Life Time 3

Всю дорогу до конюшни Алори не оставляло ощущение тревоги. Хотелось вернуться домой, несмотря на то, что Ник, вернулся из корпуса, куда ходил за поводком и ошейником Шемрока и уладить формальности по поводу своего отсутствия на службе. Она не хотела отпускать его одного. После, по всей видимости, трудной для Ника ночи, она нашла его рано утром на полу в ванной. Вместе с Шемроком, который, каким-то чудом смог забраться вверх по лестнице. Девушка и сама не помнила, спала ли она толком, то и дело просыпаясь и прислушиваясь не скулит ли во сне собака. Препарат, который она вколола псу, должен был гарантировать долгий сон, и только из-за этого Алори не решилась проверять, как там эти двое. Она знала, что Николас не оставит Шемрока одного, но навряд ли брат сам перенес бы его туда без лишней необходимости. Вопросов было много, но сейчас оба безмятежно спали на холодном полу в тусклом свете разгорающейся зари, разливающей мягкий свет через оконное стекло. Хорошо что закрытое, а то они могли бы замерзнуть на холодном ночном ветру. Одна рука Ника покоилась на холке пса, словно он заснул, поглаживая его, а вторая – на полу, почти касаясь вороха скомканных полотенец, с розоватыми мокрыми разводами от крови, которую Николас смывал с себя вчера. Осторожно, чтобы не разбудить, девушка прокралась мимо, чтобы убрать их, но едва принялась загребать в кучу смятые полотенца, как почувствовала что-то твердое и холодное, и кое-как распутав клубок грязного белья, вытащила пустую бутылку виски, не сразу сообразив, откуда она могла здесь взяться, а после с сочувствием взглянув на Ника, наконец-то понимая, почему он оказался тут. Девушка относилась к алкоголю крайне негативно, и брат знал это, но ей бы и в голову не пришло упрекать его после того, что ему пришлось пережить. Это Шемрок смог заснуть после укола, а бедного Ника лекарства не было. Не удивительно, что он решил хоть как-то забыться после происшествия. Единственное, что ее тревожило, как он будет чувствовать себя после. Ей ли не знать, как он не любил выглядеть в чужих глазах разбитым и слабым. Всегда веселый, жизнерадостный, оптимистичный, способный поднять настроение всем и поддержать в любой ситуации...сейчас поддержка нужна была ему самому. Шемрок вздрогнул во сне, дернув задней лапой, слабо черкнув когтями по полу. Его брылья приподнялись, обнажая клыки, и в тишине утреннего безмолвия девушка услышала приглушенный утробный рык. Похоже, ему снился его враг, с которым он продолжал сражаться даже во сне. Алори уже хотела аккуратно погладить пса по голове, чтобы прервать кошмар, но лежа на всклоченной холке рука брата слабо приподнялась и медленно провела по шкуре овчарки, словно брат находился там, где сейчас пес столкнулся с опасностью. Алори замерла, испугавшись, что Николас все-таки проснулся, но брат водил рукой вяло, ни один мускул не дрогнул на лице спящего и дыхание оставалось таким же ровным, едва заметным, словно рука жила своей жизнью. Но этого было достаточно, чтобы пес перестал скалиться и тяжело выдохнув, протянул задние лапы. Шов за ночь покрылся тонкой кровянистой коркой и, к счастью, не разошелся, когда пес забрался на второй этаж. После этого Алори, кое-как подпихнув под голову Ника подушку и укрыв обоих одеялом, оставила друзей одних, прихватив с собой полотенца и пустую бутылку и терпеливо ожидала, хлопоча на кухне, когда брат проснется, заранее заварив крепкий чай и словно невзначай, "забыла" на столе обезболивающее, которое Николас принял после того, как помог Шемроку спустится вниз. Лапы еще плохо слушались пса, но он упрямо пытался передвигаться сам, тяжело заваливаясь то на один, то на другой бок, еще не привыкнув к ограниченной подвижности, стараясь шагать так, как это делала бы здоровая собака, да так бойко, что девушка, волнуясь за швы, сразу же подвесила больную лапу на петлю через шею, так, как ее носят люди с переломом. Выглядело смешно и неказисто, но сконфуженный такой несправедливостью, оскорбленный пес нехотя принял и это, укладываясь на свое привычное место – старый шерстяной плед, который Ник доставал для него в редкие визиты Шемрока домой. При дневном свете в более спокойной обстановке было куда легче осмотреть его. Белая шерсть, обильно политая вчера перекисью, стояла светло-розовыми всклоченными иглами. Все тело пса горело жаром так сильно, что он ощущался даже при поднесении к нему руки. Действие препарата заканчивалось, и пес снова начал тяжело дышать, беспокойно водя носом по сторонам, ворочаясь и бесцельно перебирая лапами, словно надеялся уйти от боли. Девушка знала, что так и будет: зашить рану не значило вылечить или облегчить страдание. Это было простой необходимостью. Теперь же их ждало несколько дней усиленной борьбы за состояние Шемрока. Алори была уверена в том, что пес справится, он был силен и молод, а еще послушен и спокоен, не создавал проблем и не мешал лечению. Конечно, время от времени его придется отдергивать, чтобы не лез разлизывать шов, но и люди порой проявляют излишний интерес к своим ранам. Сейчас ему явно будет не до этого. Сначала он сражался с недругом, теперь боролся с болезнью, отнимающей остатки сил. Пока сестра осматривала Шемрока, слабо виляющего хвостом и одними глазами следящего за движениями хозяйки, Николас, не притронувшись к завтраку, прекрасно зная, что так делать нельзя, выпил обезболивающие на голодный желудок, пока Алори не видит. Он избегал ее, не желая обсуждать ничего, из произошедшего наверху, но девушка и не собиралась говорить об этом. Чтобы хоть как-то отвлечь брата от неприятных мыслей Алори попросила его купить для Шемрока хорошего мяса пока Николас возился с вещами в прихожей. Еда для пса никогда не покупалась впрок, поскольку Николас никогда не знал, когда и на сколько сможет забрать его домой, поэтому сейчас дома ничего кроме вяленого мяса не оказалось. Единственное, что Алори могла предложить ему, это теплого молока, чтобы хоть немного накормить и продержать до того, как появится подходящая и полезная в его положении, еда. Алори не хотела бы, чтобы брат уходил один в таком состоянии, да еще в корпус, но кто-то должен был остаться с Шемроком. Она понимала, что еще оставались вопросы, с которыми он должен был разобраться сам. Хотя бы потому что служебная собака, даже такая особенная, как Шемрок, не могла оставаться вне корпуса продолжительное время. Должно быть, чтобы лишний раз не выдавать свое и без того ужасное состояние Николас почти не разговаривал с ней, а из дома вышел даже не попрощавшись, словно боялся лишний раз рот открыть. " Возможно, его еще и тошнило..." — с состраданием подумала Алори, обрабатывая швы пса. В любом случае, свежий воздух пошел бы ему на пользу. Она волновалась бы