Боль хочет, чтобы ее чувствовали

      10:31       Время идет, отбивая ровным ритмом секундной стрелки по моим ушам. Не знаю, что меня заставило вылезти из постели, потому что я планировал всю свою оставшуюся жизнь пролежать в кровати. Но то, что сделало это, теперь заставило меня остановиться посреди коридора и замереть. Плакат, от которого я не могу оторвать свой взгляд, сегодня воздействует на меня как-то не так, как раньше. Рекламный постер, висящий на стене у входной двери, играет для меня роль иконы. Да, только я могу придать с виду совершенно непримечательным вещам какое-то особое, практически божественное значение. А все потому, что в каждой мелочи я вижу нечто большее, чем просто оболочку. Не знаю, чье это умение: мое или моих демонов, но это совершенно мне не мешает. Наоборот, придает чувство полноты и насыщенности, будто бы есть что-то, что способен увидеть только я, и эти мелочи созданы специально, чтобы мне открыться. Так, в принципе, и с плакатом, хотя здесь есть свой глубокий смысл.       Все дело в том, что данный плакат – память о выставке художника-авангардиста Пауля Клее в центре искусств Хенни-Унстад, только аж в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году. Раньше я бывал в этом центре частенько. Он казался мне вторым домом: я чувствовал поддержку, находил единомышленников, просто наслаждался творчеством и знал, что есть кто-то, способный понять и разделить мое увлечение. После того, как моя жизнь разрушилась, я кое-что натворил и больше не появлялся там. Отлично помню тот день, когда накатило чувство собственного величия, и все вокруг, творимое не мной, казалось сплошной ерундой. И я высказал это в лицо всем, кто верил в меня и ждал от меня разумной оценки. Я растоптал чувства своих друзей, которые не были ни в чем виноваты. Я помню, как покрывал их матом, а после едва не разгромил одну из выставок. Это был первый шаг моих монстров, который они сделали, чтобы разорвать все связи с людьми, на которых держалась моя жизнь. Когда я нашел этот плакат в одном из музыкальных магазинов Осло, я сразу же понял, что без него домой не уйду. Тогда я увидел на нем эту картину Клее «Когда вышла из серого ночь» впервые, и стихотворение, зашифрованное в мозаике самой картины, глубоко запало мне в душу:

Когда вышла из серого ночь, Тяжеловесно и высокопочтенно укрепившись огнем, Вечера преклонились полнотой божьей. Теперь она, усыпанная небесно-голубым, улетучилась над заснеженными горами к знакомым звездам.

      Я всегда хотел увидеть эту картину вживую, но увы, у меня так ничего и не получилось. Этот плакат является неотъемлемой частью моего мира, а после сумасшедших событий моей жизни он обрел для меня еще большую ценность. Каждый раз я смотрю на него перед выходом из квартиры с большой, не умирающей, надеждой. Читаю это стихотворение, вижу яркое полотно картины, и мое воображение наполняется теплыми красками, дарящими какое-то абсолютно неземное чувство. Кажется, что пройдя через множество испытаний, которые подбрасывает жизнь изо дня в день, душа закалится огнем, и я обрету кого-то, кто сможет излечить мою душу, и чернота, подобно этой ночи, уйдет, потому что во мне, наконец, наступит утро. Потому что этот человек станет моим спасением.       Этот плакат, эта картина – мой стимул. Я смотрю на него и надеюсь, что, если буду думать об этом каждый день, раз за разом представлять свои мечты так, будто это уже произошло, то все обязательно сбудется. Но ничего не происходит. Когда кажется, что мечта наконец сбылась, все становится только хуже. - Эвен? – мамин голос раздается из-за спины. Но я не реагирую, так и стою, прикованный взглядом к картине на плакате и стихотворению, и живу только своими мыслями. – Ты почему тут стоишь? Что-то случилось?       Мама бесшумно подходит ко мне и становится рядом, улавливая, куда направлен мой взгляд. - «Клее и музыка»? Я даже уже и не замечаю, что этот плакат здесь висит, - улыбается она. Кажется, она просто пытается выглядеть позитивной, и у нее это хорошо получается. - Мам? – неуверенно зову я и сам пугаюсь своего голоса. - М? - Ты знаешь, что я сейчас попрошу.       Мама с нескрываемым удивлением смотрит на меня. Она поняла, чего я хочу, и именно поэтому такова реакция. - А хуже не будет? – с опаской спрашивает она.       Я отвожу от нее взгляд и снова смотрю на плакат, и симфонический оркестр моей души играет оглушительную печальную музыку. - Хуже уже быть не может.       14:15       Всего каких-то полчаса на машине – и мы за городом, на мысе Ховикодден, напротив того самого центра искусств Хенни-Унстад. Это не только огромный музей с широким парком вокруг, полным необычных скульптур, а рядом залив и множество самых различных лодок, яхт и катеров. Это – дом для творческих людей, и просто чудесное место, окруженное морем и солнечным светом. Даже в начале холодного месяца ноября оно остается таким же прекрасным.       Пока мама паркуется, я не могу унять дрожь в коленках. Я не был здесь два года, и мне страшно, что я почувствую, когда переступлю порог. Будет ли меня все так же волновать это заведение? Или я больше не смогу испытать того, что испытывал раньше? А вдруг мои монстры опять слетят с катушек? - Ну что, пошли? – мама смотрит на меня через зеркало дальнего вида. Я не захотел садиться вперед, рядом с ней, а забился в дальний уголок машины на задних сидениях. Наверное, мама увидела, как я судорожно вцепился в подлокотник. – Если хочешь, мы можем сходить в ресторан, или погулять у моря. Не обязательно идти на выставку. - Нет, - буркаю и дергаю дверцу машины.       