Боль хочет, чтобы ее чувствовали

      19:44       На этот Хэллоуин у меня особый костюм. Точнее, я – костюм того, что сидит во мне. Бледный, тощий, с синяками под глазами, с неповоротливыми мыслями и непослушным телом. С нарушенной пищеварительной системой, с вагоном мыслей о суициде. Рядом с тем человеком, которого больше не выношу.       Соня отпросилась с работы ради того, чтобы быть со мной. Вчера и сегодня она не отходила от меня ни на шаг, пыталась облегчить мои муки. Заставляла есть по чуть-чуть, принимать лекарства. Как всегда, с жестким неусыпным контролем пыталась держать меня в ежовых рукавицах. Она примчалась ко мне после нашего телефонного разговора, словно бесстрашный дрессировщик с плетью в клетку к неприрученным тиграм, загнала моих демонов в угол. Запугала, заставила немного притихнуть, а после посадила их на стальные цепи. Они стали тише, но не успокоились ни капли. В этом и вся проблема: Соня только пытается показать, что она все может, что ее поддержка – то, что мне нужно, но на самом деле это не так. Но другого у меня нет. - Я знаю, ты не хочешь со мной говорить, но просто послушай, - ее голос эхом раздается в моей голове, и от этого звенит в ушах. Я лежу на диване в своей комнате, словно тряпочка, уже битый час. Соня, словно страж, сидит на подоконнике и что-то клацает в телефоне. После ее слов я смотрю на нее, и вижу, как она, нервничая, отложила телефон и постукивает пальцем по своей коленке. –Когда ты сбежал и не брал трубку, я позвонила Кэролайн, и… - Соня смотрит на меня и будто не знает, договаривать или нет. При упоминании имени моей матери у меня душа в пятки уходит. – Эвен, она сказала что-то невнятное, я не поняла, но это меня очень задело. Эвен, - тихо говорит она, и бегает глазами по комнате, видимо, подбирает слова. – Она ведь не на работе, да?       У меня внутри взрывается бомба и своими осколками поражает все органы. Браво, Соня, то, что надо. - Ты уверена, что сейчас подходящий момент для этого разговора? – хрипло отвечаю, лениво ворочая языком. - От тебя ведь потом и слова не дождешься. Ты – часть моей жизни, и я обязана разобраться с твоими проблемами. - А тебе не кажется, что ты на себя слишком много берешь? – я вскидываю брови, говоря чуть громче.       Девушка пожимает плечами. - Я стараюсь помочь. - Ты не помогаешь, ты контролируешь, - говорю без единой эмоции в голосе и смотрю прямо, в край журнального столика. Не хочу разговаривать и заводить конфликт, но рядом с Соней это само собой получается. – Ты одержима контролем и властью, разве не понимаешь? - Вот так значит, да? – пальцы по ее коленке начинают стучать еще быстрее, в такт моему сердцу, вырывающемуся от раздражения. Снаружи я простая оболочка, а внутри бурлящая лава. – Когда в пятницу вы с Исаком сбежали, я сразу поняла, что ты вляпаешься. Что на этот раз? Наркотики были, религия была, музыка, политика, шопинг…я не знаю, что пришло к тебе в голову, но я просто хочу помочь тебе справиться с этим. - Не надо, Соня, - резко говорю и смотрю на нее. Я хочу поставить точку наконец-таки не только в этом бессмысленном споре, но и во всем, что связывает нас до сих пор. - Не поняла, - она сдвигает брови. – Если ты пытаешься таким образом извиниться за то, что так бесцеремонно бросил меня в пятницу, то это плохой вариант.       Мне тяжело собраться с мыслями и закончить то, что начал, но я должен был сказать это уже давно. И пусть сейчас не самое подходящее время, зато я настроен крайне серьезно и хочу разрушить все, что связывает меня с моим болезненным прошлым. И начну я с Сони.       Принимаю сидячее положение. Нельзя вести серьезные беседы, лежа на боку. - Я хочу сказать, что все, это последний раз, - я смотрю ей в глаза. Отчаянно надеюсь, что она поймет меня и простит. Ведь я сделал то же самое ради нее. - Живи. Я больше не буду твоим ребенком, - голубые глаза моей так называемой девушки выражают немое недоумение. Пальцы перестали барабанить по коленке. – Я больше не хочу обманывать тебя. Потому что мы с Исаком… - я растерянно отвожу взгляд. Не знаю, как правильнее описать то, что между нами происходит. И не нахожу ничего лучше, чем просто сказать то, что на сердце. – Я влюблен в него.       Глаза Сони становятся еще больше. Она смотрит на меня, даже не моргает несколько секунд. Девушка свешивает ноги с подоконника и носочками касается пола. - Ты бредишь, - констатирует она абсолютно спокойным, даже немного смеющимся, голосом. - Значит, вот, в чем твоя больная идея на этот раз. Исак.       