чуть больше, если бы брат проигнорировал обезболивающее, но он похоже и сам прекрасно понимал свое состояние, и хотел поскорее вернуться в норму. Но как же сложно будет это сделать человеку, который почти всегда отказывается от алкоголя даже в дружеской компании... Девушка успокаивала себя мыслью, что ребята позаботятся о нем, пока он в корпусе, и не отпустят обратно, если он будет совсем уж плох. Чтобы не накручивать себя еще больше, Алори полностью сосредоточилась на Шемроке, постаралась напоить его, но лакал он неохотно, отворачивая морду, силясь положить ее на пол, поглядывая в сторону коридора, в котором исчез Николас. Его хвост перестал слабо повиливать, как только захлопнулась входная дверь. Шемрок любил и хозяйку тоже, но его привязанность к Нику была абсолютная и нерушимая. Девушка повторила все, что делала вчера, и когда вернулся брат, собака мирно спала, подергивая лапами во сне. На первый взгляд, выглядел Ник уже не так плохо, но все еще хмурился, терпя страшную головную боль и снова был малословен. Сказал лишь, что уладил все, что должен был и Шемрок останется дома. Корпусный ветеринар сам навестит его через несколько дней, чтобы состояние Шемрока было зафиксировано на бумагах, как и у всех служебных собак. Мясо, которое он принес с собой, девушка нарезала на мелкие куски, чтобы было удобно подавать с ладони, когда пес проснется и будет очень голодным. Она была уверена, что даже в таком состоянии, собака примет из рук Ника что угодно. Предлагать оставшийся нетронутым завтрак девушка не стала. Поест, когда немного оклемается. Возможно, когда проснется Шемрок, они перекусят вместе. Так что, когда брат улегся на диван, осторожно переступив через лежащего на полу Шемрока и примостился на спине, свешивая руку, чтобы погладить пса по голове, Алори не стала ничего говорить, пусть вопросов у нее было очень много. И почти все они касались Ричарда. Встреча брата и лейтенанта не давала ей покоя. Хотелось знать подробности, но даже вскользь касаться этой темы было слишком опасно. Да и не в состоянии сейчас брат был разговаривать. Не стоило утомлять его расспросами. Излишний интерес мог только навредить. Она все еще помнила его злой взгляд, когда он почти разоблачил сестру во вранье. Каким страшным он был тогда, как кричал... на нее, сестру, которую никогда не давал в обиду и нежно заботился даже сейчас, когда она в этой заботе нуждалась не так сильно. Интересно, вел бы он себя так же, если бы не выполнял отцовский наказ? Позволил бы, зная, что отец точно не одобрил? Дома оба брата, и Ник, и Ал, слушались отца во всем, но в отличие от Аларда, который даже по его стопам пошел, Николас все же видел свое будущее иным, мечтал совсем о другом. И у него была смелость возразить папе, гнуть свою линию не агрессивно, но напористо и целенаправленно. Настолько, что Элрик старший все же уступил. После того как брат переехал в Централ, Алори казалось, что он вышел из-под отцовского контроля, если уж не до конца, то достаточно, чтобы перестать выполнять его приказы. И чем больше она думала об этом, тем больше понимала Ричарда, который недоумевал как такое возможно: иметь сына-военного, пусть не штабского, но при этом запрещать общаться с армейскими? Чепуха, если разобраться... У отца явно была какая-то очень острая, давняя обида на правительство, о которой он никогда не рассказывал. Быть может, ей было бы легче понять его мотивы, не будь он таким скрытным. Теперь же оставалось только размышлять и догадываться. Изменить что-то она была не в силах. Во всяком случае сейчас, но решила непременно спросить об этом, когда вернется домой. Когда-то она должна это узнать. Ушла в конюшни девушка не сразу. Сначала закончила уборку и приготовила ужин, не зная, на сколько задержится на работе. Сегодня она хотела попробовать еще раз вывести Пая в леваду. Движение для лошади – это жизнь. Осторожно, но мерину нужно было возвращаться к активной жизни молодого коня, разминать ноги, пробовать свои силы, учиться доверять людям и увидеть другой мир, не тот, к которому он привык. Харрис рассказывал ей о том, как живут рабочие лошади на востоке. Это были вовсе не те условия, которыми наслаждались кони в Централе. Конечно, до комфорта "генеральского табуна" было далеко, но их денники были чистыми, и крыша над головой не протекала. Постепенно военное коневодство прекращало свое существование. Доктор говорил, что в Централе конница остается лишь как дань традиции, а лошади уже давно стали предметом роскоши. Корпус все еще оставался на содержании армии, но в основном потому, что это была еще и конюшня для содержания лошадей армейской элиты. Будь это не так, состояние корпуса могло быть намного хуже. Паю очень повезло, ведь сейчас он, пусть и не был высоко породным, был в том же положении, что и Рейвен. Ричард, временно, но был его попечителем, и яблочный бедолага выздоравливал в самых прекрасных условиях. Доктор уже даже начал присматривать для него возможные варианты размещения, но цена, которую запросили за его продажу восточники, была слишком высока для гражданского спроса. Учитывая, что мерина с большим сомнением можно было рассматривать как верхового, а тяжеловозом он не был, его будущее все еще оставалось туманным. Но Харрис не унывал, говорил, что рано или поздно хозяин найдется, а Бенедикт запросит меньше, когда устанет ждать компенсацию за потраченное на коня время и силы. Сухая правда, но только восточный корпус мог диктовать условия для продажи. Если бы они видели его раны, поняли бы, что даже бесплатно такую лошадь вряд ли кто возьмет для работы... Алори не хотелось расставаться с робким и нежным мерином. Она так привыкла к нему, хоть и ругала себя за это, понимая, что потом ей будет так же больно, как и с Зефиром. Но разве можно было не привязаться к несчастному существу, которое беспомощно смотрит на тебя, пока ты пытаешься облегчить его страдания? Только ее одну Пай доверчиво подпускал к себе, позволял прикасаться к голове и держаться за недоуздок, кротко опуская голову и замирая, прижимаясь храпом к ее ладоням. Он уже стал полноправным постояльцем конюшни и изо дня в день становился любопытнее и веселее. Совсем юный и плохо обученный, мерин шкодливо шкрябал зубами об металлический борт кормушки. Из интереса, не как Вандал, который крушил все, до чего мог дотянуться только из-за любви к разрушениям. Но пока что конюхи не жаловались на его поведение и старались наладить отношения с яблочным. Алори сама видела, как Геральд предлагал лошади взять лакомство с ладони и Пай осторожно и все еще пугливо вытягивал шею и смахивал губами на пол угощение, уже спокойно подбирая с пола. Хитрил. Прежде чем по обычаю отправится сначала в конюшню и поздороваться с лошадьми, девушка