knockin' on heaven's door

за клеенчатой занавеской смутные очертания. когда он был помладше, на него временами накатывало, под ребрами перехватывало от иррационального страха отдернуть ширму и увидеть там кого-то с занесенным ножом. никаких предпосылок таким видениям не было, но идти по плохо освещенной улице, тонущей в безлюдстве и тиши, и чувствовать чье-то присутствие за спиной - почти вошло в привычку. но это было давно. тогда он был совсем юн и незащищенность раскрывала крылья у него в груди, вырезая рунами печати страха на лопатках. с тех пор прошло много времени и много воды утекло. соленой. пресной. живой и мертвой. чонгук успел побывать во многих местах и многое сумел увидеть. последним пунктом его путешествия было море. сегодня он прогулялся в седьмой раз по кромке воды, посидел на прохладном берегу пару часов, глядя, как накатывают волны и отходят к мыльному горизонту; слепо оглядел небо в бледной вышине и побрел в отель. на столе облезала жирными пузырями яичница, сделанная себе же с утра. из открытого на распашку окна веяло солью и отсутствием сожалений. он долго шел и долго ждал. но его ждали еще дольше. чонгук закрыл за собой дверь и остановился посреди ванной. из зеркала напротив на него глядел худой и бледный он, раскроенный вдоль и поперек отсутствием эмоций. смотреть на такого было тупо и бессмысленно: никакой симпатии, никакого омерзения. сухая данность отжитых вхолостую дней. чон шмыгнул носом и стал медленно раздеваться. сложил все вещи в ровную стопку на бельевом шкафу, вытащил с полки со стеклянной дверцей сверток и залез в ванну. пришлось повозиться, укладывая кости в белый камень так, чтобы лишний раз не упираться ими в холод и не биться локтями о боковины. почему-то подумалось о том, сколькие до него снимали этот номер, спали в свежей постели с облупившейся тумбой у изголовья, смывали с себя грязь и море в этой ванне. на секунду кто-то былой в нем скривился от отвращения и брезгливо поморщил нос, но нынешний чонгук лишь развел согнутые колени в стороны и уложил сверток на белую поверхность между ног. грубая бумага, перетянутая бичевой, неожиданно показалась глазу совершенно чужой, словно он ее впервые видит. но ломать голову над причудами давно ушедшего в никуда сознания настроения не было. развязав узел, он прогладил края бумаги в стороны, чтобы не мешались, и оглядел содержимое. пачка спичек. кожаный альбом, размером с визитницу. ягодный леденец. мужские духи. пистолет. фантик сошел легко, даже зубами сдирать не пришлось. чонгук распрямил согнувшуюся палочку, уложил конфету на язык и взял в руки альбом. за обложкой взгляд встретил поблекший стикер с гнутым краем. "с днем рождения, свинка с мускулами :р". улыбаться, глядя на убористый почерк, показалось бы ему глупостью, будь он в своем уме. но он не был. и потому позволил себе обнажить зубы, втайне надеясь, что никто наверху за ним сейчас не следит. ничьи глаза-щели. череда страниц с прозрачными кармашками, из-под которых сверкали улыбками полароидные люди, торты, чайники, пейзажи, семь жизней, закаты, собаки, пары кроссовок, расстроенное пианино, короткие пальцы с множеством серебряных колец, засвеченные снимки, неполучившиеся звезды, парные серьги, поцелуй. на форзаце в конце из последних сил держалась вторая бумажка с все тем же убористым почерком. "я собрал нас для тебя мы - навсегда". улыбка сошла, как соскальзывают перчатки с рук. пальцы сами взялись за флакон. чонгук размахнулся им в пол за ванной, осколки разлетелись в стороны и по кафелю заструился чужой аромат. следом был выброшен альбом, прямо в проспиртованную лужу. руки нащупали короб, щелкнула спичка и в следующую секунду пламя растеклось по дорожкам из сандала, ванили и бергамота. язык оцарапал осколок леденца и ягоды запершили во рту недополученным. "я собрал нас для тебя..." - ты всегда это делал. он взвесил в руке пистолет, на выдохе возвел курок. на краю сознания прозвучало: и что, даже сомнений нет? ни мысли уцепиться? но он слишком долго ждал. они все ждали. и последний паззл должен был дополнить фото. чимин и так отсрочил этот миг, как мог. последний рубеж раскинулся за окном синей лентой и пенится, не зная ни горестей, ни любви. "мы - навсегда". - я иду рассказать вам о море, хен. за клеенчатой занавеской смутные очертания. на клеенчатой занавеске кровь.