Звёзды над пепелищем

2931–2940 гг. Третьей Эпохи Королевство Рохан, Эдорас Годы потекли, как тихая, глубокая река. Для Эариэль они сплелись в один долгий, почти неизменный узор, сотканный из смены времён года и запаха сухих трав. Она больше не была изгнанницей, мечущейся во тьме, но и не обрела настоящего дома. Её тихая, уединённая жизнь обрела новую ось, вокруг которой вращались все её дни: она стала целительницей королевы. Их странный союз, рождённый из общей боли в ту холодную зимнюю ночь, превратился в тихий вечерний ритуал. Не было ни громких слов, ни признаний в дружбе. Были лишь два кресла у огня, две кружки с пряным вином и долгие разговоры, что всегда уносили их в прошлое. Королева говорила о солнечном Гондоре, а Эариэль — о звёздном свете Нинглориэна, и в этой беседе воспоминаниями каждая находила утешение. Покровительство королевы стало для Эариэль незримым, но прочным щитом, оберегавшим её от холодных взглядов двора и подозрений короля. Так, вечер за вечером, они путешествовали по дорогам памяти. Эалдорфин, рискуя навлечь на себя гнев матери, тайно приносил Эариэль тяжёлые, пахнущие пылью свитки из королевского архива. И она читала. При свете огня её тихий, мелодичный голос оживлял сухие строки древних хроник. Она читала Идворн о величии Нуменора, о падении его королей и о доблести предков самой королевы. И та слушала, и лицо её, обычно неподвижное, как маска, смягчалось, а в глазах на время гасла мучительная, выжигающая тоска. Иногда, когда слова были бессильны, Эариэль начинала петь. Не громкие, бравурные песни Рохана, полные битв и лязга стали, а тихие, древние баллады своего народа. Песни о море. О свете немеркнущих звёзд. О бессмертной печали тех, кто обречён видеть, как увядает мир. Эти мелодии, странные и чужие для человеческого уха, отзывались в гондорской душе королевы эхом чего-то родного, давно забытого. И в такие вечера Эариэль видела, как медленно разглаживаются напряжённые, горькие складки у рта Идворн. Она приносила ей не отвары. Она возвращала ей маленькие осколки утерянного мира. Иногда это была веточка горной лаванды, чей аромат смутно напоминал Идворн о садах Лоссарнаха. Иногда — разбавленное пряностями вино, как то, что подавали на пирах в Минас-Тирите. Она не лечила королеву. Она просто напоминала ей о том, что та всё ещё жива. Так, год за годом, королева медленно возвращалась. Это не было чудесным исцелением, которого ждал от неё король Фенгель. Тьма, поселившаяся в её душе, не исчезла — такие раны не заживают до конца. Но она отступила вглубь, уняв жгучую боль и оставив после себя не выжженную пустыню отчаяния, а лишь мудрую, светлую печаль. Сначала Идворн начала выходить в свой маленький, уединённый сад за покоями. Эариэль видела, как она подолгу стоит там, подставляя лицо ветру, словно заново училась дышать. Затем стала появляться на советах, молча сидя рядом с мужем, но уже не с отсутствующим, а с внимательным и печальным взглядом. А однажды зимой пришла на пир, и по всему Золотому Чертогу пронёсся удивлённый шёпот. Она снова стала королевой, какой её уже почти перестали помнить. И весь двор, от танов до последней служанки, видел и знал, кто зажёг этот тихий, ровный свет в её угасших глазах: её странная, молчаливая спутница. Эльфка. Это тихое возвышение королевы немедленно изменило и положение Эариэль. Король Фенгель, заметив перемены, был доволен. Жена перестала быть живым упрёком, молчаливым позором его правления. Он не пытался понять, как эльфийке это удалось. Для него она была чем-то вроде диковинной певчей птицы, которую завела себе Идворн, чтобы развеять скуку. Покуда эта птица пела свои тихие песни и не вмешивалась в государственные дела, он готов был её терпеть. И даже проявлять милость. По слову королевы Эариэль покинула свою