направилась к Харрису: хотела попросить его отпустить ее сегодня пораньше. Она не сомневалась, что Николас справится один, но все равно ее очень тревожило его состояние. Да и Шемрока тоже. Быть может, наставник посоветует ей что-то помимо того, что она сделала сама. Ее знаний, вероятно, было недостаточно, чтобы оказать помощь правильно. Девушка знала, что совершила много ошибок, но в той ситуации поступить как-то по-другому не было возможности. Ей хотелось знать мнение врача и, возможно, успокоить саму себя. Некоторые мысли просто не давали ей покоя, не говоря уже о том, что она никак не могла выкинуть из головы встречу брата с Ричардом. А когда все мысли сплетались в клубок... Но все же, одним глазком, она заглянула в проход между денниками с воодушевлением замечая в проходе любопытную морду Пая и напротив покачивающего головой Рейвена. Ей начинало казаться, что дружба, зародившаяся между ними, может помочь яблочному поскорее поправиться. Может быть, однажды они смогут вместе прогуливаться в леваде, и Рейвен больше не будет одинок. А может даже... Она помотала головой, запрещая себе мечтать о чем-то большем. Она и так слишком сильно привязалась к мерину. Если так продолжит и дальше, перенести разлуку с ним ей будет тяжелее, чем с Зефиром. Но как вести себя иначе? У нее плохо получалось прятать эмоции и скрывать свои чувства, особенно, когда на нее смотрели большие темные глаза, а бархатный, мягкий нос игриво толкал под локоть. Девушка остановилась перед кабинетом доктора и уже поднесла кулачок к ней, чтобы постучаться, но остановилась, услышав из-за двери знакомый голос. Слова были плохо различимы, но этот низкий, спокойный и приятный тембр, от которого в груди просыпалась трепетная дрожь, она бы ни с чем не перепутала. Это было неприлично и грубо, но девушка не удержалась и осторожно приблизилась ближе, стараясь расслышать лучше. "...лишние. Оставил только нужное, об остальном позабочусь сам. Остались только подписи здесь и...здесь. Последнее можно пропустить". А следом голос доктора: " Спасибо, мой мальчик. Так выручаешь старика. Я ж эту вашу новую систему не понимаю совсем. Что писать, куда... Глаза на лоб лезут, когда вижу сколько там писанины. Что бы я без тебя делал?" И снова голос Ричарда и шорох бумаги: "Не за что. Я заберу их позже и сам отправлю в управление. Так и быть, сделаю работу Аверса. Он ведь занят коллекционированием пыли в своем кабинете". Харрис хрипло засмеялся и Алори не успела различить шаги Ричарда, отпрыгнув от двери только когда почувствовала, как дверь начала открываться. Молодой человек резко остановился, опустив на нее взгляд, и замер, с удивлением смотря на застывшую девушку. Видимо их взгляд друг на друге задержался дольше положенного, потому что доктор, не поднимаясь из-за стола, наклонился в сторону, чтобы разглядеть, что заставило Ричарда остановится, и заулыбался, приветливо поманив девушку рукой, произнес радушно, совсем как дедушка: — Детка! Думал уж не придешь сегодня. Проходи-проходи скорее. — Привет, — запоздало поздоровался Ричард, едва кивнув, отведя взор, и прошел мимо, стараясь не задеть ее в дверном проеме, где места было и так мало. Протиснулся боком. — Не буду мешать. И он ушел. А она не сразу вспомнила о существовании доктора, смотря ему вслед. Хотелось догнать его, чтобы поговорить, но теперь она сама не знала, что именно у него спрашивать и как. А если он вообще не захочет говорить? Сдавшись, она с некоторым сожалением вошла в кабинет, прикрывая за собой дверь. Когда она с тихим стуком притворилась, Ричард обернулся через плечо, не остановившись и тряхнув головой, поправил воротник кителя. Он не думал увидеть ее сегодня здесь, предполагая, что у нее будет слишком много забот дома, но отчасти был рад ее появлению. Это значило, что все обернулось не самым плохим образом, раз она решилась не оставаться подле раненного пса и оставила его на попечение брата. Он не должен был переживать об этом, прекрасно понимая, что это не его дело и со своей стороны он сделал достаточно. Но все равно из памяти было не выбросить окровавленного пса, смело вступившего в схватку с волком. Цель для посещения корпуса была совсем другая, но вышло как вышло. Наверное, стоило спросить у нее, насколько сильно пострадал пес и как скоро поправится, но как только Ричард начал всерьез рассматривать эту идею, как натолкнулся на препятствие. А мог ли он вообще говорить о том, свидетелем чего стал? Рассказал ли ей Николас правду или скрыл ее. Знала ли она, что они встретились не при самых благоприятных стечениях обстоятельств? Ему не хотелось лезть в чужие семейные дрязги, и уж тем более он не собирался становиться участником их глупого спектакля, в котором военные отыгрывали роль антагонистов. Изначально его это только забавило, но чем больше Ричард общался с девушкой и чем ближе они становились – тем сильнее становилось раздражение. Резко высказаться об этом не давало лишь то, что Алори сама признавала всю абсурдность происходящего и не поддерживала волю отца, нарушая поставленные перед ней правила. Она всеми силами скрывала их общение перед братом, приставленного к ней сторожевым псом. Возможно, Николас просто хотел быть заботливым братом и оберегать ее от опасности, даже теоретической, и потому подыгрывал отцовским прихотям, но у Ричарда было достаточно времени, чтобы понять – эта девушка намного сильнее, чем кажется. Только очень смелый смог бы так самоотверженно противиться его демоническому влиянию. Только самый отважный решился бы рассмотреть под маской монстра его настоящего. Ричард давно оставил попытки понять, почему вообще она решилась на это, почему не предпочла жить обычной, спокойно жизнью, а вместо этого составила ему компанию в борьбе с тьмой. И что самое главное – почему она верила ему. Просто верила, без условностей и причин. Абсурдно, если разобраться, глупо даже, но это было так. Словно у нее напрочь отсутствовал здравый смысл, и она с самого начала знала, что он ни за что не причинит ей зла по своей воли. Только вот насколько этой воли хватит... Должно быть, именно в ответ на доверие ему хотелось быть честным с ней. Но из-за таких препятствий не мог до конца. Рейвен приветливо тряхнул челкой, приветствуя хозяина. С появлением Алори он стал спокойнее, но как только в конюшне поселился мерин-доходяга, его и вовсе было не узнать. Где это видано, чтобы фриз сам, по доброй воле тянул к Ричарду свой нос, и не для того, чтобы цапнуть исподтишка, проверив на прочность его китель, а чтобы нежно, как жеребенок удариться храпом о ладонь и повозить ею, совсем как кошка, которой хочется ласки. Парень даже замер, недоверчиво косясь на коня. От этого хитреца всего можно было ждать. Чего это он ласкаться полез? Ричард