Меня буквально выводит из себя то, что она не понимает, насколько я серьезен сейчас. - Нет, это не болезнь, - мотаю головой. Я стараюсь быть спокойнее, но голос все равно срывается. - Это я, это мои чувства! - Ну конечно, - с сарказмом отвечает она. - Не веришь?       Соня отрицательно качает головой. - Ты просто хочешь сделать мне больно! – говорит она после, и тут уже я замечаю по ее лицу, что все-таки Соня понимает, что сейчас говорю с ней я. Но она не хочет это признавать. - Я не хочу делать тебе больно, я говорю правду! – я уже почти кричу, сжимая в кулак одеяло. Внутри все пылает от злости. – И это надо было сделать раньше, не сейчас и не в этот момент, - я сбавляю звук, потому что мой голос неприятно бьет по ушам, и вижу, как съежилась Соня от моего крика. Я ненавижу себя за то, что должен сделать. За то, что в следующую секунду произношу: - Я не люблю тебя.       Ее ресницы вздрагивают, хотя она не проявляет ни одной эмоции. Просто сидит и смотрит на меня – все та же железная леди. Непробиваемая, властная, бесстрашная укротительница. Видя ее такой, я в который раз понимаю, что это из-за меня милая девушка стала такой жесткой, потому что рядом со мной она привыкла быть готовой преодолевать любые трудности. С другими Соня прежняя, а со мной, когда я нуждаюсь в простом добром слове, она – солдат, который вот-вот достанет свой автомат и убьет. - Хорошо, - говорит Соня, смотря себе на ноги. Другая бы на ее месте после такой фразы уже давным-давно зарыдала, или проявила хотя бы какую-нибудь более-менее очевидную эмоцию. Мне от этого еще тяжелее, потому что такое ощущение, что бросаешься словами в бетонную стену, а они отскакивают и попадают мне то в глаз, то под дых. Но потом я вижу ее краснеющие уши и понимаю, что я все-таки чуть-чуть, но я пробился. Эта, потерявшаяся из-за моих монстров, девочка, слышит меня, и чувствует. И именно эта пятнадцатилетняя девочка по имени Соня, в которую я когда-то был влюблен, сейчас плачет из-за разбитого сердца. - Исак знает о твоей болезни? – потерянно говорит Соня, не отрывая взгляд от своих разноцветных носков.       Я молчу в ответ на ее вопрос, ковыряя одеяло. Должно быть, выгляжу, как малолетка, которого учительница спрашивает, почему он не выполнил домашнее задание. - Значит, не сказал, - вздыхает Соня и снова смотрит на меня, но в лице ее я вижу печаль. - Помни, что я тебя знаю, как облупленного, каждый твой нюанс. Я много училась, чтобы быть полезной, и не оставила тебя, - ее голос надломленный, но она отчаянно пытается сделать вид, что ей до фонаря. Я хочу швырнуть в нее что-нибудь, чтобы Соня вовсю показала хотя бы одну из своих эмоций, которые так усиленно давит. Я ненавижу ее за то, что в обычную человеческую ситуацию она все равно пытается спрятаться за самодельной броней. Ведь это мой удел – прятать от всех себя настоящего. А она не понимает, как это здорово – проявлять свои настоящие эмоции на всю катушку, когда никто не осудит тебя за это и не потащит к врачу. – А теперь представь: что ты ему скажешь? – я вижу, как девушка пальцами вцепляется в край подоконника. - И что он ответит? Захочет ли он тебя таким? Будет ли терпеть твои выходки? - Ты ничерта не знаешь, Соня, - железным тоном отвечаю. Мне больно от ее слов, и еще страшнее даже думать о признании Исаку. - Ошибаешься, - она широко улыбается безумной улыбкой, полной бесконечной боли, и эта ее улыбка вышибает из меня все предрассудки об ее бездушии. Но здраво оценить масштаб катастрофы я все равно не могу, потому, что за трон во мне все еще продолжают сражаться звери со здравомыслием. И, кажется, эта борьба не прекратиться никогда. – Ты не можешь быть уверен, что не любишь меня, и что любишь его! – Соня вскакивает с подоконника. Последнее слово она с криком выплевывает в меня, и лицо ее краснеет, глаза наполняются слезами.       