поручения отдавал управитель чертога. Но спорить с гвардейцем, говорящим от имени короля в разгар праздника, они не посмели. Упоминание о нетерпении Фенгела было самой веской из угроз. Они поспешно встали, поклонились и, бросив на Эариэль безразличный взгляд, почти бегом удалились по коридору, ведущему прочь от королевского крыла. Как только их шаги затихли, Хеогар обернулся к Эариэль. Его лицо в дрожащем свете факела было бледным и напряженным. — У тебя мало времени, — прошептал он. — Очень мало. Я буду ждать здесь и постараюсь их задержать, если что. Действуй. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Собственное сердце гулко стучало в ушах, заглушая все остальные звуки. Эариэль сделала глубокий, прерывистый вдох и, сдвинув поднос на одну руку, другой толкнула тяжелую, неподатливую дубовую дверь. Дверь за ней закрылась с глухим стуком, погружая ее в полумрак и тишину. Покои королевы были просторны и когда-то, наверное, богаты, но жизнь давно оставила их. Воздух был тяжелым и неподвижным. Пахло пылью, истлевшими в вазе цветами и чем-то еще — кисловатым, едва уловимым запахом болезни и долгого уныния. И все здесь было чужим для Рохана. На стенах — темные гобелены, где серебряной нитью выткано Белое Древо Гондора. На резном столике из черного дерева — строгие подсвечники из белого камня, подернутые тонким налетом пыли. Эти вещи, привезенные из далекой южной страны, не просто принадлежали королеве — они были ею. Одинокие, гордые, неуместные в сердце деревянного Эдораса. Как и их хозяйка. Эариэль ожидала увидеть в постели больную, сломленную женщину, но королева Идворн сидела в высоком кресле у остывшего камина. Прямая, неподвижная, со вложенной в другую рукой, она невидящим взглядом смотрела на холодные угли. Она все еще была красива строгой, благородной красотой гондорских женщин, но ее темные волосы потускнели, а на бледном лице застыла горькая складка у плотно сжатых губ. Нет, это была не тень, готовая угаснуть — это была львица в клетке. Идворн не повернула головы. — Поставь и уходи, — бросила она. Голос, хриплый от долгого молчания, был абсолютно безразличен. Но шагов не последовало. Тишина в ответ была оглушительной, почти дерзкой. Неслыханное неповиновение. Медленно, словно преодолевая огромное усилие, королева повернула голову. Их взгляды встретились. В потухших глазах Идворн тлели угли — ярость, смешанная с бездонным отчаянием. В ответ ей был ясный, пронзительный взгляд эльфийки — полный немого сострадания и пугающей решимости. Эариэль молча подошла и поставила поднос на столик. Но не ушла. Она стояла, глядя на королеву, и сердце ее сжималось от сострадания. Она видела эту стену из гнева и гордости, и знала, что за ней — лишь бездонная, выжигающая душу, боль. — Кто ты? Еще одна знахарка, которую прислал мой муж? — Идворн наконец повернула к ней голову, и во взгляде ее темных глаз полыхнуло презрение. — Пришла тыкать в меня иглами и поить горькими травами? Убирайся. Оставьте меня все в покое. Эариэль поняла, что любой разговор о целительстве, о травах, о «хвори духа» будет бессмысленным. Он лишь укрепит стену, которую возвела вокруг себя королева. Она сделала то единственное, что подсказало ей сердце. Она посмотрела мимо Идворн, на большой гобелен с изображением Минас-Тирита. — Говорят, — тихо начала Эариэль, и голос ее был почти шепотом, обращенным скорее к гобелену, чем к королеве, — что по вечерам ветер с Андуина доносит до верхних ярусов Белого Города запах соли и белых цветов из садов Лоссарнаха. Говорят, такого запаха нет больше нигде в Средиземье. Королева вздрогнула так, словно к ней прикоснулись раскаленным железом. Жесткая маска гнева и гордости на ее лице дрогнула и на миг рассыпалась. Под ней обнажилось то, что она так тщательно скрывала