не спешил верить, ожидая подвох и готовился отдернуть руку, как только в полуприкрытых ониксовых глазах вспылит огонек озорства, но Рейвен тихо выдохнул, пожевал губы и закрыл глаза, замирая так же, как и хозяин. Мустанг хмыкнул и осторожно погладил его по спинке носа, перешел на щеку, почесал пальцами под нижней челюстью. А Рейвен лишь подставлял голову, словно погрузился в транс. На какой-то момент Ричарду показалось, что именно так лошади и вели себя с Алори. Не только Рейвен, каждый из них. Мысли, только что занятые и своими, и чужими проблемами, вдруг перестали роиться в голове, как рассерженные пчелы, на душе стало спокойно и умиротворенно, словно вся тревога понемногу уходила, почему-то невероятно точно синхронно с тем, как двигалась ладонь по гладкой, черной шкуре. Он и забыл, какого это, когда тебя не бояться, когда можно протянуть руку и не думать, что от тебя отшатнутся как от чумы. Какого это, не видеть в глазах, смотрящих на тебя, страх... Хотелось бы ему верить, что это его собственная заслуга. Что благодаря ему демон стал слабее, что эта безрезультатная борьба все же дает хоть какие-то проблески надежды. Однако он прекрасно понимал: фриз просто наконец-то стал по настоящему счастлив. Мустанг хорошо заботился о нем, делал все, чтобы коню жилось хорошо, следил за тем, как и чем его кормят, и пытался проводить с ним побольше времени. Здесь коню не на что было жаловаться, учитывая то, что остальные постояльцы конюшни иногда годами не видели своих хозяев, и персонал корпуса давно заменил им заботливые руки владельцев. Но оказалось, что этого мало. Рейвен был одинок, точно так же, как и он сам, от этого и зол на весь мир, развлекал себя тем, что портил жизнь людям, которые за него головой отвечали. Ричард думал, что фриз, со своим скверным характером, никогда и ни с кем не сможет подружиться, потому даже не пытался подружить его с остальными. Они и так боязливо отходили подальше стоило фризу появится в проходе. Не удивительно, он столько раз вырывался из денника на свободу и бегал по всему корпусу, пугая лошадей и персонал, что Рейвена боялись даже сейчас, когда он давно бросил попытки сбежать. С репутацией ничего не поделать. Это он по себе знал. Даже если он выстоит, сможет победить монстра, справиться с демоном, измениться, для всех он так и останется Цербером. На душе стало как-то странно... Ему что, было не все равно? С чего бы вдруг его интересовало то, как на него реагируют окружающие? Он тряхнул головой и убрал руку от морды коня, словно это он был виноват в том, какие мысли появились в его голове. Если так пойдет и дальше, он, чего доброго, еще жалеть себя начнет, а уж этого допускать никак нельзя. Пора прекращать думать о глупостях. У него было слишком мало времени, чтобы позволять себе подобное. Рейвен открыл глаза, убаюканный такой непривычной хозяйской лаской, и снова потянулся к нему мордой, не как обычно бывает, выпрашивая угощение, а призывно качая головой, желая продолжить ласку, пока у Ричарда было настроение. Парень был уверен, что сможет проигнорировать навязчивое внимание коня, но сдался и, тяжело вздохнув, положил ладонь на протянутый нос фриза, не делая никаких движений больше, но Рейвен не растерялся и медленно опустил голову ниже, потом снова поднял, без его помощи получая то, чего хотел. — Становлюсь слишком мягким, — пробормотал парень, наблюдая за ним. Опасно было терять бдительность рядом с Рейвеном, но тот и ухом не дернул, выдавая свою хитрость, продолжая по-кошачьи тереться об его руку. Того и гляди, как собачонка руку лизать начнет. Ричард даже начал вспоминать не пасся ли Рейвен где-то, где мог съесть слишком много ромашки? Уж слишком умиротворенным он был. То ли опровергая его мысли, то ли подтверждая, вороной зажмурился и сладко зевнул, хлопнув губами. — Может быть, спал плохо? — поинтересовался из-за спины тихий голос. Ричард даже не вздрогнул, хоть и не ожидал ее появления. Уже привык. Хоть и сконфузился немного от того, что замечтался и не услышал шаги девушки. Еще и бдительность начал терять... — Только если его выводили ночью в леваду, — покачал он головой, не соглашаясь с ней и повернулся. — Среди персонала таких храбрецов нет. — Он ведь кроткий, как ягненок, — улыбнулась Алори, с готовностью занимая место Ричарда. — И чего его все так боятся? Она погладила лоб коня, когда тот опустил голову на перегородку и снова умиротворенно прикрыл глаза. Ричард усмехнулся, наблюдая за ними. — Тебя не было здесь, когда он держал весь корпус на ушах. Поверь, его боятся не просто так. Рейвен очень старался, чтобы заработать себе скверную репутацию. — Ну, у него было с кого брать пример, — беззлобно ответила она, пожав плечами, и ему показалось, на секунду замерла, словно поняла, что сказала лишнего, и боялась его реакции на такое провокационное замечание. И он бы разозлился. Должен был. Никто и никогда не осмеливался подшучивать над ним на глазах. Все предпочитали шептаться за спиной и нередко попадались за этим. Наверное поэтому он не знал, как ему реагировать на шутку. Но она и правда показалась ему смешной, особенно после того, как он сам минуту назад рассуждал о том, что они с Рейвеном очень похожи. И Алори заметила это раньше, чем он сам. — Да, так и есть. Алори боязливо обернулась, не совсем понимая по тону, разозлен он или нет, но улыбнулась в ответ, когда заметила что он не обиделся за неудачную шутку. Понемногу их отношения становились свободнее и уже давно перестали носить формальный характер. Алори помогала Ричарду с Рейвеном, потому что сама этого хотела и ее даже не заботило, отражается ли ее обязанности в ведомостях. Ей просто нравилось общаться с фризом. Да и все без исключения конюхи были благодарны ей за то, что она сняла с них самого проблемного постояльца конюшни и единственная причина, когда им приходилось подходить к Рейвену, — это раздача корма. К чести фриза во время кормления он никогда не чудил. Ни до появления Алори, ни после. Ненадолго в конюшни воцарилось молчание, нарушаемое только тихим стуком копыт в денниках: лошади готовились к дневному сну. Ричард немного склонил голову на бок, рассматривая девушку. Обычно она не могла удержаться от диалога, уже не боялась общаться с ним на равных, но сегодня почему-то молчала дольше обычного. Он уже достаточно хорошо знал ее, чтобы сделать вывод: она не решается о чем-то спросить. Или что-то рассказать. Наверное и надо бы узнать, в чем дело, но Мустанг и так прекрасно знал причину. И именно поэтому не должен был начинать разговор первым. Однако молчание его напрягало. Ему и так было не по себе от ситуации, в которой они оказались. — Как Пай? — спросил он первое, что пришло в голову, и поморщился от того, как же нелепо и глупо