Холодный ветер бьет в лицо, и по телу бегут мурашки. Какая холодина! Хоть я сегодня снова одет как капуста, холод пробирает меня до костей. Все вокруг так обманчиво: сидя в убежище, внешний мир через окно кажется просто необыкновенным, а как только высунешь наружу нос, понимаешь, что все совершенно не так.       Мама выходит следом и ставит машину на сигнализацию. Я, засунув руки в карманы куртки, стремительно иду к главному входу, а мама, едва поспевает за мной. Через пару секунд она все-таки догоняет меня и хватается мне под руку.       Все вокруг такое же, как я его помнил. Абсолютно ничего не изменилось с последнего раза, когда я был здесь. Это наводит чувство ностальгии и печали, которая щемит грудь. Даже природа вокруг выглядит, как в тот злополучный день, когда демоны родились и издали свой первый вопль. И у меня действительно такое чувство, что я снова в том дне, осенью две тысячи четырнадцатого года, когда тот Эвен, у которого было множество друзей, интересов, перспектив и радости в жизни, вдруг стал этой мрачной, депрессивной, обреченной тенью. - Надеюсь, они меня не помнят, - говорю, даже уголок рта приподнимается в нервной улыбке. - Ты прямо-таки мои мысли озвучиваешь, - смеется мама, но этот смех быстро стихает, и я чувствую, как она сжимает мою руку крепче. Мама не меньше меня боится туда идти.       Кажется, что этот путь к центральному входу не закончится никогда. Мы идем быстро, но время тянется, будто в замедленной съемке, словно дает мне шанс все еще раз обдумать, и если надо, остановиться, развернуться и уйти прочь, чтобы больше не совершать ошибку. Осенью, со времен которой прошло уже два года, Эвен Бек Найшейм был жестоко убит, и это случилось настолько быстро и неожиданно, что я даже не успел с ним проститься. И сегодня я должен сделать это вопреки всем страхам, что сдерживают меня. Потому что пришло время поставить точку.       Ладошки потеют, от шапки чешется голова, ветер неприятно дует в лицо и у меня слезятся глаза от этого. Все вокруг раздражает. Хочется обратно домой, накрыться с головой одеялом и пролежать так, пока я полностью не покроюсь пылью и паутиной. Я резко останавливаюсь, а мама по инерции идет вперед еще пару шагов, таща меня за руку, и от моей остановки она резко дергается и делает шаг назад. Мама разворачивается ко мне лицом и испуганно смотрит. Я опускаю взгляд в пол, изучаю мелкие камешки асфальта под ногами. Мне стыдно смотреть ей в глаза, потому что я реально не могу перешагнуть свой страх и войти в заведение. Я чувствую ее теплый взгляд на себе, и знаю, что она хочет сказать, что у меня все получится. И я ей верю.       Мама протягивает мне руку. Несколько секунд я смотрю на ее пальцы и красные ногти. Не поднимая взгляда, я накидываю капюшон на голову и хватаю маму за руку. Она два раза быстро сжимает мою руку, без слов говоря, что будет рядом. А если мы вместе, то ничего не страшно. Я наконец-таки смотрю на нее и пытаюсь благодарно улыбнуться, но мышцы лица не слушают меня. Мама лучисто улыбается в ответ на мою недоулыбку, и мы, держась за руки, делаем последние несколько решительных шагов и скрываемся за дверью.       14:31       Я замер у картины Жана Дюбюффе и не могу оторвать взгляд. Мрачные несочетающиеся тона, рисунок больше похож на каляканье ребенка, слепого старика или душевнобольного. Бессмысленная масса непонятных завитушек, небрежные линии и формы… Меня завораживает, затягивает, уносит… Другие люди, находящиеся в зале, не проявляют никакого любопытства к паре картин этого художника, и только я не могу сделать и шага прочь, не в силах оторвать взгляд, потому что видимо только такие люди, как я, могут найти суть в подобном творчестве. - Надо было ехать на выходные, здесь намечается фестиваль восточной культуры. А сейчас ничего интересного, - раздосадовано говорит мама, подходя ко мне слева. Она гуляла по залу вместе с парой других посетителей и экскурсоводом. Народу здесь сегодня не так уж много. Точнее сказать, вообще почти нет. Я забыл, что сегодня будний день, и среди этой музейной пустоты я чувствую себя так, будто бы я голый, а все вокруг на меня смотрят. Это сначала напрягло, а потом я увидел эту картину, и все вокруг перестало иметь смысл. Потому что искусство снова открыло мне глаза: я наконец-таки понял, как выглядит то, что живет внутри меня. – В другом зале картины какого-то мужика, которые он делал из мусора, - скептически говорит мама шепотом. - Представляешь? - Не мужик, а Курт Швиттерс, - беззлобно делаю замечание, все так же воодушевленно рассматривая картину.– Я о нем когда-то читал. - Надо же, я так мало о тебе знаю, оказывается, - мама удивляется, и я краем глаза вижу, что она тоже рассматривает сие произведение искусства. – «Приходы и уходы»? - читает мама подпись у картины. – Вот именно, что «уходы». У меня от нее рябит в глазах и хочется скорее от нее отойти.       