Наверное, моя судьба – приносить боль и страдания всем, кто меня окружает. Я не могу почувствовать до конца, что натворил, потому что состояние депрессии подавляет во мне все обычные пылкие реакции, которые произошли бы при данной ситуации, будь во мне хотя бы на капельку меньше безумных монстров. Не могу даже представить, что бы со мной было, если бы я оказался на месте Сони. Я знаю, ей больно и обидно, и мне ужасно жаль, что все происходит таким вот образом. Но мы не любим друг друга, а просто держимся, чтобы с обоюдной помощью закрыть глаза друг другу на наши страхи. - Я лучше тебя знаю, что чувствую, - этой фразой я добиваю Соню. Она не выражает ничего, просто все так же стоит, а слезы по раскрасневшемуся, но, с виду, довольно спокойному лицу, градом катятся, не переставая. Девушка поджимает губы, и, сжав кулаки, поднимает плечи, делая глубокий вдох. При этом она смотрит в пол, и губы, вместе с подбородком, начинают дрожать. А я впервые за этот безумный период моей жизни, длинною в два года, вижу настоящую Соню. Признаться, я по ней такой скучал. И видеть ее такой подавленной мне невероятно тяжело. Она стоит и, не издавая ни единого звука, роняет крокодильи слезы. Мне даже хочется ее обнять и как-нибудь утешить. Но я знаю, что поступил как настоящая сволочь, и не хочу менять тактику, потому что тогда она останется. А я решил попрощаться раз и навсегда. - Ставлю на то, что через пару деньков ты прибежишь ко мне, умоляя вернуться, - хрипло и робко говорит Соня, и поднимает голову. Она ярко улыбается, пытаясь скрыть за улыбкой свою боль, и это заставляет меня вздрогнуть и почувствовать себя еще большей дрянью. Забрав сумку, которая валяется на столе, Соня оставляет меня.       Только входная дверь захлопывается, моей единственной собеседницей снова остается только мертвая тишина. Я сижу недвижно, словно скульптура, и не могу почувствовать реальность сполна. А в это же самое время мой телефон, лежащий под подушкой, вибрирует.       «Привет, что происходит, ты не появляешься в школе. Надеюсь, ты не проебешь эти 10%. Хочешь потусоваться?», - я читаю сообщение от Исака, и звери мои исполняются духом. Но я давлю их, не слышу ни единого их предложения, потому что теперь на свой страх и риск я твердо для себя решил, что признаюсь ему. Потому что уверен, что все происходящее между нами – это не простая больная фигня, через которую мне нужно пройти. Я, правда, по уши влюблен и уверен, что Исак чувствует ко мне то же самое, и примет меня таким, какой я есть.        Среда, 2 ноября 2016.       10:25       Мне следовало сходить к врачу и взять справку, чтобы оправдать свое отсутствие в школе и не позаботился насчет работы на День Благотворительности, но я не настроен шататься по больницам и объясняться своему лечащему врачу, что сейчас со мной происходит и почему. Это только мои чувства, касающиеся интимных таинств моей души. И с ними я хочу разобраться самостоятельно.       Я еле решился выйти из квартиры. Пусть звери мои успокоились, состояние депрессии еще долго будет преследовать меня. Мне страшно придаваться радостям внешнего мира. Ведь проще всего – уйти в себя, и из этого укромного уголка своей души слишком трудно выйти и воспринимать все вокруг так, как делал это раньше. Привыкнув к обществу стен и своих мыслей, реальный мир кажется вдвойне пугающим и опасным. Сил ждать, пока этот новый этап болезни пройдет, больше нет. Я бы и не перешагнул порог квартиры, если бы мною не руководила необходимость скорее расставить все по своим местам.       Холод пробирает меня до костей, но он идет изнутри, а не снаружи. Я чувствую себя таким крошечным, хрупким и беззащитным, мне хочется получить что-то, что прибавит чувство уверенности и безопасности. Поэтому я оделся, как капуста: футболка, кофта, толстовка с капюшоном поверх шапки, куртка, и сверху обмотался шарфом. Мне без разницы, как я выгляжу во всем этом. Главное, я чувствую себя в этих одежках, как в защитной, от всего окружающего, броне.       На уроки я не пойду это точно. Просто не вынесу полдня в этом дурдоме и снова слечу с катушек. А сейчас я достиг зыбкой, но почвы, и пока мои мысли снова не устроили сражение, а тело хоть не досконально, но слушается меня, я не хочу тратить свои силы на учебу, когда есть кое-что поважнее. И больше всего в этот момент я хочу стать незаметной тенью, чтобы не наткнуться ни на кого из своих учителей, которые обязательно прицепятся с какими-нибудь расспросами. Или еще чего похуже – приятелей-одноклассников, которые даже не позвонили поинтересоваться, почему я второй день не появляюсь в школе.       Я стою у калитки школы, плечи давит рюкзак, куда я сложил одежду, которую позаимствовал у Исака, чтобы вернуть. Мне невероятно трудно будет расставаться с этим барахлом, ведь они принадлежат парню, который мне совсем не безразличен, и они несут в себе частичку его души. В школе тихо: начался урок. Опять не помню расписание звонков, и не знаю, где мне искать Исака. Нужно было позвонить, но на это не хватило духа. Я должен был собрать всю свою силу в кулак, чтобы при встрече выложить все начистоту, а если бы я услышал голос Исака по телефону, я бы растерял свою решительность.       