за стеной безразличия — беззащитность и острая, свежая боль. Не этого. Она не ожидала услышать этого. Не здесь. Не от этой странной женщины в одежде служанки. Ее губы шевельнулись раз, другой, прежде чем она смогла выдохнуть хриплым, срывающимся шепотом: — Что ты... эльфийка... можешь знать о Белом Городе? — Ничего, — честно ответила Эариэль, наконец-то переводя на нее свой взгляд. В нем не было жалости — только понимание. — Я никогда там не была. Я знаю лишь то, что значит тосковать по дому. По-настоящему. Знаю, каково это — жить среди чужих, пусть даже и добрых, и чувствовать, как твои собственные корни медленно иссыхают в чужой земле. Она сделала паузу, словно решаясь сорвать повязку со своей собственной, давно затянувшейся раны. — Я жила в Лориэне. В Золотом Лесу, — тихо сказала она. — И я сбежала оттуда. Идворн смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Ледяная маска презрения на ее лице треснула, сменившись растерянным, почти испуганным вниманием. — Свет Лориэна… он обжигает, когда носишь в сердце тьму, — продолжила Эариэль, и ее взгляд устремился куда-то в пустоту, словно она видела картины прошлого. — Мое горе было в нем неуместно. Черным, уродливым пятном на золотом шелке. В Лориэне я была чужой. Гостьей в сияющем доме, который никогда не мог стать моим. Так что да, леди… — она снова посмотрела королеве прямо в глаза. — Ваша боль. Она мне знакома. Взгляды их встретились, и в этот миг пропасть между княжной-изгнанницей и королевой-изгнанницей исчезла. Эариэль смотрела в глаза Идворн и видела в них не Владычицу Рохана, а отражение своего собственного, бесконечного одиночества. Каменное самообладание на лице королевы дрогнуло, пошло трещинами. Ее губы сжались, словно пытаясь удержать рвущееся наружу рыдание, но не смогли. Одна-единственная, тяжелая слеза сорвалась с ресниц и медленно покатилась по бледной щеке. За ней — другая. Она не пыталась их скрыть или утереть. Эариэль молчала, почти не дыша. Она решилась на свой ход, открыв ей свою собственную боль. И теперь, в этой звенящей тишине, нарушаемой лишь тихим стуком капель дождя по стеклу, она ждала ответа, не зная, будет ли это приятие или новый, еще более жестокий приговор. Королева долго сидела неподвижно. Слезы текли по ее щекам, беззвучные свидетели боли, которую она так долго носила в себе. Эариэль ждала, боясь нарушить эту хрупкую, выстраданную тишину. Наконец Идворн медленно, словно нехотя, подняла руку. Ее дрожащие пальцы неуверенно коснулись мокрой щеки. Взгляд ее был растерянным, словно она прикоснулась к чему-то незнакомому — к своим собственным, забытым слезам. И в следующую секунду ее лицо исказилось. Но теперь это был не гнев. Это был ужас. Она плакала. Перед чужой. Перед этой странной светловолосой девой, которую прислал ее муж, чтобы та, должно быть, доложила ему о ее слабости. Она обнажила свою рану, свою беспомощность, свою тоску. Она, королева Рохана, дочь Гондора, плакала, как простая, сломленная женщина. Гордость, воспитанная в ней с самого детства, гордость ее великого рода, восстала в ней, яростная и безжалостная. Она не могла позволить себе эту слабость. Не перед ней. Не перед кем-либо. — Убирайся, — прошептала Идворн, и шепот ее был полон такой ненависти к самой себе, что Эариэль вздрогнула. Не понимая, что сделала не так, она замерла. — Вон! — крикнула королева, и голос ее сорвался. Она резко отвернулась к холодному камину, чтобы скрыть свое залитое слезами, искаженное лицо. — Я не звала тебя! Убирайся и никогда больше не приходи! Плечи ее сотрясались от сдерживаемых рыданий. В этом крике было столько боли, столько стыда и отчаяния, что Эариэль поняла — спорить бессмысленно. Сейчас любое слово утешения будет принято за оскорбление, за знак ее позора. Ей нужно