убогую келью и получила светлые покои в том же крыле, где жила Идворн. Для неё распахнулись двери королевской библиотеки, а Эадиль получила прямой приказ — предоставлять целительнице королевы любые травы и снадобья по первому требованию. Она больше не была подмастерьем, которое можно унижать чёрной работой. Она обрела негласное, но неоспоримое положение при дворе. И это положение стало ядом, что медленно отравлял душу Эадиль. Главная Лекарка видела всё. Видела, как королева, которую она годами тщетно поила маковыми отварами, ожила от «эльфийских сказок». Видела, как чужачка, неумеха, которую она сама поставила перебирать коренья, стала доверенным лицом Владычицы. Гордость её семьи, веками служившей королям Рохана, была унижена. Её точное, выверенное искусство было посрамлено каким-то непонятным «шёпотом». К ревности целительницы примешивался и суеверный страх. Эадиль начала замечать необъяснимое. Однажды, проходя мимо королевских псарен, Эариэль вдруг остановилась и, указав на любимую гончую короля, сказала псарю: «Дай ей отвар ивовой коры, её мутит от плохой воды». Эадиль проследила. И хворь у собаки прошла. В другой раз, жарким летним днём, глядя на безоблачное небо, Эариэль тихо обронила: «Скоро придёт засуха. Я уже не чувствую в земле той прохлады, что должна быть. Корни начинают страдать от жажды». Эадиль тогда лишь презрительно фыркнула. Но засуха пришла. Для Эариэль это было не знание. Это было чистое, безошибочное чутьё, такое же естественное, как дыхание. Но для Эадиль, приземлённой и рассудительной, это выглядело как колдовство. Опасное, чужеродное, которое нельзя ни измерить, ни понять. И она боялась его страхом тёмным и глубоким. С тех пор её холодное неодобрение сменилось затаённой враждой. Она видела в Эариэль не просто выскочку, а угрозу. Тёмную силу, прижившуюся в самом сердце Медусельда. Однажды, оставшись наедине с королём после совета, она попыталась посеять в нём зёрна сомнения. Говорила осторожно, ссылаясь на странные предсказания эльфки, на её необъяснимые успехи в лечении, на шёпот среди слуг. Но Фенгель лишь отмахнулся. — Покуда королева улыбается и сидит со мной на пирах, твоя эльфка может хоть с ветром разговаривать, — проворчал он, куда больше занятый содержимым своего кубка. — Она делает то, чего не смогли твои отвары, Эадиль. Так что оставь меня в покое со своими бабьими страхами. Эадиль замолчала, но унижение от этого пренебрежения лишь разожгло её ненависть. Она поняла: пока Эариэль полезна и находится под покровительством королевы, королю нет до неё дела. Нужно ждать. Ждать, когда эльфийка совершит ошибку. Или когда её «колдовство» обернётся бедой. А ждать Эадиль умела. Но в этой тихой, ледяной войне Эариэль была не одна. У неё были свои, немногочисленные, но верные союзники. Её опорой в Доме Исцеления стал Эалдорфин. Теперь, под защитой королевы, они часто работали вместе. Днём он с жадностью впитывал её эльфийские знания, а она училась у него точности и роханскому мастерству исцеления. Но по-настоящему их время наступало по вечерам. Когда в опустевшей библиотеке зажигалась одна-единственная свеча, он приносил ей редкие свитки своего отца, и они могли говорить часами — о звёздах и о море, об истории Гондора и Рохана, о преданиях синдар. Для Эариэль он был самым близким другом. Поглощённая работой и застарелой печалью, она не замечала — или просто не хотела замечать, — как менялся его взгляд, когда он думал, что она не смотрит. Не видела, как пальцы его на мгновение замирали рядом с её, когда они вместе склонялись над хрупким пергаментом. Она не знала, что для него эти десять лет стали долгой, тихой и безнадёжной историей любви. Её щитом же стал Хеогар. За эти годы он возвысился до капитана гвардии и стал одним из самых доверенных людей