Захожу в школьный двор, а через него прямиком ко входу в школу. Я найду Исака любыми способами, из-под земли достану, потому что я должен рассказать. Я должен ему объяснить все сегодня, потому что тянуть с признанием я больше не могу. Это самый серьезный шаг, который мне приходилось делать в своей жизни. Признание, что я влюблен в парня, что я – неизлечимо болен, несколько раз чуть не покончил жизнь самоубийством, хотел податься в ИГИЛ и прочие вещи, которые раньше имели для меня какой-то важный смысл, не укладывающийся в моей голове – вдруг стали такой ерундой, детским лепетом. Сейчас я чувствую себя так, будто иду на встречу к своему кровному врагу, и должен храбро предстать перед его глазами, но не могу вымолвить ни слова, потому что так получилось, что нашел в своем страхе настоящую любовь.       Иду по узкому коридору и вижу девчонку, которая, кажется, ходит с Исаком на какой-то предмет. Я подбегаю к ней сзади и хватаю за плечо, разворачивая на себя. Та взвизгивает, но видя меня, замолкает и замирает, удивленно разглядывая. - Ты вообще нормальный так пугать? – наезжает она, смотря исподлобья. - Не знаешь, где сейчас Исак Вальтерсен? – запыханно произношу, игнорируя ее вопрос. Я пробежал всего пару метров, а вымотался так, будто бы бежал без остановки от дома до Ниссен.       Девушка, кажется, явно ожидала от меня чего угодно, но не этого вопроса. - Вальтерсен? У нас сейчас физкультура. - Спасибо огромное, - быстро, но от всей души говорю, когда эта незнакомая девушка скрещивает руки на груди и недоверчиво щурится. - А тебе зачем? – спрашивает она, когда я уже бегу прочь от нее по направлению к спортзалу, оставив ее вопрос неотвеченным.       Зайдя за лестницу, у которой громко разговаривают две девушки, я иду к открытой двери спортзала, где, громко топая, носятся какие-то ребята. И среди них я вижу Исака. Все у меня внутри – будто бы огромный воздушный лайнер, который набирает высоту. Замедлив шаг, я подхожу к дверному проему, и, опершись правым плечом о вторую, неоткрытую часть двери, наблюдаю за тем, как Исак неуклюже набивает мяч. Я готов смотреть на него бесконечно долго, ведь благодаря этому парнишке радость разливается в груди. Но он так увлечен мячом, что даже не замечает меня, хотя нас разделяет всего пара метров. Но вдруг мяч отскакивает от него в сторону, и Исаку приходится сделать круг, чтобы поймать его, что заставляет его обернуться ко мне лицом. Сердце подскакивает к горлу: вот-вот, и он меня заметит. Мимо пробегает строй из нескольких девчонок, и Исак, проводя их взглядом, наконец-таки замечает меня. Он замирает, будто не верит, что это я, мяч катится от него по полу, и я, взглядом призывая его к разговору, вскидываю брови и ухожу в раздевалку.       В раздевалке никого, только неприятный запах носков и куча мужского барахла, среди которого тут же замечаю вещи Исака. Я становлюсь посередине раздевалки, и от волнения перед предстоящим разговором практически подкашиваются ноги. Я накидываю капюшон куртки поверх шапки и капюшона от толстовки. От страха хочется укутаться еще больше, чтобы никакие неприятности не смогли пробраться ко мне.       Исак медлит. Я уже даже переживаю, что он вообще не придет, но вдруг в проходе появляется до боли знакомая фигура. Он нерешительно переставляет ноги, будто бы все еще думает, стоит или не стоит ему со мной водиться после моего свинского поведения. На Исаке смешные спортивные шорты и кофта с длинным рукавом, которая только подчеркивает костлявость его тела. Через нее я вижу, как проступают его ключицы, которые, еще две ночи назад, я нежно гладил пальцами. - Хай, - коротко говорит он, серьезным взглядом рассматривая меня. - Привет, - меня так трясет, что я не в состоянии выдавить приветственную улыбку, хотя на самом деле безгранично счастлив видеть его.       Исак замирает в метрах двух от меня. Я вижу обиду на его лице, под которой скрывается радость и волнение от неожиданной встречи.       Мы недолго смотрим друг другу в глаза, прежде чем парень решается сделать несколько шагов ближе ко мне. С каждым его шагом из меня уходит капелька здравомыслия. Он здесь: такой реальный, близкий, желанный. Я буквально хочу схватить его и прижать к стене, жадно впиваясь губами в его рот. Ты бы только знал, Исак, как сильно я скучал по тебе. Я всегда буду рядом, сделаю мягким каждое лезвие, покажу мир самым прекрасным, сделаю только лучше, если только он захочет меня таким, какой я есть.       