было бы слышать себя со стороны. Но он сразу напомнил себе, что его переживания, если их можно так назвать, имеют абсолютно нормальное основание. Ведь он был временным опекуном несчастного. — Ему лучше? — Ах, да! — спохватилась Алори, отходя от Рейвена, и тот недовольно фыркнул, но заинтересованно поднял уши, увидев, что она направляется к яблочному соседу. — Доктор попросил вывести его в малую леваду. В прошлый раз он плохо ходил, но нужно продолжать. Чтобы мышцы стали крепче. Даже если он просто постоит на месте вне денника. Должно быть, он скучает по прогулкам. Ведь мы его совсем никуда не выпускаем. — Ему явно еще рано табунный выгул, — ответил Ричард, наблюдая за тем, как охотно Пай подставляет морду, чтобы она прицепила к кольцу недоуздка фиолетовую корду. — Но ему нужно ходить столько, сколько позволяет рана. Я не ветеринар, но я тоже это понимаю. К слову, рана выглядела уже не так страшно. Толстые, темно-розовые рубцы выступали над кожей, как прожилки на древесных листьях, уродливо топорщились беспорядочной сеткой неровностей, где-то сливаясь с короткой шерстью, совсем мелкие шрамы были едва заметны, но большое пятно посередине все еще багровело на груди коня. То самое, которое, по прогнозам Харриса, будет заживать дольше всего, а после так и останется уродливой отметиной, которая уже никогда не покроется шерстью. Изъян, никак не мешающий жить, все равно бросающийся в глаза потенциальным покупателям, которых и так не обрадует цена на бывшую армейскую лошадь. Ричард не знал, насколько отличаются порядки в восточном корпусе, но предполагал, что навряд ли они согласятся оставить мерина, который проедает государственный бюджет задаром, не принося никакой пользы. Переживать пока что было рано, Пай все еще находился на реабилитации, но Ричард уже задумывался, не начать ли самостоятельно подыскивать дом для него? Ведь в какой-то мере он все таки отвечал за него и понемногу начинал совершать ту же ошибку, что и Алори – начинал привыкать, пусть даже не мог подойти к нему близко, чтобы не напугать. В последнее время он все чаще замечал за собой, что ему становится досадно от этих мыслей. Ведь он любил животных, но об этом мало кто знал. Только Рейвен, привыкший к демону, терпевший его присутствие, оставался единственным, кто не боялся его. "Или же..." Парень вспомнил белого, окровавленного пса, с интересом смотрящего на него. Он точно не боялся, но может быть, то был азарт битвы, притупивший ощущения служебной собаки. Шемрок глядел прямо в глаза, как и Рейвен, как будто видел намного больше, чем может разглядеть человек. Это было краткое мгновенье, но и его хватило, чтобы Ричард заметил какой-то по-человечески разумный отблеск в янтарных глазах овчарки, и что-то подсказывало ему – пес бы позволил прикоснуться к себе, ведь он смотрел так же, как и его конь, понимающе. Жаль, что он уже не сможет узнать, верны ли его предположения. Скорее всего, он уже никогда не встретится с Шемроком в обстоятельствах, которые бы позволили это выяснить. Он ожидал совершенно другого результата от своего похода, хотел найти ответы на вопросы, а в итоге их стало только больше. Почему одни звери шарахаются от него, как от огня, а другие проявляют интерес? Как у них получается рассмотреть за личиной демона человека? Этому должно было быть какое-то объяснение... Пай с готовностью скаканул в проход, и Алори пришлось осадить его, но конь и сам понял, что оказался слишком близко к пугающему человеку в синей форме, и фыркнув попятился. Ричард молча отступил в сторону, пропадая из поля зрения лошади, чтобы девушка могла беспрепятственно вывести его из денника. — Он еще робкий, — извиняющимся тоном произнесла Алори, погладив Пая по скуле. — Но он привыкнет к тебе, когда освоиться. — Это навряд ли, — отозвался Ричард. Рейвен поднялся в свечку, громко стукнул копытами об пол и нетерпеливо затоптался у дверцы качая головой. — Обойдешься, — твердо сказал Мустанг, сложив руки на груди. — Не возьмешь его? — спросила Алори, специально придерживая голову мерина так, чтобы он не видел Ричарда. — Эта шельма может быть невыносимым. Харрис нам головы оторвет за такую самодеятельность. Как-нибудь в другой раз... — кашлянув, продолжил он, заметив как погрустнела девушка. — Когда ему можно будет ходить в леваде без привязи. — Мне кажется, ты несправедлив к нему. Он стал намного добрее с тех пор, как появился Пай. Рейвен и до этого был милым, а сейчас... Она не договорила, замерев на месте, повернувшись вполоборота к Ричарду, который так и стоял за денником, чтобы не пугать Пая, и ждал, когда она продолжит говорить, ведь она явно не закончила, но прошло уже несколько секунд, а от девушки не донеслось ни звука. Она так и застыла, не двигаясь. Ричард прищурился, заподозрив неладное. Пай нетерпеливо топтался на месте, переступая с ноги на ногу, но когда он сделал шаг назад, а корда в руке девушки так и осталась натянутой, молодой человек окликнул ее, но ожидаемо, не получил ответа. Сердце неприятно кольнуло легкой тревогой. Что вообще могло произойти? — Алори? — еще раз позвал он, огибая Пая по большой дуге, чтобы пугливый мерин не вздумал вырываться с привязи. — Что с тобой? Сначала он не понял, в чем дело, озадаченно разглядывая замершую девушку, но потом приметил легкое движение. Перед ее лицом, совсем близко, едва ли не касаясь тонкими, полосатыми лапами волос, висел большой пестрый паук-крестовик, раскачиваясь на своей тонкой невидимой паутинке, отчего-то решивший замереть перед лицом девушки. Ее глаза округлились от страха, а голова еле заметно подрагивала, как и рука, зажавшая в тонких пальчиках ремень корды. Девушка испугалась так сильно, что ее парализовало от ужаса и внезапности. Да еще сам паук как будто специально начал раскручиваться на своей паутине, быстро-быстро перебирая длинными, как иголки, лапками, но оставался на месте, раскручиваясь словно флигель на сильном ветру. Раньше его бы такая ситуация позабавила. Ну что страшного в пауках? Пусть этот и был необычно крупным, но никакого вреда причинить не мог. Однако вместо усмешки его губы сжались в сочувственном жесте, и он оборвал паутину. Теперь жизнь возмутителя спокойствия зависела от него. Ричард быстрым шагом подошел к окну за денником Пая и, качнув рукой, отправил паука наружу. Ему впервые довилось видеть Алори настолько испуганную. Даже его демон не смог как следует напугать ее, зато это удалось какому-то членистоногому... Изо дня в день он узнавал о ней все больше, и некоторые вещи заставляли удивляться, хотя само то, что она по своей воле составляет ему компанию, уже было невероятно. Он даже собирался пошутить над этим, но когда вернулся, смеяться больше не хотелось. Она все еще дрожала, и он не удержался, опустил руку на ее плечо, останавливаясь за ее спиной. — Пони? — спросил он, с чего-то вдруг вспоминая ее прозвище, которое использовал всего лишь раз. Он даже скривился от того, как нелепо это прозвучало. Но у него получилось вывести ее из оцепенения. Она вздрогнула и медленно оглянулась через плечо, но едва их взгляды встретились, она отшатнулась, сделав шаг вперед и положила свою ладонь туда, где секунду назад лежала ладонь Ричарда. Мустанг так и остался стоять с протянутой рукой, совершенно потерянный и сконфуженный. Это ведь был жест поддержки. Или нет? Но вроде бы участие так и выражалось если он не совсем забыл то, как именно выглядит межличностное общение. Хотя, возможно он и ошибался. — Я...