Your boyfriend(?)

Окей, он снова все испортил. И это не так, когда падаешь задницей на кафель на глазах у объекта своей первой влюбленности или когда смеясь, нечаянно плюешь в лицо этому самому объекту ну, или когда машешь в ответ на его приветствие, а он махал не тебе. В целом, все было крайне дерьмово. Масштаб трагедии Ким Сокджина чуть ли не достигал отметки «вселенская», по крайней мере для Джина точно. А все потому что Ким полнейший неудачник. Хотя кто бы сомневался? Уж точно не Намджун. — Ты в порядке? Может воды? Намджун говорит это с такой неподдельной заботой, что Джин бы, возможно, разрыдался, как последняя девчонка, но ему еще необходимы силы для того, чтобы удержаться за унитаз… Кстати об этом. Все и впрямь вышло крайне дерьмово. Без преувеличений. Серьезно. Ким, конечно, обдумывал разные вариации неудачных исходов этого, уже названного дерьмовым, плана, но результат даже рядом с ними не стоял. Такое могло произойти в дурацких низкосортных комедиях, в которых через раз вставляют дикий ржач толпы, но уж точно не с Сокджином. Он, наверное, в прошлой жизни покалечил пару монашек, не меньше. Сначала все шло вполне сносно, даже легкое сопротивление Намджуна было с легкостью разрушено одним легким движением Джина в области паха у парня. Старший приспособился и, наконец, перенял инициативу как раз в тот момент, когда Джина скрутило в жутком рвотном перфомансе. Это официально самый хреновый день-вечер в жизни Ким Сокджина. Однозначно. — Сокджин? Хочешь, я сбегаю за таблетками? Намджун сидит рядом с Джином практически на коленях и тихонько поглаживает того по волосам. Прикосновения легкие почти невесомые, но младшему от них почему-то гораздо легче. Алкоголь в организме начинает выветриваться, а вместе с тем, в Сокджине медленно просыпается всепоглощающее чувство стыда. Он обреченно громко выдыхает и пытается встать на трясущиеся ноги, которые конечно же не поддаются такому жалкому порыву парня. Намджун что-то постоянно говорит, спрашивает про состояние, предлагает помощь. Джину помощь не нужна, не от такого, всего из себя идеального, с дурацкой укладкой, в этой, кажется, дохрена дорогой рубашке, и вычищенными до блеска, ботинками. Не нужна. Особенно, когда сам Сокджин выглядит чуточку лучше, чем дерьмо на обочине. — Джин? Можешь идти? Давай, я подвезу тебя домой? Младший почему-то больше не чувствует стыда. Какое-то мерзкое чувство скребет по ребрам, тоненьким голоском предупреждая, что от него просто хотят избавиться и снова идти веселиться со своими многочисленными подружками? Парнями? Джин вдруг вспоминает причину всей этой фигни, последнее время происходящей с ним. В области груди почти физически ощущается острая боль. Кто виноват в этом? Ким, мать его, Намджун. — Слушай, Ким Намджун. Джин оборачивается лицом к удивленному Намджуну, опираясь спиной об унитаз, медленно прикрывает веки, четко выговаривая каждую букву. — А не пойти бы тебе на… — Джин ни разу за всю свою жизнь не опустился до сквернословия. Ну ладно, до сквернословия вслух. И Ким долбанный Намджун не разобьет эти годы терпения об стену. -…конец, к своей девушке? Ну, или к парню? Или кто там еще из твоих многочисленных любовников желает встретиться с тобой сегодня? Намджун смотрит на младшего тяжелым взглядом и сжимает кисти, напрягая их до побеления. Не перебивает. Воспитанный, гад. — Мне откровенно плевать, кто там стоит в очереди, чтобы посидеть у тебя на коленках, понимаешь? Губы Джина подозрительно дрожат, а под веками нещадно жжётся. Но мизерные остатки того, что нормальные люди обычно называют гордостью, а Сокджин — бесполезной фигней, не позволяют снова дать слабину. Вот, блин, только не сейчас. Джин даже придумал еще более остроумный наезд, но был грубо перебит. И вообще, что за тупая привычка вечно прижимать его хрупкую спину к каждой твердой поверхности? — Заткнись! — Горячие руки на обнаженной груди Сокджина казались бы более сексуальными, если бы не совершенно злой Намджун, пытающийся, кажется, взглядом снести младшему череп. — Просто, блять, заткнись! Ты охренеть какой тупой! Какого хера ты устраиваешь мне истерики, если я такой ужасный? А, Сокджин? Считаешь себя таким умным, чтобы осуждать? Ты же нихрена не знаешь! — Тон у старшего все такой же грубый с нотками отчаяния и жестокости. Джин бы тоже хотел все объяснять именно таким способом, а почему бы и нет? Покричи на человека и расскажи ему, какой он тупой! Отличная тактика. Ты же нихрена не знаешь! Это все. Конец. Сокджин сдается. Он даже согласен найти гребанный белый флаг. Окей, он ничего не знает. Окей, не нужно ему ничего объяснять. Окей, он почти не плачет. — Ну так расскажи мне… Почти шепотом, будто кто-то может их услышать. Но, на самом деле, потому что надоело до тошноты. Нужно все прекратить. Даже смешно немного, ведь все пошло так, как и должно было. Отстойное начало и еще более дерьмовый конец. Слаженная, блять, система. Намджун, видимо, понял его не совсем правильно. Потому что руки от груди медленно скользнули к щекам, попутно размазывая по лицу влагу, а ощущение горячего дыхания заменило ощущение таких же горячих губ. Сокджин удивленно выдыхает, пару раз пытаясь оттолкнуть тяжелое тело от себя, а затем дает отвести себя в комнату, по пути громя предметы интерьера все той же