Исак облизывает губы в своей обыкновенной манере. Я знаю, он стесняется и не знает, как себя вести, что сказать. А я, видя его перед собой, теряю дар речи от осознания, что этот роковой для меня разговор с каждой секундой все ближе и ближе. - Где ты был? – вдруг спрашивает парень, смотря глазами подбитой лани. Боже мой, он действительно переживал о моем отсутствии. Это покоряет меня еще больше, и одновременно заставляет сильнее сжаться. - Я… - Сейчас. Прямо сейчас, давай, Эвен, скажи ему. Ты должен сделать это чем раньше, тем лучше, пока все не запуталось окончательно. -…рассказал Соне о тебе. И мы решили взять перерыв.       Совсем не это я хотел сказать, но все равно хотя бы что-то внятное и довольно важное. Нужно знать, как он на это отреагирует, прежде чем огорошить его новостью о моем психическом расстройстве.       Исак приоткрывает рот и, со смешанным выражением лица, мигает глазами. Я внимательно слежу за его реакцией, и вижу, как уголок его рта дергается в полуулыбке, но он ничего не говорит. - Что думаешь об этом? – я не выдерживаю этого молчания. От нервов сердце колотится в груди, а звери снова начинают звенеть цепями, как призраки в большом мрачном замке.       Исак переминается с ноги на ногу, снова облизывает губы и наконец-то, еле слышно, отвечает: - Круто…       Это не то, что я ожидал услышать. Конечно, бурной реакции мне видеть и не хотелось, но все равно что-нибудь более живое и вразумительное. А так это выглядит, будто он совершенно не рад и думает, что же теперь ему делать с этим. Я понимаю, Исаку тяжело признать себя, и окончательно вступить в ряды людей нетрадиционной ориентации хотя бы чисто на психологическом уровне. Но все равно я хочу выбить из него более искренний ответ. - Да? – недоверчиво переспрашиваю, и уже почти мысленно умираю, пока жду его ответа. - Ну да. Если… - начинает Исак. Я вижу, как сильно он волнуется, даже его голос звучит немного выше, чем обычно. - Если это тебя расстраивает, тогда…Надеюсь, это не моя вина.       Довольная улыбка овладевает моими губами. Я загораюсь счастьем, и бабочки в животе легко порхают, заставляя чувствовать себя воздушно и умиротворенно. Он действительно рад, что я порвал с Соней. И счастье по этому поводу просто не передать словами. - Я не расстроен! – говорю с улыбкой, которая вот-вот разорвет мне губы. - Нет…? – неуверенно переспрашивает Исак с дрожью в голосе. - Нет! – я делаю шаг ближе к нему, и практически врезаюсь в его грудь. Я крепко целую его в губы, и от долгожданной близости у меня спирает дыхание. Мы размыкаем наш короткий, но такой теплый и желанный поцелуй, и я прислоняюсь лбом к его лбу. Исак судорожно выдыхает, и я вижу, как мелко дрожит его тело. Я провожу носом по его носу, и, отстранившись на чуть-чуть, беру его за руку. Исак вздрагивает от моего прикосновения, и я даже сначала думаю, что он смущенно вырвет руку из моей руки, но нет. Наши пальцы переплетаются. Исак вцепляется в мою руку и смотрит на меня самыми счастливыми глазами, которые я только видел. Его зрачки настолько расширены, что практически поглотили радужку. Я снова касаюсь лбом его лба и нежно провожу кончиком своего носа по его носу, и сердце больно колотится в груди, словно напоминая мне, зачем я сюда пришел.       Душа уходит в пятки. Я открываю рот и громко вдыхаю воздух. Это все, что я могу издать, вместо того, чтобы давно уже рассказать всю правду. Я не могу собраться мыслями. Они, как тараканы, в панике разбежались кто куда, и я не могу поймать ни одну, пока они не добрались до лап моих монстров, и те их не проглотили.       Я закусываю нижнюю губу, мысленно вторя себе: «Давай, скажи, ты должен это сделать!», а в это время теплые пальцы Исака еще крепче сжимают мою руку, словно он знает, что мне сейчас тяжело, и этот жест – своего рода поддержка, и напоминание, что я не один. Что я справлюсь, и он меня поймет. - Что… - Боже мой, как начать, как плавно подвести к главному вопросу? Почему, столько времени проведя в раздумьях, я не составил четкий план, по которому буду действовать?! - Что сказали бы твои родители, если бы ты начал встречаться со мной?       