На секунду я хочу возразить, но потом выбираю просто промолчать. Мама никогда не интересовалась искусством, а те несколько раз, когда она посещала Хенни-Унстад, были только потому, что я просил ее подвезти, и ей хотелось чем-то себя занять. - А это… - мы с мамой на пару вздрагиваем от неожиданно громкого голоса, внезапно раздавшегося рядом. Я уже перепугался, что это кто-то из знакомых, кто узнал меня. Но, слава богу, это всего лишь экскурсовод и его немногочисленные слушатели. - …картина известного французского художника и скульптора Жана Дюбюффе, исполненная в стиле ар брют… - экскурсовод что-то дальше выразительно рассказывает, а я, не смотря на то, что рядом, в моем вакууме, внезапно стало так шумно, все равно пытаюсь продолжить наслаждаться этой картиной. Я практически погружаюсь в нее снова, когда громкие и четкие слова экскурсовода прорываются в мою голову: - Художник однажды сказал относительно своих картин: «Для меня безумие – супер здравомыслие. Нормальным является больной психозом. Нормальность означает нехватку воображения, нехватку творческого потенциала»…       Странное внезапное ощущение падения, очень похожее на то, когда засыпаешь, внезапно одолевает меня. Из-за этого я пошатываюсь и хватаюсь за маму. Слова, процитированные экскурсоводом, словно кирпич, внезапно падают мне на голову. Неужели кто-то считает ненормальность – плюсом? Наверное, только законченный романтик или творец, тот, который ничерта не знает об этом. - В чем дело? – мама не на шутку встревожена. – Хочешь уйти?       Я киваю, и жмурюсь, пытаясь избавиться от картины, которая все еще стоит перед глазами.       15:09       Мы взяли в ресторане, который в здании арт-центра, кофе и по сэндвичу, и решили прогуляться вдоль залива. На улице распогодилось: солнце красивыми золотистыми лучами пробивается сквозь тяжелые тучи, освещая пламенные кроны деревьев. Мне хочется сломать каждое дерево цвета золота, сжечь все вокруг, чтобы наконец-таки занять себя чем-то, кроме мыслей. Потому что даже осенняя листва напоминает мне цвет волос Исака.       Монстры давят меня, не давая расслабиться и насладиться моментом и красотой этого места. Я полностью в своих демонических мыслях, пульсирующих в голове, пытаюсь доесть сэндвич, который не лезет в горло. Мама оживленно болтает, а я просто молча иду рядом, иногда кивая в ответ. Это так здорово, что она старается наладить отношения между нами. Но сегодня я не в состоянии на это должным образом ответить. Я переживаю, что своим молчанием снова могу ее оттолкнуть. - Может, присядем? – голос хрипло вырывается из моего горла. Я указываю сэндвичем в сторону славной скамейки в парке, не далеко от нас. Мама воспринимает мое предложение на ура, будто бы я не присесть ей предложил, а миллион долларов.       Ветер дует, срывая листья и гоняя по заливу невысокие волны. Сэндвич неожиданно для меня вдруг закончился, хотя я думал, что не доем его никогда, а кофе хоть и остыл, но все равно остался вкусным. В такой компании что угодно будет вкусно. Потому что рядом – моя семья.       Мама рассказывает, как они с отцом как-то раз, до моего рождения, ездили в Швецию, и там влипли в небольшую неприятность, и заблудились. И блуждали по окраине города, пока не наткнулись на каких-то бандитов, от отчаяния у которых пришлось просить помощи. - Скажи, - говорю, когда мама замолкает, чтобы глотнуть кофе. Я долго думал, прежде чем задать этот вопрос. – Где папа? Мама явно не ожидала, что я об этом спрошу. По крайней мере, сейчас. Она едва не выплевывает кофе обратно в стакан. - Ты же знаешь его, ему всегда… - она запинается, вздыхая, и закрывает глаза. -…всегда было на все плевать? – хрипло продолжаю ее фразу, почти не открывая рта, и смотрю, как ветер качает ветви деревьев. Мама, грустным взглядом, смотрит вдаль, грея руки о почти остывший стакан с напитком. - Нет, я не это имела в виду, - уставшим голосом говорит она. – Просто для него смириться с чем-то и принять перемены невероятно трудно. Ему нужно время, вот что я хотела сказать. И мне оно тоже было нужно, – мама тяжело вздыхает и рисует пальцем круги на крышке от стакана с кофе. Я, все так же оставаясь в состоянии депрессивной мумии, смотрю на нее и толком ни на что не могу отреагировать. - Знаешь, Эвен, я заметила одну удивительную вещь: чтобы понять, насколько тебе дорого что-то, нужно отказаться от этого, как бы тяжело ни было. Только на расстоянии все то, что буквально вчера еще казалось концом света, а сегодня у тебя это отняли, обретает особую, неописуемую словами, ценность. Понимаешь? – мама вглядывается мне в глаза, видимо думает, что я ее не слышу и не понимаю. Но это не так. Ее слова, словно острым лезвием ножа, врезаются в мою память, а порезы кровоточат, болят и, в компании убийственных слов Исака, не выходящих из головы, делают мне еще хуже. – Чтобы обрести что-то навсегда – нужно потерять это. Я чертовски плохая мать, раз не поняла сразу, что мое место рядом с тобой, и мне пришлось уйти ради этого, я знаю, - я слышу, как голос мамы меняется, она начинает шмыгать носом. – Но если бы я этого не сделала, я бы просто… - она отрывает одну руку от стакана и вытирает выступившие слезы. Я хочу ее утешить, но не знаю, как это сделать лучше. Поэтому остаюсь неподвижно сидеть. – Я бы просто сошла с ума, видя, как ты…страдаешь, - шмыгания раздаются чаще, и голос мамы становится сиплым. Я слушаю ее и смотрю прямо, через ветви деревьев, на бушующий, словно под мое настроение, залив. – В итоге я чуть не сошла с ума вдали от тебя, Эвен. Родители и дети должны быть вместе. Я пойму, если ты меня не простишь, потому что сама себя простить не могу. Но я просто хочу сказать, что буду с тобой, что бы ни случилось, так как люблю тебя больше всего на свете.       