хрупкой спиной. Спальня совершенно по-идиотски расставлена — это все, о чем Сокджин старается думать, пока его валят на мягкую кровать. Явно не девчачью, что немного успокаивает, ведь дело близится явно не к игре в шахматы. — Джин? В полумраке едва ли можно различить, поблескивающие желанием, такие любимые глаза. Сокджин жмурится сильнее, знает, что если откроет — снова передумает, а портить все снова никто не собирается, ясно?! — Джин? Младший хмурится, медленно напрягая складочки на лбу, но глаза все же открывает. — Я прекращу это, если ты захочешь. Джин как-то слишком яростно замотал головой и прижался губами к чужим. Уж слишком не ко времени у долбанного Ким Намджуна проснулась совесть. Раз уж Сокджин и решился головой в омут, то будьте так добры, займите пассажирское место. Руки у Намджуна реально сильные. Сокджин, конечно, не мог в этом усомниться ни на секунду. Сложно, когда все встречи заканчиваются избиениями о стену. Но сейчас, когда они крепко поддерживают за талию, попутно пытаясь сдернуть дурацкие облегающие джинсы (которые Сокджин хрена ли ещё раз наденет) и успевают при этом поглаживать напряжённый живот младшего. Когда следом за бельем Джина откидывается последняя прикрывающая Намджуна тряпка, младший понимает, что сдавать назад — поздно. Поэтому он просто продолжает отвечать на требовательные поцелуи, засовывая сомнения куда подальше. Старший медленно опускается с поцелуями ниже к ключицам, оставляя по пути красные отметины, и добирается до темных бусинок сосков, нежно обрисовывая их губами. Джин пытается сдерживаться, но дурацкий скулеж всё-таки вырывается из влажного рта, что, видимо, немного льстит старшему и он мягко ухмыляется, а затем спокойно продолжает свои «муки». Вот же гаденыш. Поглаживания становятся напористей, переходя на внутреннюю часть бедра, и заставляя Сокджина уже откровенно стонать. Грубые пальцы преодолевают незначительную дистанцию и мягко поглаживают напряженный член младшего. Это жутко отвлекает и не даёт ни на чём сосредоточиться, но отчётливый звук, открывающейся крышки, Джин слышит сразу же. Нет, конечно, они и изначально не собирались играть здесь в мяч, но Сокджин непроизвольно напрягается всем телом ещё сильнее, хотя куда ещё? И так чувство, будто ребра нахрен треснут и раздавят внутренности. — Хей, все в порядке, слышишь? Конечно, он слышит, а хотелось бы совсем ничего не чувствовать. — Я… Мне… Ты очень красивый, Джин-а, знаешь? Сокджину хочется рыдать. Совсем не то он хотел бы сейчас услышать. Джин неопределенно пожимает плечами и отворачивается, когда чувствует влажные холодные пальцы у входа. Они медленно заполняют его, принося ощутимый дискомфорт и поочередно растягивая тугие стенки. Джин тянется к губам старшего, прося успокоения и прижимается к мощному телу сильнее, словно неприятные ощущения от этого исчезнут. Через некоторое время и ещё некоторое количество смазки, боль заменяет сладкое тягучее ощущение внизу живота, когда внутри уже помещаются три пальца. Но Намджун неожиданно вытаскивает их, вырывая из младшего недовольный полуписк. Ресницы Намджуна едва подрагивают в темноте, прикрывая внимательный взгляд, словно спрашивающий окончательного разрешения, после которого пути назад уже не будет. Младший слегка кивает и пытается разглядеть очертания в полумраке, совершенно потрясающие ямочки, выглядывающие стоит Намджуну улыбнуться. Но их нет, и старший не улыбается. Желание затуманивает разум, а тело, кажется, становится совсем ватным, когда Намджун входит в него медленным аккуратным толчком, вырывая из уст Сокджина тихий стон. Но это не даёт Намджуну расслабиться и наплевав на самоконтроль, начать яростно вбиваться в хрупкое тело, ведь перед ним, сейчас, такой открытый и уязвимый Сокджин, у которого потрясающие мягкие волосы и ослепительная улыбка, совершенно детский характер и глухая печаль в глазах, когда Намджун в очередной раз разочаровывает его. Ну уж нет. Больше никогда. Намджун все сделает для того, чтобы Джин был счастлив. Был счастлив с ним. # Сольхен прикрывает глаза, морщась от яркого света лампочки в коридоре. Вечеринка в самом разгаре, а имениннице не дают спокойно напиться. То Намджун со своим ненаглядным Джином, то Чимин, пускающий слюни на дорогой диван. Потрясающий, блин, вечер. Даже интересно, что может быть хуже. Ведь как там говорится? У неудач нет пределов? Но что ещё то должно произойти? Атака зомби? Смертельный цунами? Девушка тихо усмехается, направляясь к входной двери, в которую уже яростно бьют кулаками. — Сейчас-сейчас! Хватит ломать мне дверь! Я же и ударить могу! Вот только постучится ещё раз и я… — Это, блин, очень страшно. Серьезно, какая ты грозная. Просто так и хочется… — Какого хрена ты приперся? Ким ожидала увидеть кого угодно: до старой аджуммы с триста двенадцатой до очередного алкаша, пожелавшего напиться ещё сильнее да ещё и нахаляву. Но только не его. Только не сегодня. Я не хочу снова ругаться. — Меня Юнги пригласил. Сольхен закатила глаза. Ну, конечно, как же могло обойтись без задницы Мин Юнги, когда дело заходит о страданиях Ким Сольхен. — Он не пришел. Хосок только усмехается на такое смелое заявление и открывает дверь шире, явя миру пьяного в говно Мин Юнги, опирающегося об стену подъезда. Ну что? С Днём Рождения, Ким Сольхен?