знаю, как это смешно... Ее голос прозвучал как-то странно. У Ричарда даже не получилось распознать эту интонацию. Что-то среднее между стыдом и раздражением. Словно бы сердитые нотки и были нужны для того, чтобы отвлечь от главного. Ей было стыдно за то, что сейчас произошло. Ричард потупил взгляд, не зная что ответить. Ведь он действительно изначально находил это забавным и нелепым. Только вот теперь понял, какой он мерзавец. Это был не просто страх. За этим явно стояло что-то больше, отчего девушка стала совершенно на себя не похожа, и пусть он не видел ее лица, понимал - вряд ли она улыбается, как это обычно было, когда они общались о чем-то повседневном. На душе стало гадко. Словно он обидел ее, но это конечно же было не так, и он понимал что не виноват. Но ощущение все равно было мерзким... Алори опустила руку с зажатой кордой, приспуская ее. Пай вздохнув, навалился боком на стенку денника, ожидая, когда наконец-то можно будет идти дальше. Рейвен заговорщически косился на них, отстранено водя ушами. — Я не собирался смеяться, — соврал молодой человек и сглотнул горечь, которая вдруг слишком ощутилась на языке. Ну а что еще он мог сказать? Ему уже начинало казаться, что он вообще зря пришел сегодня с документами для доктора. Знал бы, отложил. Дело и так было не срочным. Теперь он попал в какую-то странную ситуацию, в которой не знал, как себя вести и что делать. Казалось, любое действие будет заведомо провальным. Он не был хорош в поддержке, но попытался. Видимо, зря. По всему выходило, что Алори не хотела, чтобы он обращал внимание на ее состояние. Но разве он мог иначе? "Мог, конечно," — подумал про себя он. "И что же тебя остановило?" — словно издеваясь, шепнул внутренний голос. Ричард скрипнул зубами от досады. Его еще только не хватало. — Деревенская девушка пауков боится, — презрительно и резко бросила Алори так, словно своими же словами хотела сделать себе больно. Наказать за какой-то, по ее мнению, ужасный порок. — Прекрасно знаю, как это выглядит... Она все еще не оборачивалась к нему, а он все еще не решался подойти ближе. Теперь он тоже начинал бояться. Ее. Слишком необычно эта веселая и добрая девушка вела себя. Стыдилась за свой страх, а стыдиться нужно было не ей, а ему, за то, что вообще нашел в этом что-то забавное. А ведь у него вроде бы начинало получаться вести себя по-обычному. В такие моменты вновь возвращалось чувство, что он никогда не сможет стать прежним. Но он отогнал эти мысли. Не время жалеть себя, когда речь не о нем. — Все чего-то бояться, — пробормотал он, отводя взгляд. — Нет в этом ничего постыдного. — Боятся все, — он увидел, как девушка кивнула сама себе, соглашаясь с ним, — но не все бояться так, как я... — Я не собирался... — хотел повторить он, когда это чувство стало совсем невыносимым. — Не будем об этом, если тебе неприятно. Извини, если обидел. Пай фыркнул, перешагнул туда и обратно, словно напоминая о своем присутствии, и качнул головой, как бы невзначай потянув на себя корду, настороженно поглядывая на Ричарда. Тот тоже предпочел бы поскорее выйти наружу. Может быть, хоть свежий воздух сможет развеять эту гнетущую атмосферу, но у него все равно создавалось впечатление, что без последствий все-таки не обойдется. И хуже всего, не знал, насколько они могут быть неприятными. Чтобы этого избежать, следовало бы добраться до истины, но спрашивать о причинах ее страха ему не хотелось. Было любопытно, да, но вот так расспрашивать он не мог. Разве он не хотел просто забыть об этом? Следовало просто перевести разговор на другую тему, пока молчание не вынудило бы ее начать говорить, оправдываться за свою слабость, в то время как он опять не сможет ничего сделать, чтобы прекратить эту пытку. — Тебе лучше вывести Пая до того, как конюхи начнут разносить корм, — напомнил он. — Чтобы он успел остыть, перед тем как наесться. Алори кивнула и медленно направилась к воротам, ведя с собой Пая. Корда повисла в воздухе. Яблочный спешно зашагал рядом, так и норовя вырваться вперед: девушка шла медленно, но не давала уйти от себя, поддерживая его за карабин корды, и мерину волей не волей пришлось подстраиваться под ее ритм. Сил в нем, по всей видимости, было куда больше, чем в прошлый раз, и если бы Алори не была отвлечена своими мыслями, она заметила бы еще кое-что в его аллюре, но девушка смотрела под ноги, хмуря брови, раздумывая о чем-то. Окончательно поняв, что на прогулку его не пригласили, Рейвен обижено прижал уши и удалился в дальний угол денника, выражая свое недовольство громким стуком копыт. Ричард дождался, когда девушка с лошадью отойдет подальше и двинулся следом. Нет, он не собирался составлять ей компанию сегодня. То есть, теперь не собирался. Настроение так или иначе было испорчено у обоих, а в таком состоянии дельного разговора все равно не вышло бы. Но и уйти вот так просто было бы не правильно. И нужно было что-то придумать до того, как они дойдут до выхода. Иначе можно попасть в еще более глупое положение – остановиться и решать куда идти: с ней в леваду или обратно в город. Из размышлений его вывела резкая тишина. Пай остановился, когда его корда растянутая на всю длину, натянулась. Мерин ушел далеко вперед, когда Алори приспустила повод, специально давая ему вырваться вперед, так, чтобы расстояние позволило Ричарду подойти ближе, не спугивая лошадь. Не сразу заметив этот маневр, парень на самом деле приблизился к ней почти вплотную, остановившись как раз когда Алори медленно развернулась к нему. Они оказались в пятне света, льющегося сверху через мансардное окно. Ему пришлось зажмуриться на пару секунд, чтобы привыкнуть к яркости, а когда открыл глаза, едва сдержался, чтобы снова не моргнуть. Ее светлые волосы переливались на солнце, словно золотые, а глаза, казалось, посветлели, заискрились еще сильнее, хотя ему и так всегда казалось, что они уж слишком яркие. Как колокольчики, которые мама посадила во дворе. Он сдержался, чтобы не тряхнуть головой, прогоняя навязчивые мысли о цветах. Сейчас, когда