королевы. Между ними не было той тёплой, лёгкой дружбы, как с Эалдорфином, но было нечто иное — глубокое, безмолвное уважение. Он был её глазами и ушами при дворе, своей властью и положением оберегая её от злых языков и интриг. Так и сложился их тихий союз, сплетённый из двух нитей: Эалдорфин был её якорем в мире целительства и знаний. А Хеогар — её стражем у ворот враждебного, полного теней мира людей. Так текли её годы в Эдорасе. Она обрела своё место — не высокое, но прочное. Жизнь её наполнилась смыслом — не великим, о котором поют в сагах, а простым и настоящим. Она была нужна. И всё же она так и не стала своей. Покой, который она нашла, был покоем глубокой, стоячей воды — тихим, но не согретым солнцем. Она жила в постоянном, напряжённом ожидании, зная, что вся её жизнь, её безопасность, её право находиться здесь держатся на хрупкой нити здоровья и благосклонности одной-единственной женщины. Прошлое же не исчезло. Оно просто научилось приходить тише. Иногда — в порыве северного ветра, что вдруг приносил с собой давно забытый запах золотой листвы. Иногда — в печальной ноте арфы менестреля. А порой, в самые тёмные и безмолвные ночи, оно приходило во сне. Она видела лишь образ — стража у ворот, чьих глаз не могла разглядеть, но чью печаль чувствовала, как свою собственную. И просыпалась с той же острой, свежей болью, словно рана, которой было уже почти сто лет, была нанесена лишь вчера.

* * *

Месяц Уруи, 2941 год Третьей Эпохи Эдорас Тихая жизнь оборвалась летом 2941 года — в год, который смертные позже назовут Годом Чудес, не зная, чья тень стояла за этими чудесами. Сначала это были лишь отголоски, принесённые ветром с Великого Северного Тракта. Смутные рассказы торговцев, больше похожие на сказки, какие передают из уст в уста у очага долгой зимней ночью: о походе гномов к древней Одинокой Горе, о великом Золотом Драконе, павшем от чёрной стрелы. Король Фенгель, слушая эти вести на пиру, лишь презрительно фыркал, считая их пустыми баснями. Но Эариэль слушала, и сердце её замирало от холодного, неприятного предчувствия. Она знала то, чего не помнили Люди: драконы — не просто чудовища. Это древний огонь, сама первозданная мощь Арды, облечённая в плоть и ярость. И когда такой огонь гаснет, мир содрогается, и в нём неизбежно открываются трещины, в кои устремляется тень. И она начала это чувствовать. Сначала — как едва заметную дрожь в песне Земли. Она выходила в сады Медусельда, и ей казалось, что ветер, прилетевший с далёких Мглистых гор, несёт не просто холод, а злое, призрачное эхо — далёкий звон орочьей стали. Иногда, вглядываясь в предрассветную дымку на востоке, она ощущала, как там, за сотни лиг, тьма в лесах Лихолесья сгущается, обретает волю, становится живым мраком. Её дар, привыкший слышать тихий шёпот трав, теперь начал улавливать безмолвный крик земли. Настоящая тревога пришла с первыми осенними дождями, когда дни стали серыми и короткими. Однажды вечером, когда в Медусельде уже зажгли факелы, отбрасывавшие на резные стены длинные тени, в Эдорас прибыл небольшой отряд всадников с Юга. Лица их были серы от усталости, плащи забрызганы грязью многих лиг, но глаза горели странным, лихорадочным блеском. Весть, которую они несли, была столь важна, что их немедленно провели к Королю. Слово, что они принесли, разнеслось по Золотому Чертогу быстрее огня, заставив даже Фенгеля забыть о кубке. Гондорцы говорили не о драконах Севера. Они говорили о войне. О том, что Белый Совет, собрав свою мудрость и силу, наконец нанёс удар по мрачной крепости в Лихолесье. Они говорили, что Некромант бежал, а Дол Гулдур взят. В ту ночь в Медусельде царило сдержанное ликование. Зло отступило. Тень, что так долго ползла с Востока, развеялась. Но Эариэль, слыша эти вести, не знала ни радости, ни