От плавного голоса мамы мое сознание переносится домой. И это первый раз за последнее время, когда, хоть и не по-настоящему, но я рад быть дома. Ее слова, словно колыбельная, действуют на меня. В душе наступает умиротворение. Хочется забраться на второй ярус, лечь в свою теплую постель, насладиться мягкостью и уютом, потому что этот дом наконец-таки получил шанс стать снова настоящим домом. Под шум моря и тихое пение птиц я все еще остаюсь в своих мыслях, в своей комнате. И мой взгляд останавливается на листке с фразой Иисуса. Эта фраза с каждым разом принимает для меня все большее значение. Сейчас ее сила в том, что, явившись ко мне – подобно лику ангела – она приносит умиротворение и заставляет любую ситуацию обдумать с совершенно другой стороны. В этом мире все творит любовь: мы убиваем ради любви, причиняем боль и прочее. Любое слово, жест, действие – все, так или иначе – проявление любви, потому что она живет везде, в каждом из нас, в каждой молекуле или атоме. Все наполнено любовью, и смысл нашей жизни в том, чтобы отыскать ее в чем-то своем. Из-за любви или ее отсутствия люди совершают самые опрометчивые поступки. - Все есть любовь, мам, - тихо отвечаю, и чувствую, как одинокая слеза стекает по щеке и катится по шее, за воротник. После моего ответа мама придвигается ко мне и кладет лоб на плечо, продолжая тихо всхлипывать. Мое сердце выскакивает от огорчения, но все, что я могу сейчас сделать – приобнять ее одной рукой. После довольно продолжительной паузы говорю со вздохом: – Видимо, я характером в отца.       Мама поднимает голову и смотрит на меня заплаканными глазами. - В смысле? - Ну, я тоже не могу смириться с изменениями, или хотя бы сделать так, чтобы они наступили.       Мама шмыгает носом и лениво убирает голову с моего плеча. - Не переживай. Однажды наступит тот день, когда ты решишь сделать шаг вперед. Как бы трудно тебе не было, - мама говорит ровно и смотрит на меня покрасневшими от слез глазами. – Не знаю, будет это из-за переворота внутри, или отважный шаг ради любимого человека. Но это наступит, поверь. Я испытала это на собственной шкуре. И не важно, будет это к лучшему или наоборот. Главное, что ты себе докажешь, что можешь. - Тебе было тяжело на это решиться?       Мама стыдливо смотрит на свои руки и ковыряет край пальто. - Сначала я думала, что да. А потом позвонила Соня, и я просто… - мама мелко отрицательно трясет головой и закрывает лицо руками. - Что она хотела? – я сдвигаю брови. - А? – мама убирает руки от лица и тяжело вздыхает. - Ну…она сказала, что ты сбежал с каким-то Исаком и не появляешься дома. Я тогда ужасно испугалась, но, если честно, немного обрадовалась. Ведь это значит, что у тебя появился друг. Я права? - Типа того, - я вцепляюсь в скамейку так крепко, что чуть ли не до боли в пальцах, и плотно сжимаю зубы. Я знаю, что это не простой вопрос, и понимаю, куда она клонит. Но она не знает, что это двойной удар под дых. Поэтому мысленно кричу: «Нет-нет, умоляю, хватит, просто молчи и не спрашивай меня ни о чем». Она не должна завести тему о… - Правда? Я так рада, что ты наконец-таки нашел кого-то, кроме…- мама запинается, а у меня замирает сердце. Надеюсь, она не продолжит свою фразу, иначе та бомба замедленного действия, находящаяся во мне, дойдет до своей кульминации. Но мама – не Соня, она не ляпнет что-то, до конца не обдумав. Она понимает, что упоминание о травме прошедших лет до добра не доведет. - ...кроме Сони, - быстро выкручивается она. - Рада, что в Ниссен ты обзавелся приятелем. - Я тоже, - потерянно отвечаю, потому что во мне снова все, к чертовой матери, разбивается на мелкие кусочки. - Эвен, - мама кладет мне руку на предплечье. Я поворачиваю голову и вижу, что она улыбается, и в уголках ее глаз появляются лучезарные морщинки, которые, вместе с красными от слез глазами, создают просто душераздирающий вид. – Мне кажется, что ты уже сделал шаг к переменам. Ты сменил школу, познакомился с новыми людьми…это все важно, конечно. Но знаешь, что важнее? – она наклоняет голову вправо и загадочно улыбается. Я вопросительно поднимаю брови. – Раньше в такие периоды я вообще никак с тобой не могла контактировать. А сейчас сижу рядом, и мы даже ведем что-то вроде важного разговора. Тебе не кажется, что это уже прогресс?       Наш зрительный контакт продолжается еще какое-то время, прежде чем я прячу губы в воротник куртки и засовываю руки в карманы. Я был не готов к такому разговору. А еще больше не готов, что мама сделает такой вывод. Потому что я думал, что я прокаженный, и это изменить невозможно. Вся та куча специалистов, с которыми мне выпала возможность пообщаться, говорили, что нельзя излечиться, но облегчить мое состояние есть все шансы. Я считал это полным бредом, ведь ничто не помогало. Все только делало хуже. Но сейчас я глубоко задумался по этому поводу. Перемены действительно происходят, и все потому, что в этом году, почти три месяца назад, я нашел путь, которому хочу следовать. - Кстати, - говорит с любопытством мама. – Я целые сутки дома, а Соня за это время ни разу не позвонила и не пришла. Это на нее не похоже. Она в порядке?       Не вытаскивая нижнюю часть лица из воротника куртки, я несколько секунд исподлобья смотрю на маму, а потом перевожу взгляд на залив. В это время по нему одиноко проходит белая яхта с поднятыми парусами. Волны бьют ее борт. От ветра яхта качается по волнам, но стремительно идет вперед, в свою гавань. И она должна прорваться через эту непогоду, чтобы достичь долгожданного спокойствия. Эта яхта – словно я, брошенный в житейское море, бесконечно одинок среди таких же барахтающихся в нем людей. И волны – это испытания, которые пытаются сбить меня с истинного пути. Но я должен поддаться ветру, который толкает меня в нужном направлении, чтобы достичь гармонии. Но ветер – это не то, что принесет счастье – это то, что просто может ему способствовать. Главное – тот механизм, который находится внутри. Ведь счастье невозможно найти извне, оно заключено внутри человека.       «Я больше не с Соней», - слова гремят внутри меня, так и просятся наружу, но я им не позволяю. Почему? Да потому что ничто, черт возьми, еще не ясно, хоть и предопределено где-то выше. Присутствие Исака, голос, улыбка, дают мне глоток свежего воздуха. Мне стало лучше с тех пор, как мы с ним познакомились. И ради того, чтобы сохранить это чувство, и уберечь его от себя и своих монстров, я должен его отпустить. Пусть мои надежды, что Исак примет меня таким, все равно тлеют где-то внутри, я должен смотреть реальности в глаза. Но, как бы я ни хотел прояснить все между нами, я сразу нужно было думать о последствиях, а не, влюбленным, строить воздушные замки. И, переступив через свою гордость, мне все-таки приходится принять, что Соня как всегда оказалась права. Теперь я чувствую ее боль на себе. Как же ужасно понимать, что тебя может оттолкнуть тот, в ком видишь свой смысл жизни. И Соня, как бы грустно для меня это ни было, все еще остается моим единственным другом, который принимает меня с моими демонами. И она должна знать об этом.       17:15       За окном проносятся городские пейзажи: высокие и низкие дома, люди, спешащие по своим делам, деревья, вывески магазинов, машины…вдали волнуется море, и, садящееся солнце, дарит вечернему небу прекрасный розово-золотистый оттенок. Мама ведет машину, постукивая пальцами в ритм песни по радио, которая звучит в машине. Я не видел маму почти месяц, и то, что она сейчас рядом, кажется чем-то необычным, из ряда вон выходящим. Вот, что творит одиночество – принадлежа сам себе, забываешь, каково это – находиться в обычных жизненных ситуациях. И не можешь расслабиться, думая, что это все скоро исчезнет. Вот он, еще один побочный эффект моего сумасшествия – неспособность наслаждаться сполна всеми прелестями происходящего.       Я сижу на переднем сидении, прислонившись лбом к окну, и наблюдаю, как по небу летит самолет, оставляя за собой белый, словно вата, шлейф. Эти пейзажи настолько меня успокаивают и отвлекают, что я даже и думать забыл обо всем дерьме, наполняющем мою жизнь. Но спокойствие, не прерывающееся взлетами и падениями, которые преподносит судьба, явно мне не сулит. Потому что я слышу звук входящего сообщения.       «Привет, я целых 6 часов мыл лестницы и чуть не умер от усталости на Дне Благотворительности. Чем ты сегодня занимался? Было очень приятно тебя увидеть вчера. Хочешь потусоваться?»       От волнения, я, кажется, даже чувствую, как гудит кровь, носящаяся по венам. Руки начинают дрожать, а звери скалиться и кусаться. Исак. Он ведь ничего не знает и думает, что все в порядке, и понятия не имеет, что происходит у меня внутри. Я так хочу выскочить на ходу из машины, и побежать к нему, обнять, ощутить тепло, которое разливается по телу от его поцелуев. Чтобы снова дать волю своим бабочкам в животе и окунуться в теплую весну в его глазах. Признаться ему и поверить, что он скажет, что это неважно. Но звери рвут меня, шепчут свои ужасные идеи, заставляют плясать под их дудку. Они напоминают, что он откажется от меня так же, как и от своей матери. И от боли, которая горит у меня в груди со вчерашнего дня, я поддаюсь влиянию своих демонов. Потому что я не хочу, чтобы потом было еще хуже. Я не хочу его ненавидеть, и чтобы он ненавидел меня, когда мои монстры придумают свой коварный план, направленный в его сторону. И мне приходится поддаться желаниям моих зверей.       Я уже собираюсь набирать сообщение, но тупо пялюсь в телефон. Не представлю, что можно написать, чтобы не ранить Исака своими словами. Хотя я знаю, что раню его в любом случае. Все произошло слишком быстро. Я думал, у меня будет больше времени вне зависимости от моих монстров. Но события последних дней мне показали, что я не могу сделать и шагу без их присутствия. Хоть и молча, но все равно, они всегда сидят, и будут сидеть во мне. Но я, наверное, никогда не смирюсь с этим.       «Привет. Я тоже был рад тебя видеть. Я не знаю, но, возможно, все идет слишком быстро…я знаю, что виноват, но мне нужно немного времени. Прости.»       Каждая буква дается мне с невероятным трудом, я будто бы вырезаю это сообщение на своей коже. Впрочем, так оно и есть. Моя душа разрывается, а сердце в который раз разбивается вдребезги. Я смотрю на набранный текст, перечитываю его снова и снова, и не могу набраться смелости отправить его наконец. Вдруг все выйдет не к лучшему, а будет только хуже? Что будет, если мы исчезнем из жизни друг друга? Как Исак на это отреагирует? - Что там? – спрашивает внезапно мама, вырывая меня из плена своих мыслей. Она, ведя машину, любопытно и осторожно пытается заглянуть мне в телефон. Я тут же дергаю рукой, чтобы она не увидела текст сообщения. Я не боюсь признаться ей, что влюблен в парня. Просто я на данный момент не вижу в этом необходимости. Мне хочется поговорить с мамой об этом. Она может дать дельные советы, утешить, сказать, что все образуется. Но эта невидимая сила внутри меня не дает повернуть мне язык и решить что-нибудь самостоятельно.       