Опять довольно важный вопрос, однако все равно не то, что надо. Я будто пытаюсь забросать Исака вопросами разной степени сложности, чтобы за этой кучей мое признание о том, что я биполярен, затерялось и показалось каким-то обычным пустячком. Типа: «Твои родители не против, что ты со мной? А как они относятся к Ван Гогу? А знаешь, что за болезнь у него была? А у Мунка? Кстати, я видел у тебя футболку с принтом его рисунка. Классно, у нас так много общего. Кстати, я тоже биполярный, смешно, да? Ну, это ведь ничего. Тебе же, надеюсь, нравятся больные художники». На самом деле было бы смешно, если бы не было так грустно. Потому, что я знаю, на что способен, и что мой диагноз – это совершенно не весело. Это – мое проклятие, из-за которого страдают все, кто мне дорог.       Исак молчит несколько секунд, вертит головой и бегает глазами по раздевалке: смотрит то на стену, то на пол, то на наши руки. Будто представляет, что родители ответили бы, если бы он сообщил им такую новость. - Они были бы не против, - Исак возвращает свое внимание ко мне, когда у меня уже от волнения практически останавливается сердце. - Правда? – я вскидываю брови.       Молчание снова повисает в воздухе, Исак отводит взгляд и начинает уже тише и более робко: - Точнее…отцу было бы все равно.       Я сдвигаю брови: - А что насчет твоей мамы? – я громко сглатываю, потому что чувствую, что начинает пахнуть жареным. - Моя мать сумасшедшая.       Исак произносит это так легко, сопровождая полуулыбкой, что я не могу втыкнуться, прикалывается он или говорит серьезно. - В каком смысле? - Она… - Исак чешет нос и шмыгает, что кажется мне таким себе знаком, что ему трудно рассказывать об этом. Мне становится еще больше не по себе. – Да там вообще странная ситуация. Она думает, что скоро наступит конец света, - я внимательно слежу за эмоциями Исака, так и не понимая, шутит он или говорит правду. Вдруг это его ход, подобно моему про алюминиевую ногу? – И что Дональд Трамп – мой дядя, - продолжает Исак, что вообще вгоняет меня в недоумение. Исак улыбается, но я не могу полноценно улыбнуться в ответ, хоть и понимаю, что последнее его предложение предназначалось как шутка для разряда обстановки. Но, видя мое напряжение, Исак заканчивает, смешно вылупляя глаза: – Дональд Трамп не мой дядя. - Фу-ух, окей, - я наигранно выдыхаю и улыбаюсь, хотя на самом деле об стену головой биться хочется. Я не ожидал, что тема о сумасшествии зайдет таким вот образом, и мне даже не придется самому ее начинать. Если Исак относится с юморком к болезни своей матери, значит ли это, что он нормально отреагирует, если я скажу ему о себе?       Я настраиваюсь и почти уже открываю рот, чтобы начать свое признание, но Исак снова говорит, опережая меня: - Ну, в общем, это ее не касается. Мы не разговаривали с ней, с тех пор, как я переехал.       У меня холодеет внутри. - Вы больше не общаетесь? – спрашиваю с опаской. - Нет, - легко отвечает Исак. – Я решил, что моя жизнь будет лучше без психически больных людей рядом со мной.       Слова Исака бьют по нервным окончаниям не хуже разряда молнии. Его фраза рушит во мне все надежды и мечты, за которыми я пытался скрыться, веря в положительный исход своего признания. Он меня без ножа режет, мои демоны негодуют, шипят, разрываются. А сердце раскалывается пополам. Мне не хватает воздуха, а ноги почти не держат. Я не чувствую пол под ногами, не слышу звуков – в голове снова наступает убийственная тишина, и кружится только последняя фраза Исака. Это как в фильмах ужасов, или в психологических триллерах – есть что-то, на чем акцентируют внимание зрителей, доводя их сознание до панического состояния. Я не знаю, как мне удается держать себя в руках, потому что мой маленький мирок, полный надежды на счастливую жизнь с любимым человеком, с треском рассыпается на песчинки. Я чувствую себя так, словно то, что мне дорого, у меня не только отняли, но взяли и уничтожили у меня на глазах. - Что бы сказали твои родители обо мне? – Исак видимо видит, что я задумался, хотя по идее должен был что-нибудь, да сказать. Молчание висит в воздухе, но в голове у меня кричит миллион голосов, что Соня, кажется, была права. Пусть я не признался, что тоже психически болен, хотя и не считаю, что Трамп – дядя Исака, или что-то вроде, все равно, по словам Исака про его мать, можно догадаться о его реакции. Если он отказался от собственной матери из-за ее недуга, то претендовать на снисходительность по отношению к себе просто бессмысленно.       