облегчения. Сердце её сжималось от ещё более сильной, тёмной тревоги. Этой ночью она не находила покоя, мечась по комнате, как птица в клетке. Некромант. Дол Гулдур. Лихолесье. Эти зловещие имена, прежде бывшие лишь знаками на старых картах, обрели плоть и кровь. И земля, где вершились эти деяния, была так близко. Так мучительно близко к Лориэну. Почему же не было в её сердце света? Почему победа казалась ей поражением? Эльфийское чутьё, что научилось слышать безмолвную песнь земли, не обманывалось. Она чувствовала: зло не было сражено. Оно лишь сменило облик, сбросив старую кожу, как змея, и уползло во мрак — набираться новой ярости. Эта победа была лишь короткой отсрочкой в долгой, бесконечной войне. И прошлое её, погребённое, как казалось, под толщей ста лет, восстало из забвения. Стена, которую она так долго и терпеливо возводила вокруг своего сердца, рухнула в одно мгновение, оставив её беззащитной перед памятью. Лориэн. Она увидела его вновь — Золотой Лес, край вечных сумерек, чья тишина, как она теперь понимала, была не сном, а неусыпным бдением. Она увидела его воинов, галадрим, что веками стояли безмолвной стражей на тёмных рубежах. Участвовали ли они в этой битве? Ответ был очевиден, как свет звёзд. Их благословенные земли были первой преградой на пути Тьмы, выползавшей из проклятой крепости. И тогда лица тех, кого она покинула, возникли перед её мысленным взором — ясные, словно она видела их вчера. Первым, против её воли, пришло лицо Халдира. Строгое, гордое, отстранённое. Она тут же разозлилась на себя: почему именно он? Тот, чьё холодное благородство оказалось лишь вежливым безразличием. Но память была неумолима. Она увидела его в бою — стремительного, безжалостного, с холодным огнём в глазах. Был ли он там, у стен Дол Гулдура? Уцелел ли? Это была не любовь, нет. То чувство давно умерло. Но осталась его тень — странная, холодная тревога за того, кто когда-то был для неё целым миром. Затем она увидела лицо своей сестры, Менеланны. Где она теперь, в лесах Трандуила, так близко к месту битвы? И мать… Пелериэн. Что стало с её отчаянной жаждой возродить павший Дом? Нашла ли она покой — или извилистые пути завели её в ещё более глубокую тьму? Но сильнее всего, больнее, перед ней стояло лицо Орофина. Просто доброе, усталое лицо стража. Его спокойные серые глаза. Его тихая улыбка. Его рука, в последний раз коснувшаяся её у ворот. Он был одним из сотен, о ком не слагают песен и чьих имён не помнят. Из тех, кто первыми встречает врага на рубежах и первыми уходит во тьму. Жив ли он? Этот вопрос мучил. Она не знала. Прошёл век. Целая жизнь для людей — но и для эльфа долгий срок, особенно в смутные времена. Он мог быть ранен. Мог пасть. Она не знала ничего, и это неведение было пыткой. Внезапно вся её жизнь здесь, в Эдорасе, — тихий уклад, служение королеве, хрупкая дружба с Эалдорфином, — всё это показалось ей призрачным, ничтожным. Игрой в целительницу, разыгранной на краю великой сцены, где решались судьбы мира. Она пряталась. Укрывалась в чужом доме, в чужой печали, пока её собственный народ, её семья, те, кого она когда-то любила, стояли на пути вечного врага. И укол стыда, острый и горячий, как расплавленный металл, пронзил её. Она подошла к окну, распахнула его, впуская в комнату ледяной ночной воздух. Высоко в чёрном, бездонном небе сияли звёзды — холодные, далёкие, безразличные. Это была Варда. Эльберет. Те же самые звёзды, что освещали тропы Золотого Леса, те, которым пели хвалу её предки. Но теперь в их свете ей чудилось не утешение, а безмолвный, холодный упрёк. Она была беглянкой. Не изгнанной чужой злой волей — нет. Сбежавшей по собственной. От чего? И в эту ночь, впервые за сто долгих, тихих лет, она в полной мере ощутила всю невыносимую горечь своего выбора.