В ответ я отрицательно мотаю головой и сжимаю телефон в руке, экраном вниз. Мама пожимает плечами и продолжает следить за дорогой, беззвучно открывая рот под играющую песню. Кажется, моя переписка ей больше не интересна. Сто лет не было такого, чтобы я прятал свои переписки от посторонних глаз. Ах да, потому что и переписок-то не было. И секретов. И посторонних глаз тоже. За эти два года я забыл, что значит «секрет», «личное пространство», «дружеская переписка». Я снимаю телефон с блокировки, чтобы еще раз перечитать сообщение и подумать, правильно ли я написал, и отыскать в своей голове еще тысячу вопросов, миллион «против» и «за». Но затем меня парализует от шока. Я тру глаза и снова смотрю на экран, не веря происходящему. Может быть, это звери мои разыгрались с воображением? Но, сколько раз я не принимаю попытки, я вижу все то же: мое сообщение отправлено. Видимо, я случайно нажал на кнопку, когда прятал телефон от мамы. Черт. Черт. Твою мать! Злость во мне смешивается с отчаянием, и я вообще теряю себя и свой рассудок и последнее капельки оптимизма. Вот и все. Видимо, так было предначертано судьбой. Я должен был подвести черту сегодня, и, так или иначе, я сделал это. Я начал это, я это и уничтожу. – Ты словно призрака увидел, - констатирует мама, следя за дорогой, иногда бросает взгляд на меня, зависшего в телефоне. – Или тебя укачало? Ты такой бледный.       Я не отвечаю, а тоскливо смотрю в никуда. И тут в окно вижу знакомую витрину магазина, и на душе становится премерзко от воспоминаний и о человеке, с которым это меня связывает. Но, так же, как и с сообщением, я почему-то уверен, что нужно поступить так, как я думаю, будет необходимо. Поэтому я прошу маму остановиться.       ***       Я выжимаю из дверного замка все, что он может позволить. Но дверь никто не спешит открывать. Однако я уверен, что Соня дома, ведь в магазине, где она работает, сказали, что сегодня она отпросилась уйти пораньше. После восьмого продолжительного звонка я слышу топот за дверью, и она, наконец-таки, открывается. Соня сначала взволнованно смотрит на меня, но почти сразу ее лицо меняется, и приобретает каменный вид. Она еще не переоделась, и выглядит очень устало. Мне кажется, что сейчас она хлопнет дверью у меня перед носом, но девушка терпеливо ожидает объяснений, зачем явился. Хотя, я больше чем уверен, что она знает, зачем. Но это – Соня, она всегда будет требовать чего-то, что можно понять и без слов. Она прислоняется левым боком к стене и деловито скрещивает руки на груди. Ее многочисленные браслеты в это время звонко позвякивают. Но я стою, как болван, и понятия не имею, с чего начать, и вообще, как вслух признать, что она оказалась права. К такому я был не готов. В мыслях – да, как дело стало касаться слов, то мой язык словно отказал. Но звери быстро взяли дело в свои руки. - Что, ждешь извинений? Да черта с два я буду извиняться! Потому что я делал то, что чувствовал, и это мне никто не может запретить, - у Сони от моих слов лезут глаза на лоб. Она явно не ожидала такого начала, и я, в принципе, тоже. – Но теперь я просто хочу сказать, что ты права. Я дурак, что не послушал, - девушка молчит, поджав губы, и смотрит в пол. – Ты мой единственный друг, Соня. Ты постоянно доказываешь, что готова ради меня на все. А я не ценю и постоянно гоню тебя прочь. Но ты знаешь, что это не со зла, и почему это происходит. Но я постараюсь быть лучше. Соня, - говорю и сглатываю, ибо во рту пересохло. Настоящий я ужасно не хочет говорить это, но его силы ничтожны, да и, в принципе, уже все равно. Будь, что будет, ведь я уже, кажется, потерял все шансы попробовать жить без людей, знающих о моем прошлом. Я должен сделать это, потому что другого выхода у меня пока что нет. – Вернись ко мне.       Нижняя губа Сони дергается, и ее грудь от глубокого вздоха поднимается вверх. - Ты должен верить мне, - начинает она, как скала, с непробиваемым лицом. – Я хочу сделать лучше, но не могу, когда воспринимаешь все мои попытки помочь тебе в штыки, - ее речь становится эмоциональнее. – И я не хочу, как преданная псинка, сидеть и ждать, когда ты нагуляешься и вернешься ко мне. Я не хочу быть той, которая нужна только когда что-то случится, - Соня серьезно смотрит на меня, держа довольно длинную паузу. – Я девушка, Эвен, и я хочу чувствовать себя любимой. Я – человек, а не то, что вы от меня ожидаете.       Ненависть, страх, печаль, и жалость создают во мне огромный камень, который висит на душе и отзывается комом в горле. Я смотрю на Соню и не могу понять, что, черт возьми, я здесь делаю. Зачем я распинаюсь, прихожу каждый раз, когда захожу в тупик. Зачем я мучаю нас обоих? Зачем мы врем друг другу, когда оба прекрасно понимаем, что любви уже не осталось, если и не было совсем. Я уже хочу плюнуть на все, но забываю, что я – всего лишь марионетка. И то, что все вот так происходит, в следующую секунду кажется мне нормальным. - Просто не уходи от меня, умоляю, - говорю и, сделав шаг вперед, заключаю ее в медвежьих объятиях. Соня стоит, никак не реагируя на меня, но потом несмело обхватывает меня руками в ответ. А затем поднимает голову, и я вижу в ее голубых глазах страх и надежу на что-то хорошее, а потом понимаю, что это мое отражение. А затем Соня робко меня целует. Я неуклюже отвечаю на поцелуй, и чувствую, как под моими руками расцветает от счастья и желания тело Сони. А я еле сдерживаюсь, чтобы не заорать от горести и безысходности, от боли, с которой звери скребут мое сердце. Потому что, целуя Соню, как бы сильно я не хотел почувствовать что-нибудь, я не могу испытать и пяти процентов того с ума сводящего урагана, который проносится в моей душе, когда я даже просто думаю об Исаке. Каждый Титаник встретит свой айсберг, который заставит его пойти ко дну. То, что я делаю, больше похоже на спасение тонущего корабля, ведь я тону в своих чувствах к Исаку, и это я тот самый мальчик, который не умеет держать дыхание под водой. Потому что, стоит допустить одну мысль об Исаке, вспомнить о цвете глаз этого белокурого ангела, и меня тут же с головой накрывает волна чувств, в которых я захлебываюсь и погибаю. Пятница, 4 ноября 2016.       