knockin' on heaven's door

каждый день в семь утра их будит выстрел. спустя множество таких пробуждений чимину кажется, он даже слышит противное хлюпанье, с которым мозги вышибает из черепа и размазывает по стене, обшитой кафелем. чонгук прикрывает глаза, мысленно перебирая всё, что его успокаивает и стараясь не придавать значения свербящему жжению в затылке. головная боль не может длиться вечно, даже если у него самого целая вечность впереди. прохладная ладонь ложится ему на лоб и чужие пальцы оглаживают мягкими подушечками виски. боль постепенно стихает, в очередной раз проиграв ласке. - мне жаль, - хрипит спросонья чон и льнет к прохладному касанию, вдыхает сандал, ваниль и бергамот. - ты не виноват, - качает головой чимин – чонгук знает это, ему не нужно открывать глаза, чтобы понять. - я убил себя, хен, - выдыхает с упреком, словно «господи, это же очевидно, хватит избегать острые углы», и знает, что старший в этот момент смешно хмурится, став похожим на нахохлившегося воробья. - ты бы не сделал этого, если бы не мы, чонгук-и. «мы». чонгук не может сдержать улыбки, слыша это «мы». такое большое и важное, полное всего, что он любит. всё, конечно, не так замечательно, как это бывает в кино со счастливым воссоединением в конце: тэхен винит себя в случившемся (с каждым из них) и ходит, похожий на бледную копию прежнего балагура, сокджин-хен и намджун-хен постоянно ссорятся, ведь последний не упускает возможности припомнить старшему, что это из-за его импульсивности грабитель запаниковал и порешил их всех к чертовой матери, хотя полиция была на подходе; юнги-хен, по словам чимина бывший чуть более счастливым до появления здесь самого младшего из них, изображает какую-то жизнедеятельность, пока хосок-хен до второй смерти радуется появлению на их побережье тэтэ. ведь до приезда чонгука сюда на пустом поезде они жили (читай, существовали) по разные стороны моря. и в то утро, когда впервые прозвучал выстрел, они очнулись на песке все вместе. рядом. и позади них громоздился отель. младший посмеивается над этой шуткой судьбы, ведь с его появлением их жизнь за чертой в каком-то смысле стала хуже, чем была. особенно это заметно по повороту головы юнги-хена, когда он отворачивается от счастливого хоби, вновь обретшего тэтэ. - они разъехались тогда, потому что юнги-хен не выдержал. хосок-и-хен уже болел к тому времени, ну, ты и сам помнишь, не мог справиться с тем, что произошло. юнги-хен сказал, что он ходил к ним троим на кладбище почти каждый день и плакал над могилой тэ, как умалишенный, - рассказал ему пак в день первого выстрела. тогда был вечер, они сидели у костра, чимин поглаживал его ладонь мизинцем и чонгук думал, что размозжил бы себе голову из дробовика сотню раз, если бы знал, что это в самом деле приведет его сюда. - но это… можно понять? хоби-хен же тэхена… ну, - пробубнил чон, вглядываясь в их одинаковые родинки на руках. - а юнги-хен хоби-хена, чонгук-а, - чимин посмотрел ему в глаза серьезный и словно бы тоже понимающий эту боль неразделенной любви, - они ведь встречались до ограбления, всё было хорошо. но когда их троих убили, хосок-хен... началось это всё. в последние дни они часто ссорились с юнги-хеном, он кричал, что ненавидит его и что это он виноват в том, что тэхен оказался с намджуном и сокджином в тот день. - и они разъехались, - покачал головой чонгук, остекленевшим взглядом уперевшись в их сплетенные пальцы. это был не вопрос, утверждение. пак просто кивнул ему в ответ. - и взяли нас к себе. - когда ты жил с хоби-хеном, разве он не… разве он не был нормальным? - на последней фразе чимин скривился. - при нас он держался. впрочем, как и когда жил с шуга-хеном. ведь и тогда мы не знали, что всё серьезно. но когда я переехал к нему, я понял, насколько всё плохо. он сходил с ума, чонгук-и. и стал нарушать дозировку, чтобы держать себя в руках, - младший виновато опустил голову, - ты не мог знать, значит и помочь тоже не мог. - и теперь юнги-хен тоже здесь. и ты. чимин похлопал его по шее и, крепко схватив за затылок, притянул к себе. они соприкоснулись лбами и чонгук зажмурился, силясь остановить жжение в глазах. - никто не мог помочь им. и нам тоже. вторая рука легла ему на щеку и огладила ласково. - ты не должен плакать, слышишь? теперь мы все вместе. навсегда. чонгук открыл глаза и вгляделся в чернь чужих зрачков. вечность плескалась на самом дне, разделенная на семь человек. и море шумело у них за спинами, не знающее ни горестей, ни любви. поцелуй вышел соленый. - знаешь, откуда здесь море? - откуда? - это слезы, пролитые по всем нам. каждым из нас. чонгук усмехнулся вкрадчивому тону, с которым хен озвучил эту тупую метафору. в конце концов, несмотря на выстрелы по утрам, синий след на шее юнги, ссоры намджуна и сокджина, печаль тэхена, болезненную радость хосока... несмотря на всё это, чимин держал его крепко и готов был собирать их всех. всегда. та ночь была длинной. но даже вечности, подаренной им, ему было мало.