Звонок с урока громко раздается из коридора, словно знак, что это не только конец урока и сейчас сюда завалится толпа потных старшеклассников, но и конец всему, что было между нами с Исаком. Сердце бьется из последних сил, а в горле застревает комок слез, но я не покажу, как мне больно. Я расцепляю наши пальцы и кладу руку Исаку на шею, под ухо. Смотрю на его губы, глаза – на все, что стало за этот промежуток времени для меня таким родным и любимым, молча прощаясь. Я легко трясу его, в мыслях приговаривая: «Что же ты наделал, Исак? Если бы ты только знал…что говоришь такое при душевнобольном человеке, который наивно верил, что ты от него не откажешься».       Я смотрю на его губы, проводя большим пальцем по его щеке. Внутри все горит и печет от обиды и горести, и не знаю, откуда, но я нахожу в себе силы улыбнуться. - Ты бы им понравился, - я целую Исака в губы, даря после этого очередной эскимосский поцелуй, и, нежно проведя напоследок рукой по его гладкой шее, с разбитым сердцем и растоптанной, до состояния лужи, душой, на ватных ногах, как можно скорее, иду к выходу.       12:08       Можно ли убить человека, не зная об этом? Еще как. Всего каких-то пару слов Исака и все мои большие надежды рухнули, а мой и без того разбитый внутренний мир стал полностью уничтожен. И произошедшее еще раз доказывает, что нужно надеяться только на себя. Но, в моем случае, даже на себя надеяться не стоит. Не понимаю, что со мной не так? Почему все эти испытания валятся на мою голову? Есть пословица, что стоит переждать дождь, потому что увидишь радугу. Но я уже слишком долго жду, и этот нескончаемый ливень с градом и молнией скоро приведет к моему личному Армагеддону. Никакой радуги не будет, ничего хорошего таких обреченных людей, как я, увы, не ждет. Я видел свет, я шел к нему, но, ослепленный и завороженный, совершенно потерял голову и не заметил, как подобрался вплотную к тому, что, живя своей обычной жизнью, может меня убить. А в это время мой страх съедал меня потихоньку, забирая во мне такие ценные для меня последние капельки моего благоразумия.       Я старался быть сильнее, добиться мечты, вопреки всему, перешагнуть через сдерживающие меня барьеры. Но теперь все стало абсолютно бессмысленно. Боль хочет, чтобы ее чувствовали. И она найдет любые пути, чтобы вырваться и достичь своей цели. Я поражен. Теперь я действительно свергнут со своего престола, и мне уже, на самом деле, все равно. Пусть мои демоны восстанут и разорвут меня. Пусть они сравняют с землей все, что для меня было дорого. Потому что теперь все вокруг для меня – ничто. Я потерял то, ради чего стоило еще что-то пытаться делать. Я знаю, что рано сдался и опустил руки, но просто я больше не могу. Я хочу бороться, но подняться и сделать это уже не в состоянии. У меня нет сил. Я действительно думал, что справлюсь и смогу жить так, как делал это раньше. Но все ушло, и это больше не вернуть. Я другой и меня не принимает общество, и я одинок. И эта покинутость точно меня погубит.       Сердце, кажется, совсем не бьется, а разум витает где-то вне моего тела. Моя душа и сердце остались в том моменте, где мы с Исаком лежим в теплых объятиях друг друга, и нет никого на свете счастливее нас. Я ничего не чувствую. Физическая боль отступила: осталась только душевная. Она сильнее, потому что избавиться от нее практически невозможно. По крайней мере, в моем случае. Я запутался в прямом смысле – не могу найти дорогу домой. Потому что это опять случилось. Если утром я чувствовал себя хоть отдаленно, но живым человеком, то сейчас я постепенно возвращаюсь к этому ужасному состоянию, ощущая себя старым и немощным стариком, у которого ржавеют мозги и тело. Цепи сорваны, звери на воле. Но они, как и я, обезоружены. Сначала убили всех моих бабочек, станцевали на их трупах, которые еще долго будут гнить в моем теле, а потом пали духом и громко рыдают в уголке моей души. Мои звери тоже потеряли смысл существования.       Я у порога квартиры и снова не могу попасть внутрь. На этот раз не потому, что не могу совладать с непослушными конечностями, а потому, что моего места в этом мире не существует. Дома, который должен нести в себе положительные эмоции, тепло, поддержку и любовь – нет, и это тот самый камень на моей шее, постоянно тянущий меня ко дну. Если бы у меня до сих пор была семья, мне бы хотелось сюда возвращаться. А так я прихожу домой снова и снова только потому, что просто нужно убежище, чтобы где-нибудь пересидеть еще один бесконечно долгий и тяжелый день.       