* * *

С той ночи покой покинул её. Вести, принесённые гондорцами, пробудили в ней то, что дремало сто долгих лет, — память, тревогу, чувство вины. Каждый день стал испытанием. Она по-прежнему приходила к королеве, говорила с ней, пела свои тихие песни. Но теперь в её голосе появилась тень той скорби, которую она пыталась исцелить в другой, а в сердце жил безмолвный вопрос: «Жив ли он?» Она ждала. Сама не зная чего. Новых вестей? Случайного путника из-за реки? Ответ пришёл сам, несколько недель спустя, в холодный, ясный день, когда поздняя осень уже полностью завладела Эдорасом. Воздух был прозрачным и неподвижным, он пах дымом очагов и первым морозом. Эариэль шла по верхнему двору Медусельда, возвращаясь от королевы. Мысли её были заняты прошедшей беседой, и она почти не смотрела по сторонам. Именно поэтому она увидела их не сразу. У входа в Большой Зал стояли путники, только что, видимо, прибывшие. Это были не роханцы и не торговцы с Юга. Их серые, потёртые от долгого пути плащи и глубокие капюшоны говорили сами за себя. А в высоких, стройных фигурах, в том, как они стояли — неподвижно, но настороженно, — была та особая, нездешняя стать, которую она не видела уже целый век. Посольство. Из Лотлориэна. Эльфы. Здесь, в Эдорасе. За весь её век в этом краю смертных такого не случалось ни разу — и весь двор, от конюхов до танов, толпился поодаль, во все глаза разглядывая нездешних гостей и перешёптываясь со смесью трепета и суеверного страха. Но первым, что поднялось в самой Эариэль, была не радость встречи с сородичами. Был холодный, цепкий страх. Зачем они здесь? Что привело Перворождённых в деревянный чертог Рохана — теперь, когда с севера ползут вести о войне? И что станется с нею, если два её мира, так долго и тщательно разделённые, вдруг столкнутся? Сердце её на миг замерло, а затем ударило в рёбра так сильно, что кровь застучала в ушах. Инстинктивно, как лесной зверёк, учуявший охотника, она шагнула назад, скрываясь за массивной резной колонной. Древний, первобытный страх сковал её. Страх быть узнанной. Ведь если её узнают — если хоть один из них признает в служанке королевы пропавшую дочь Нинглориэна, — весть уйдёт на восток, в Золотой Лес. К Владычице. К Пелериэн. И всё, что она по камню отстроила здесь, рухнет в одночасье: её снова найдут, снова потянут назад — в ту жизнь, из которой она бежала. Лучше остаться никем. Лучше тенью. Но уйти она не могла. Прикованная к месту и страхом, и отчаянным, почти болезненным любопытством, она всматривалась в их лица. Незнакомые — серьёзные, молодые воины, галадрим. Они вели тихую, размеренную беседу с одним из советников короля Фенгеля, седовласым лордом, закутанным в меха. И тут один из эльфов повернулся, выходя из тени под навесом, и холодный свет осеннего солнца упал на его лицо. И время для Эариэль остановилось. Орофин. Он был тем же — и совершенно другим. Столетие не оставило морщин на его лице, но вытравило из него мягкость, забрало тот свет, что она так любила. Лицо его стало строже, резче, словно высеченное из камня сотнями дозорных ночей и бессчётными битвами. А в серых глазах, некогда таких тёплых, теперь жила лишь глубокая, бесконечная усталость воина, который слишком долго смотрел в лицо Тьме. И всё же в первый миг её захлестнула чистая, почти детская радость, такая сильная, что закружилась голова. Жив. Она хотела выбежать из-за колонны, окликнуть его по имени, броситься к нему — просто чтобы убедиться, что он не призрак, рождённый её тоской. Тело её уже подалось вперёд, готовое сделать первый шаг. Но тут же её сковала другая, ледяная волна. Стыд. Горячий, удушливый стыд, обжёгший щёки сильнее любого мороза. Что