было одиночество, чтобы снова выстроить свои стены, собрать по кускам разбитую гордость. Молча поклонившись пустому креслу, Эариэль, пятясь, вышла за дверь, тихо прикрыв ее за собой. В полумраке коридора ее ждал Хеогар. Он вскочил на ноги, как только она появилась, его лицо было напряжено от тревожного ожидания. — Ну что? — прошептал он. Она лишь покачала головой, не в силах ничего сказать, и быстро пошла прочь, почти срываясь на бег. Хеогар молча последовал за ней, держась на несколько шагов позади, — верный, безмолвный страж ее отступления. По темным, гулким коридорам Медусельда она неслась, не разбирая дороги. В ушах все еще звучал отчаянный, полный боли крик королевы: «Вон!». Щеки горели от стыда и унижения. Внутри все смешалось: острая жалость к несчастной королеве и злая, горькая досада на саму себя. «Глупая, самонадеянная дура», — безжалостно корила она себя. — «Возомнила себя целительницей. Поверила, что можешь творить чудеса одним лишь словом. А чего ты добилась? Лишь растравила чужую рану и была изгнана, как назойливая собака». Выбежав из дворца в холодную ночную мглу, она пересекла пустую площадь, спеша к спасительной тишине Дома Исцеления. Каждый вдох обжигал легкие. Ей казалось, что все в Эдорасе смотрят на нее, видят ее неудачу, ее позор. Ей нужно было укрыться, спрятаться. Победы не было. Сделав свой первый шаг, она оступилась. Она не знала, позволит ли ей королева подойти к себе еще раз. Не знала, что будет дальше. У самого входа в Дом Исцеления она почти врезалась в него. Эалдорфин ждал, меряя шагами небольшой круг света от лампады. Увидев ее — растрепанную, с горящими щеками — он бросился навстречу. — Ну как? — его голос был напряженным шепотом, полным отчаянной надежды. — Что она сказала? Эариэль остановилась, тяжело дыша. Она подняла на него свои лихорадочно блестевшие глаза. — Она... меня прогнала. — Прогнала?! — изумление и горькое разочарование в его голосе были почти осязаемы. Он схватил ее за плечи, словно пытаясь удержать от падения. — Но почему? Что ты ей сказала? — Правду, — ответила Эариэль, и ее голос, несмотря на сбившееся дыхание, вдруг обрел странную, незнакомую ей самой силу. — Я говорила, и она слушала. Она плакала, Эалдорфин. Я видела ее слезы. А потом… потом она испугалась. И прогнала меня. Эалдорфин медленно опустил руки. Взгляд его потух. — Значит, все было напрасно, — с горечью выдохнул он. — Возможно, моя мать права. Королева лишилась рассудка, и никто уже не в силах ей помочь. — Нет, — твердо сказала Эариэль, и ее голос прозвенел в ночной тишине. И в этот миг она вдруг поняла это с абсолютной, несокрушимой ясностью. — Ничего не было напрасно. Я вернусь к ней. Завтра же. И буду приходить каждый вечер, пока она не откроет мне дверь снова. Эалдорфин смотрел на нее, ошеломленный. На смену его отчаянию пришло недоумение, смешанное со страхом за нее. — Эариэль, это безумие! — воскликнул он. — Тебя не впустят. А если король узнает, он... он не посмотрит на то, что ты эльфийка. Он просто бросит тебя в темницу! Но она словно не слышала его. Взгляд ее был устремлен мимо него, туда, где в темноте угадывались очертания Золотого Чертога. — Она прогнала не меня. Она прогнала ту часть себя, которой больно и которая отчаянно нуждается в помощи. Она сделала то же, что когда-то сделала я, — построила стену. И если я сейчас отступлю, оставлю ее одну за этой стеной… то, чем я буду лучше тех, кто когда-то оставлял меня? Она повернулась и посмотрела на Эалдорфина, и во взгляде ее больше не было ни капли сомнения. В этот миг, после унижения и неудачи, она наконец обрела то, что искала все эти десятилетия, — не покой и не свободу, а ясную цель. — Я должна, — закончила она тихо. — Потому что я знаю, каково это — быть за этой стеной. И я не сверну.