22:34       Музыка гремит, словно барабан, басы стучат в груди, и закладывает уши. Литры алкоголя, больше сотни незнакомых людей, веселье и громкий смех. У Эммы очень большой дом, но сейчас в нем тесновато. Я чувствую себя словно в муравейнике: все копошатся, все смешалось в кучу и я вижу только цветную массу одежек и иногда мелькающие пивные стаканчики, как красный свет светофора, будто бы говорят мне, что нужно остановиться. Но я все обдумал. И, хоть и мое сердце, словно его полоснули острым лезвием ножа, будет болеть и кровоточить еще очень долго, зато Исаку не придется переживать то же ко мне, что происходит по отношению к его матери. А мне не придется обманывать его, и каждый раз пытаться признаться в своей болезни, и не иметь силы произнести хотя бы слово об этом.       Сегодня утром я проснулся и понял, что во мне что-то перемкнуло. Это чувство – будто бы какой-то неземной силе, стоящей надо мной, стоит только щелкнуть пальцами, как монстры во мне затихают, или наоборот просыпаются. И вот сегодня, утопая в депрессии, я вдруг почувствовал, что я – один, и никакие звери меня не тянут каждый на свою сторону, не шепчут и не роются в моей голове. И осознание того, что произошло за эту неделю, вдруг стало так реально и убийственно, что мне захотелось напиться, притупить все эти воспоминания, и снова лишиться рассудка, чтобы эти мысли не заполняли единственные дни, а то и часы и минуты, когда я могу чувствовать себя собой. А тут и Соня подвернулась с вечеринкой, которую решила устроить Эмма. И я понял, что это именно то, что мне нужно. Из депрессии, которую навевают мне мои демоны, ничто не поможет выбраться, а в депрессии, которую сам себе навеваю своими мыслями, можно забыться при помощи тусовок и алкоголя.       Соня подходит ко мне и, крича что-то, я не могу разобрать, что именно, тянет меня танцевать. Я едва успеваю сделать глоток и поставить банку пива на тумбочку, и поддаюсь всеобщему течению и ритму. Чужие локти, руки, плечи – все врезаются друг в друга, не в состоянии разгуляться как следует. Народу слишком много, воздуха слишком мало, а пиво булькает в животе, и градусы бьют в голову. Я постоянно всматриваюсь в толпу, чертовски боясь увидеть того самого кудрявого парня в кепке козырьком назад, от которого у меня перехватывает дыхание. И, пускай я знаю, что его здесь нет, и вряд ли он здесь появится, я все равно шарахаюсь от каждого человека, черты которого так или иначе напоминают мне Исака.       Мы танцуем уже довольно долго, и от беспрерывного движения пот градом катится по моей коже. Сегодня я живой и настоящий, но я чувствую себя бесполезным мешком с костями, хотя и пытаюсь выглядеть бодро и весело. Соня пьяна, и я не могу припомнить, когда видел ее такой последний раз. В чем дело? Она ведь сегодня и ко мне не докапывается, не контролирует, сколько я выпью, и сама позволила себе лишнего.       Вдруг около нас появляется короткостриженная темноволосая мышь, хозяйка мероприятия, у которой сегодня ярко накрашены губы. Она дергает Соню и что-то говорит ей на ухо, и я не понимаю, зачем, ведь и так, при всем желании, вряд ли кто-то из окружающих услышит хотя бы слово из-за орущей музыки. - Хорошо! – кричит ей Соня и показывает большой палец. – Нам нужно отойти, - это она уже мне. – Я ненадолго, окей?       Я не успеваю ответить, как Эмма утаскивает от меня Соню, и они теряются среди людей.       Осмотревшись, я пытаюсь сориентироваться, куда идти, чтобы одиноко не стоять, где найти еще выпивку, и вдруг вижу, как из коридора мне машет Давид – мой так называемый товарищ и одноклассник. Я радуюсь, что наконец-таки вижу кого-то из своего окружения, проталкиваюсь через толпу и иду к нему. - Чувак, - громко говорит Давид, пытаясь докричаться до меня, и мы здороваемся, хлопая друг друга по спине. Я улыбаюсь до ушей, и чувствую в себе того Эвена Бек Найшейма, которого привыкли видеть все мои новые знакомые. – Рад тебя видеть! Ты где всю неделю пропадал? - Приболел немного, - отмахиваюсь, фальшиво улыбаясь во все зубы. Ну да, конечно, по любому только сейчас вспомнил о моем существовании. Тот еще «друг». - Тут ни одной цыпочки из танцкласса! – жалуется он. – Я был уверен, что они придут к такой девчонке, как Эмма.       Типичный Давид. Только одни девчонки на уме. - Видимо, не судьба! – по привычке кричу, и слышу, как музыка немного стихает. Ну, неужели! Или это я уже немного оглох? – Слушай, мне нужна выпивка, а я немного заблудился. Не поможешь? - Иди за мной! – говорит Давид, и мы снова возвращаемся в эту жуткую толпу.       Давид показывает, где можно взять выпивку, а сам уходит клеиться к какой-то длинноволосой брюнетке. Я беру банку пива, хотя с удовольствием выпил бы чего-нибудь покрепче, и поднимаюсь на небольшую платформу, с которой начинается лестница, чтобы Соня на возвышенности лучше меня заметила. - Эвен? – сквозь шум кто-то зовет меня. Я оборачиваюсь и вижу, как какой-то блондин поднимается ко мне, приветливо улыбаясь. Я сначала пугаюсь, что это Исак, а когда я узнаю этого парня, то едва не роняю на пол пивную банку. Это парень из Эльвбаккен, чье имя я совершенно позабыл, с которым мы ходили в театральную группу. Страх и волнение сжимает меня в тиски и заставляет сделать несколько шагов назад, прежде чем я врезаюсь спиной в стену. Что он здесь делает? Что ему нужно? Он знает кого-то из Ниссен? Быть может, он уже успел кому-то рассказать обо мне, и что произошло в Бакке? Эти вопросы беспокоят меня, но я стараюсь держаться невозмутимо. – Ничего себе, какая встреча! – дружелюбно, но с небольшой неловкостью говорит он, будто бы сам не понимает, зачем решил завести разговор. – Ты здесь какими судьбами?       «Будь приветлив, Эвен. Он не должен понять, как все обстоит на самом деле». - Школьная вечеринка, - беззаботно отвечаю, делаю свой голос как можно мягче, судорожно пытаясь открыть банку с пивом. - Серьезно? – парень реагирует так, будто бы я говорю ему о чем-то ненормальном, что вообще в природе не может произойти. – Ты решил продолжить обучение…? - Тебя это напрягает? – я вскидываю брови и делаю несколько больших глотков теплого пива, не сводя глаз с парня. Черт, как же я хочу убежать подальше отсюда, потому, что это все слишком сильно вызывает во мне чувство дежавю. Словно я снова на вечеринке в Эльвбаккене, где в следующую секунду я раз и навсегда поменяю к себе общественное отношение. Наверное, я стреляю молниями из глаз, потому что блондин тут же отводит взгляд и присасывается к горлышку бутылки. - Нет, нет, что ты, - пытается оправдаться тот, проглотив пиво, и эта его натянутая слащавая улыбка, с которой он пытается показать, что нормально ко мне относится, ужасно раздражает меня. – Классно, что ты решил вернуться в школу.       Я киваю и делаю еще пару глотков, осматривая сверху толпу и выискивая в ней Соню, или кого угодно, чтобы можно было придумать предлог и сбежать. Но, черт, где же Соня, когда так нужна? - Кстати, как ты…ну…в этом плане? – а вот и первый вопрос, ради которого он и заводил этот разговор. Конечно, может быть, это выглядит как простое любопытство и забота, но я знаю, что все из прошлой школы, смотрят на меня, как будто я в любую минуту, словно оборотень, могу превратиться в монстра и вцепиться им в глотку. Уверен, что все из школы думают, что гнию где-нибудь в психушке. - Все отлично, - тут же отвечаю, не смотря на него, и громко сглатываю, нервно пытаясь оторвать открывашку на банке.       Парень одобрительно улыбается и делает пару мелких шагов ко мне, а затем начинает чуть тише: - Кстати, что о Ми… - Э-эй! А я тебя ищу! – на платформу тут же вскакивает Соня с банкой пива в руке, грубо отпихнув блондина в сторону. Наверное, это первый раз, когда я рад ее видеть, ведь она появилась в самый необходимый момент, все поняла и пришла спасти меня. Я широко улыбаюсь ей, а затем Соня страстно целует меня в губы. В это время я бросаю быстрый взгляд в сторону парня, и вижу его раздосадованное и немного сконфуженное выражение лица. И переполняюсь ликующим чувством, ведь сейчас произошла моя маленькая победа – я показал одному из призраков прошлого, что способен жить дальше, и что у меня все еще есть личная жизнь и в целом все хорошо. Я поддаюсь напору Сони, и пытаюсь показать в нашем поцелуе страсть и любовь, чтобы он понял, что у меня есть дела важнее, и наш разговор окончен.       Когда мы, наконец, заканчиваем наш поцелуй, Соня смотрит назад, через плечо, и облегченно выдыхает. - Ян?! – Соня настолько ошарашена, что у нее даже перекашивается рот, когда она произносит его имя. Действительно, Ян. А я все вспомнить не мог. – Серьезно? Откуда он тут взялся вообще? - я пожимаю плечами. – Что он хотел? - Да ничего такого, простые расспросы, - вру, потому что не хочу придавать этому особого значения. Мне страшно представить, что было бы, если бы Соня его не спугнула, и он договорил свой последний вопрос. И Соня, кажется, замечает, что я недоговариваю, и скептически смотрит на меня. Я тут же подношу банку пива к губам и прячу взгляд. - Думаю, нам лучше уйти, Эвен, - подытоживает девушка. Я сначала хочу с ней поспорить, но потом понимаю, что так, действительно, будет лучше. И мы оба не знаем, как дела пойдут дальше. Вдруг этот Ян снова решит что-нибудь вытворить и надавить мне на больное. А ведь сорваться я могу в любой момент.       Мы спускаемся с платформы, и направляемся к выходу. Из разноцветной одежки толпы вдалеке, у противоположной стенки, заметно выделяется черным мрачным пятном Сана. Она смотрит на меня тяжелым взглядом, и я не понимаю, с чем связан этот взгляд. Я улыбаюсь ей и киваю в знак приветствия, на что она с заминкой отвечает, и дальше, как ни в чем не бывало, продолжает разговаривать с какой-то девушкой. Соня тем временем активно тянет меня за руку, словно змея, ловко юркая среди людей. И вот, наконец-таки, спертый воздух внутри дома сменяется бодрящим свежим воздухом, потому, что мы выходим на улицу, где тоже тусуются какие-то люди. - Какого хрена? – возмущается чем-то знакомый мне темнокожий парень. – Я просто пошутил, в чем его проблема? - Взял и налетел ни с того, ни с сего! Да что такое происходит с Исаком?! – возникает второй парень в синей шапке, после чего меня словно бьют ножом в грудь, когда я слышу это имя, а после вижу до боли знакомую фигуру в оливковой куртке и сером капюшоне, которая стремительно удаляется со двора и заворачивает за угол. Я тут же словно трезвею и забываю, как дышать, потому что понимаю, как сильно я облажался. Мне хочется сорваться и побежать за Исаком, наплевать на все, что сдерживает меня от этого, забить на Соню и свой диагноз, и просто быть рядом. Но я не могу, потому что решил, что просто нужно перетерпеть и пройти через это.       Я грубо хватаю Соню за руку и тяну за собой, как маленького ребенка, прочь от этого дома. Соня еле поспевает и просит идти помедленнее, но не реагирую на ее просьбы. А сам, имея фору в полшага впереди Сони, пока она не видит, стискиваю зубы, чтобы не зарыдать от бессилия перед этой всей чертовски сложной ситуацией.