она скажет ему? «Здравствуй, Орофин. Минул всего лишь век. Я слышала, в мире была война. А я… я была здесь. Рассказывала сказки и врачевала скорбь больной королевы». Что он увидит, посмотрев на неё? Не гордую княжну своего народа. Не деву, искавшую свой путь. А трусиху. Беглянку. Ту, что предпочла тихое, безопасное убежище великой борьбе своего рода. Ту, что сбежала. Эта мысль, острая, как клинок, пригвоздила её к месту. Пропасть между ними, что в ночь её побега казалась лишь ущельем, теперь разверзлась, став бездонной. Он стоял там, в сердце великих событий, посол своего народа, воин, отмеченный шрамами незримых битв. А она пряталась здесь. В чужом доме. В чужой жизни, взятой взаймы. Так она и осталась стоять за колонной — невидимая тень в мире живых. Смотрела, как он говорит с советником короля: голос его был тих, но в нём слышалась сталь, выкованная в битвах. Видела, как он на мгновение вскинул голову и обвёл двор долгим, ищущим взглядом, словно уловил в холодном воздухе давно забытый след. Сердце её замерло. Она вжалась в холодный камень, почти перестав дышать, моля, чтобы тень укрыла её. Но взгляд его скользнул мимо. Он не нашёл того, что искал, — быть может, лишь отголоска прошлого, — и снова вернулся к собеседнику, а на лицо его легла тень не то досады, не то печали. Вскоре разговор их кончился. Советник короля кивнул и повёл послов внутрь. Орофин последним шагнул через порог, и тяжёлая дверь Медусельда закрылась за ним с глухим, окончательным стуком. Он был здесь. Под одной крышей с ней, в нескольких сотнях шагов. Но пропасть, лежавшая между ними, была шире Великого Моря. Она так и не решилась сделать шаг. Эта нечаянная, мучительная встреча стала для неё не даром, а горьким приговором. Она поняла, что, сбежав из Лориэна сто лет назад, не просто выбрала свободу. Она выбрала изгнание. Окончательное и бесповоротное. И дороги назад не было — и не будет уже никогда. В тот же день, не находя себе места, она отыскала Хеогара и, будто между делом, спросила, что за гости пожаловали с севера. — Послы из Золотого Леса, — ответил он, понизив голос. — Редкие гости; на моём веку — впервые. Привезли королю слово: тёмная крепость в Лихолесье пала, но зло не развеялось — лишь ушло глубже. Рохану велено беречь свои рубежи. Погостят день-другой и уедут восвояси. — Он пытливо взглянул на неё. — А тебе они зачем, леди? — Просто… давно не видела своих, — тихо ответила она и отвела взгляд. Хеогар не стал расспрашивать. Но известие, что посольство уйдёт через день-другой, легло на сердце новой тяжестью. Что бы она ни решила — времени почти не оставалось. Ночью сон не принёс ей забвения. Он принёс ей Лориэн. Не было ни забытья, ни обычных сновидений. Просто в один миг она лежала в холодной комнате, глядя в темноту, а в следующий — уже стояла на мягкой, прохладной траве под сенью золотых деревьев. Это был не тот Лориэн, что жил в её смутных, истлевших от времени воспоминаниях. Он был настоящим. Она полной грудью вдохнула его воздух — влажный, пахнущий мхом, прелой листвой и чем-то ещё, вечным, неуловимым. Видела, как свет далёких серебряных лампад пробивается сквозь золотой полог мэллирн, ложась на землю призрачными узорами. Слышала тихую, глубокую песнь леса — песнь, которую, как думала, навсегда забыла. Это была та самая поляна у Лин-а-Динен, у Ручья Молчания, где он когда-то учил её держать лук. Где она чувствовала себя почти счастливой. И он был там. Орофин стоял у самой воды, глядя на её тёмное, неспешное течение. Он был таким, каким она видела его сегодня, — не тем юношей, чей образ хранила в сердце, а зрелым, суровым воином, на чьём лице лежал отпечаток печали и прожитых лет. Он