она смотрела на него, не стоило проявлять такую бестактность. Не хотелось обижать ее еще сильнее, и чтобы не засмотреться на эти радужные блики, чтобы не показать, как его заворожила эта картина, парень изо всех сил постарался вернуть взгляду безразличность, сконцентрировав внимание на Пае, который выжидательно посматривал назад, начиная раздраженно стучать передним копытом об пол. Вибрация от его ударов ощущалась подошвой сапогов, а нетерпеливое фырканье должно было наверняка заставить девушку обернуться, но Алори лишь крепче сжала в руках корду, продолжая как-то серьезно смотреть на Ричарда, словно он опять сделал что-то грубое. Он даже приготовился еще раз извиниться, до того как поймет, за что именно, но тут девушка заговорила, несмотря на нахмуренные брови тихо, так словно сама хотела извиниться: — В детстве брат напугал. Сильно... — со стыдом в голосе призналась она. Военный не нашел, что ответить на такую откровенность. Звучало как что-то личное, что не предназначалось для его ушей, а еще так, словно он вынудил ее говорить, объясняться за свою реакцию на паука. Ему вообще не очень-то хотелось знать, что конкретно стало причиной ее поведения. Разве не очевидно, что им обоим было неловко от такой ситуации? Но девушка уже начала говорить, и все, что он мог – выслушать, пока эта тема наконец-то не закроется. Молча слушать, чтобы никаким образом не продолжить этот разговор. Точнее исповедь. Пусть выскажется, если ей так хочется. Обоим станет легче так или иначе. — Я маленькая была, — теперь она продолжала, опустив глаза, — знаешь, есть такие игрушки: резиновый паук с шевелящимися лапами, — она подняла руку и пошевелила пальцами, изображая паука, — а на пузе язычок, который надувается когда нажимаешь на грушу... ну... которая трубочкой с пауком соединена... Ричард был ненамного старше Алори, их детство проходило в примерно одно время, и само собой он знал, о чем она говорит. Ей было не обязательно так подробно описывать эту страшную игрушку. Она не была уникальной. Так уж повелось, что чем посредственнее вещь, тем большей популярностью она пользуется. Такое можно было не только об игрушках сказать, к слову... Кажется, он даже видел что-то подобное, но не помнил где. Вряд ли у него самого была такая, но отчего-то Ричард отлично представлял это черное, длиннолапое, мохнатое существо, еще наверное с четырьмя парами красных глаз, как будто всего остального недостаточно, чтобы вызвать ужас. Ему и самому было бы неприятно держать такого на руке, даже сейчас, взрослым. Что уж о детях говорить... И откуда только берутся эти идеи: гипертрофировать что-то до неузнаваемости? Настоящие пауки такими пугающими не были. Неудивительно, что дети будут настоящих бояться после того, как увидят ...это. — Да, знаю, — кивнул он только для того, чтобы девушка не стала описывать эту игрушку подробнее, судя по дрожи в голосе, ей было вообще неприятно вспоминать о ней. — Брат хотел подшутить. Положил его на меня, когда я спала... потом начал будить, и когда я открыла глаза, нажал на грушу. Эта жуткая штука прыгала по мне... было... страшно... — призналась она. — С тех пор я боюсь. Глупо, знаю. Но все равно боюсь... Ричард сдвинул брови, раздраженно выдыхая через ноздри, совсем как Пай. Вся несуразность момента испарилась, хоть ситуация осталась ровно такой же, которой и была. Его сердила не она сама, даже не то, как она вела себя, рассказывая о жестокой шутке. Хотя может быть, немного и на это. Разве можно было винить себя в том, что стала жертвой, да еще с такими последствиями? За каждым страхом стоит что-то неприятное, но чтобы настолько...Он и сам не очень любил свою сестру, что в детстве, что сейчас, но ему и в голову бы не пришло учинять что-то подобное. Это было несправедливо, особенно, учитывая то, как Алори любила своего брата и наверняка, даже не осуждала его за этот чудовищный поступок, хотя он заслуживал проклятий каждый раз, как она видела паука, а это, учитывая то, где она выросла и жила, происходило очень часто, он был уверен. Сколько раз ей приходилось проходить через этот панический страх, а потом вот так вот виновато оправдываться, если кто-то видел это или еще хуже... смеялся. Ведь даже он готов был. У Ричарда сжалось горло от осознания того, что если бы он это сделал, никогда бы себе не простил. Он сам не понимал, почему ему вдруг стало так не все равно. Не было похоже, что его участие к беде девушке – компенсация за собственную, пусть и задушенную в зародыше, насмешку. Он не был виноват в ее страхе, но чувствовал свою вину перед ней. И все же, негодование его было вызвано чем-то другим. Внезапно все пауки в мире стали его врагами, и он даже поднял глаза, пока Алори не смотрела на него, чтобы окинуть быстрым взглядом свод крыши над ними. Не свисает ли где-то с деревянной балки еще один возмутитель спокойствия. Если да, нужно было осторожно увести ее в сторону до того, как она его заметит. Жаль, но работая здесь, она так или иначе будет обречена к встрече с ними, и он ничем не сможет помочь. Разве что стараться замечать их до того, как станет поздно. Злоба все еще кипела в нем, когда он задрав голову осматривал рамку мансардного окна – место, где вполне могла быть натянута паутина. Так и оказалась: широкая сетка серебрилась на солнце тонкими шелковыми ниточками, но не шла ни в какое сравнение с тем, какими ослепительными всполохами играли солнечные лучи в волосах девушки. Он даже заметил темную точку в центре ловчей сети, оценивая риски и понимая для себя, что теперь это станет обязательным ритуалом. Ему не хотелось, чтобы она боялась. Страх был таким противоестественным для этого светлого человека, таким неправильным, что он хотел сделать все, чтобы никогда больше не видеть его, чтобы ей больше не приходилось стыдиться этого. — И после этого ты умудряешься его хвалить и говорить, какой у тебя чудесный брат, — презрительно выплюнул он сквозь зубы. — Не обязательно оправдывать все прегрешения только потому, что он твой родственник. И кто это был? Ник? Алори удивленно подняла глаза, в которых уже не было ни тени страха. Его умозаключение так поразили ее, что она вмиг оправилась от потрясения и помотала головой так рьяно, как будто Ричард если и ошибся, то как-то очень сильно. От этого движения ее волосы всколыхнулись, и Ричарду пришлось приложить усилие, чтобы снова не взглянуть на эти золотые ручейки, от вида которых что-то сжималось в груди от восхищения. Слишком много противоречивых чувств всколыхнулось в нем сегодня. Больше, чем он, отвыкший от каких-либо проявлений эмоций, мог вынести за один раз. Это было как-то... непозволительно для него? Ему казалось, что он стал свидетелем чего-то запрещенного, не предназначенного для его глаз и ушей. Все эти чувства, ощущения, эмоции – были чужды ему, или же давно забыты, и душа, стараясь воскресить их, заставляла сердце стучать быстрее, разгоняя кровь по венам с какой-то невероятной скоростью. И он противился этому, старался взять их под контроль, как и все скудные чувства, которыми управлял до этого вполне сносно. Но где же это чувство равновесия? Куда подевалось и почему теперь ему так трудно просто успокоиться? Он чувствовал на себе ее взгляд, но опустил свой только когда она начала говорить и перестала мотать головой, отрицая его слова: — Нет-нет, что ты! Николас? Никогда! Это был Алард. — Так легко говоришь, как будто то, кто конкретно это был, и есть оправдание, — фыркнул Ричард и сощурился. — Не похоже, чтобы ты на него зло держала. Скорее, что вообще не считаешь его виноватым. Тебе не приходило в голову, что злиться – нормальная реакция на такой поступок и, пожалуй, самая легкая из всего того спектра эмоций, которую можно бы было проявить в ответ на такое...