Роняю голову на дверь, и от этого небольшого толчка она открывается. От неожиданности я даже отшатываюсь назад. Что происходит? Я забыл запереть утром дверь на ключ? Я вполне мог это сделать, но самое главное, чтобы за время моего отсутствия это не заметил кто-нибудь из посторонних. Меньше всего мне сейчас хотелось бы разбираться с грабителями. Хотя на самом деле мне плевать: пусть вынесут хоть все из квартиры – хуже этот дом сделать уже невозможно.       Хватаюсь за голову, тру глаза и бью себя по щекам, чтобы хоть немного выпутаться из дурмана в голове, но это, естественно, не помогает. Глубоко вдохнув, я открываю дверь шире и буквально вваливаюсь в коридор, спотыкаясь о порожек. Передо мной предстает бардак, и я сначала уже пугаюсь, что все-таки ограбление произошло, а потом вспоминаю, что все так и было. Беспорядок – это синоним моей никчемной жизни. Не разуваясь, я шагаю в свою комнату. Я чертовски устал, у меня нет сил даже моргать. Главное: сейчас завалиться в свою кровать, но у меня вряд ли хватит сил долезть до второго яруса. Поэтому, на развилке коридора, я сворачиваю в другую сторону, туда, где находится родительская спальня, и, как призрак, шаркаю, ничего не видя вокруг.       А зря.       Если бы я был слегка внимательнее, в следующую секунду я бы не остолбенел от шока и неожиданности. Потому что в противоположном конце коридора я вижу свою маму.       Она стоит, опустив руки, и выглядит так тепло и по-домашнему, что мое сердце буквально разрывается от любви и одновременно от ужасной обиды за то, что она меня оставила. Ее светлые волосы, собранные в пучок, слегка растрепаны и падают ей на лоб, скрывая глаза от моего взора, но я и без этого их не вижу, потому что не могу сконцентрироваться. Я не могу прочитать по ним, что она думает сейчас, что чувствует и понимает ли, что она совершила. Как подло поступила, оставив меня на произвол судьбы. Но есть кое-что, из-за чего я готов ей простить все на свете. Она – моя мама, а маму не выбирают. И только сейчас я понимаю, что, не смотря на всю ненависть, злость и обиду, я мечтал увидеть ее больше всего на свете.       Мы стоим и смотрим друг другу в глаза пару секунд, прежде чем я срываюсь с места и кидаюсь ей в объятия. Этим порывом я едва не сбиваю маму, но она, в отличие от меня, уверенно стоит на ногах. Она крепко обхватывает меня в ответ. Ее теплые руки чувствуются даже через куртку, и эти прикосновения пробуждают во мне то самое недавно позабытое чувство – защищенность. В эту минуту я наконец-таки чувствую, что есть кто-то действительно сильнее меня, кто здесь и сейчас не потому, что этому послужили какие-то второстепенные причины вроде обязанности, долга или жалости. А потому, что здесь ее место, и она выбрала свой путь. Я не могу сдержаться, и тоже плачу, чуть ли не взахлеб. Мне так больно от всего, что навалилось на меня за последнее время, и эта боль сотней тысяч кинжалов режет меня изнутри. - Мама, ты вернулась, - шепчу ей в плечо, а сам задыхаюсь в рыданиях. И боль последних событий, и счастье от ее приезда смешались воедино, и вырвались из меня бурным фанатом слез под воздействием депрессии. – Я так ждал тебя! - О, Эвен, - причитает мама, поглаживая одной рукой мои волосы. – Прости меня, прости, умоляю! Я больше никогда – слышишь? – никогда в жизни тебя не оставлю! Ни за что на свете! Как я вообще могла на такое решиться…?       Я прижимаюсь к ней еще сильнее, вдыхая ее чудесный запах – этот аромат неизменного персикового крема для рук, и это пробуждает во мне ноющее чувство ностальгии. А мама, в свою очередь, обнимает меня так крепко, будто бы я – ее спасательный круг, и его выбивают волны из ее рук. Я чувствую эту несокрушимую силу любви и раскаяния, которая бушует в маме сейчас, и это – то, в чем я сейчас действительно нуждаюсь. Мне хочется рассказать ей все, выслушать ее мнение по этому поводу. Я знаю, что она меня поймет и поддержит, потому что всегда это делала. Мама. Это моя мама, и она здесь, сейчас, и не важно то, что было до. Она вернулась и теперь будет рядом. Я будто снова в родительской комнате, в теплой постели, прячусь от ночного кошмара. Мне снова пять лет и мама – лучше самых крутых супергероев на свете. И мир вокруг больше не кажется таким огромным, непознанным и пугающим. Теперь я знаю, что хоть мои мечты полностью разрушены, их основание выстояло и смогло перенести все толчки и землетрясения ради того, чтобы дать шанс построить новые мечты и новое будущее на гниющих костях моего прошлого.