медленно обернулся, словно почувствовав её прежде, чем увидел её саму. И посмотрел ей прямо в глаза. Она не слышала его голоса — не было ни единого звука. Но его мысль вошла в неё прямо, без слов, как входит свет в тёмную воду. И она не знала, сон ли это, измученная ли память — или что-то иное, чему у неё не было имени. Сегодня. Во дворе Золотого Чертога. Я почувствовал тебя. В этой мысли не было упрёка — лишь вековая, глубокая боль. Боль ста лет ожидания, поисков и молчания. И невысказанный, отчаянный вопрос, который он, должно быть, задавал себе тысячу раз: Почему? Она хотела ответить — рассказать о стыде, о страхе, о том, как выпала из потока времени, как её тихая жизнь кажется ей такой ничтожной. Она открыла рот, но горло сдавило, не давая вырваться ни звуку. Она хотела шагнуть к нему, протянуть руку — но ноги словно вросли в землю. Она могла лишь смотреть в его печальные, усталые глаза. И он понял. Понял всё без слов — увидел её стыд, её страх. И в его взгляде не было осуждения, лишь безграничное, почти невыносимое сострадание. Я всё понимаю. Его мысль была как тихое прикосновение к её душе. Но ты жива. И это — единственное, что имеет значение. И в этом касании было что-то ещё — тёплое и постоянное, пережившее сто лет разлуки и не остывшее; то, чему она не смела дать имени. Оно коснулось её — и отступило, оставив несказанным. И от этого прикосновения в ней проснулось то, что она хоронила заживо сто лет, — её собственная, погребённая тоска. Она вдруг поняла, что все эти годы не жила, а лишь существовала. Спала в тихом, сером сумраке своего покоя, пока сердце оставалось там, в Лориэне. Это было не утешение. Это было пробуждение — безжалостный, ослепительный свет, что ворвался в её темницу и показал ей, что она всё ещё способна чувствовать. И это было почти невыносимо. Словно испугавшись силы этого чувства, образ его дрогнул, начал таять в золотом сумраке Лориэна. — Нет! — беззвучный крик сорвался с её губ. Она протянула руку, пытаясь удержать его, ухватиться за эту единственную живую нить, но пальцы сомкнулись лишь на холодном, пустом воздухе её комнаты в Эдорасе. Она проснулась. Резко сев на кровати, она судорожно хватала ртом воздух, как утопающий, вырванный из глубины. Сердце бешено колотилось. Её бил озноб. По щекам текли горячие, настоящие слёзы. Что это было? Сон, рождённый её тоской, — или он и вправду дотянулся до неё через сотни лиг? Она не знала. Знала лишь, что это было реальнее всякого сна и что имени этому у неё нет. Внезапно всё переменилось. Её тихая, унылая жизнь, её долг перед королевой, осторожная дружба с Эалдорфином — всё это показалось ничтожной, серой пылью рядом с той единственной, пронзительной истиной, что только что обожгла её. Он был там. Он ждал. Первой, лихорадочной мыслью было — бежать. Не от мира. А к нему. Собрать узел, бросить всё — эту ложь, эту чужую жизнь, — и мчаться на восток, обратно, сквозь сто лет разлуки, домой, к нему. Она уже почти вскочила с постели, подгоняемая этим слепым, отчаянным порывом. Но тут же её остановила другая, холодная, как лёд, мысль. Куда она побежит? Посольство уйдёт через день или два — где она будет его искать? В Диких землях? А главное — она посмотрела на свои руки, руки целительницы. Она дала слово. Той несчастной, одинокой женщине, запертой в башне этого же дворца. И от этого осознания её одиночество показалось ей ещё более глубоким, ещё более невыносимым. Она была заперта. Не стенами, как прежде, а своей собственной честью и своим собственным даром. Нить, связавшая её с Орофином, не разорвалась. Но теперь была натянута так туго, что резала до крови, напоминая о пропасти, что всё ещё лежала между ними.