свинство с его стороны, — он едва нашел более-менее культурное слово. — Ну... он был ребенком, — она пожала плечами. — Ты тоже, — напомнил парень сложив руки на груди. — Не похоже, чтобы он испытывал к тебе братские чувства. — А ты сам сильно привязан к сестре? Военный удивленно моргнул. Она сейчас что, защищала брата? Даже после того, что он сделал, и совершенно не осуждала? Бог с ним, со злобой, но порицание... порицания Алард вполне заслуживал. Неужели это не очевидно?! Но во взгляде ясных глаз, все еще блестящих на солнце, не было и крупинки от этих порочных, темных чувств, которые были почти родными для него самого. Она была доброй. Очень доброй. Слишком доброй для этого жестокого, сурового мира, в котором слабости не было место. В котором так легко утратить человечность и превратиться в монстра. "Боже... эта девушка кто? Ангел?" — прорычал он про себя. Ему хотелось предостеречь ее. Хотя бы намекнуть о том, что добро в этом мире долго не живет и прощать всех подряд нельзя. За прегрешения всегда приходится платить. Безнаказанное зло, пусть и глупое, ребяческое, перерастает во что-то хуже, если нет никакого наказание за проступок, но что с нее взять, если она сама не считала что вред, причиненный ей, стоит того... Да и имел ли он право вмешиваться. Со своими братьями впору ей самой разбираться, да и слушать советы от такого чудовища, как он, очень опрометчиво. Поэтому он закрыл рот еще до того, как из него что-либо вылетело, проглотил свои же собственные слова, тяжело выдохнул и ответил то, что абсолютно не собирался говорить сейчас, вернулся к более приземленной мысли, которую можно было озвучить без вреда, тихо надеясь, что смысл до нее все же дойдет: — Не привязан. А еще она меня бесит до невозможности. Я вечно слушаю ее нытье и препирательства, терплю ее хамство и неряшливость. Но я никогда и ни при каких обстоятельствах не стал бы так жестоко над ней шутить. Никогда. В этом разница, Алори. Можно не любить семью, можно не понимать, можно ее отвергнуть и отделиться от этих уз, но даже так следует сохранять человечность. Даже если ты мал и мозгов не хватает дойти своим умом до всего, уж разобраться в том, что такое хорошо, а что плохо – не так сложно. Учитывая, что второй брат это, судя по всему, усвоил. Не думаю, что родители воспитывали вас всех по-разному. Теперь уже удивленно заморгала девушка, но почти сразу улыбнулась, а в глазах появились веселые искорки. Ричард задержал дыхание, чтобы не вдохнуть от неожиданной перемены в ней. И как же ему было сложно бороться со своей реакцией... Это становилось все больше похожей на муку, и у него кончались силы выносить ее. — А знаешь, что это значит? — задорно спросила она, склонив голову на бок и убрав руки за спину. — Что? — Что ты хороший человек! У него задергался глаз. Благо несильно, но чтобы скрыть это, он зажмурился, как от головной боли, и со стоном поднес ладонь к лицу, устало стиснув пальцами переносицу, словно старался зацепиться за реальность и не последовать вслед за ней в этот непонятный, одной ей понятный мир глупых фантазий. Оба эти слова вообще были самым последним, с чем можно было бы его ассоциировать. Пай, отчаявшись, со вздохом опустил голову к полу, начиная от безделья изучать его, выискивая не просыпалось ли где зерно из кормовых ведер. Даже копнул пару раз копытом, носом втянул пыльное облачко выбившееся из-под ноги и громко чихнул, тряхнув желтоватой гривой. На шум сонный Атлет высунул голову в проход и потерся челкой о перекладину. Дружелюбный Пай торопливо зашагал к новому другу, приветливо фыркая. Но длины корды преступно не хватило, и Алори, на секунду отвлекаясь от бормотавшего под нос какие-то ругательства Ричарда, оглянулась через плечо и подтянула мерина ближе. "Что она несет, черт побери", — проворчал парень про себя. Хотя, похоже голова действительно начинала болеть от этой несуразности. Как она вообще пришла к такой мысли? Наверняка к этому выводу вели увлекательные, замысловатые умозаключения, и ему отчасти было даже любопытно, но он чувствовал, что не стоит ворошить это осиное гнездо. Если она пустится в обьяснение и начнет рассказывать, каким образом она пришла к выводу, что он, одержимый демоном, может быть хорошим, ему точно конец. Мысли и так скакали в голове как чумные блохи, и ему никак не удавалось собрать их воедино. Черт, он похоже вообще забыл из-за чего все началось. Ах, да. Пауки... Все это началось с пауков. За это он и не любил болтовню. В ней редко можно было найти какой-то смысл. Пустая трата времени, да еще и вредная, головную боль вызывает и ощущение того, что ты полный кретин. А ведь ему было что обсудить с ней. О чем рассказать. Да и были вопросы, которые он, наверное, мог бы задать. Они ведь для этого все и затевали, чтобы найти хоть какую-то зацепку, ключ к спасению от Орфа. Теперь он начинал сомневаться, что ситуация располагает к какому-либо обсуждению и составлению нового плана. Он уже просто не мог думать. Нужно было уходить. Скорее. И подальше. Хватит с него на сегодня. Но для начала.... — Может, — он устало вздохнул, убрал руку от лица и указал вперед, несмотря на нее, чтобы снова не потерять нить размышлений, — выведешь его? Он устал ждать. Я, если честно, тоже... Ричард облегченно вздохнул, когда Алори, замешкавшись на секунду, ойкнула и подскочила к Паю, с извинениями поглаживая его по жесткой гриве, которая силами девушки уже начинала походить на настоящую, а не была подобием щербатой обувной щетки. Не считая уродливых, бугристых шрамов и откровенно ужасной красно-фиолетовой прорехи на самой середине груди, мерин выглядел даже неплохо, если не знать его подноготную. Шагая вслед за ними, сознательно увеличив расстояние, когда Пай опасливо обернулся, бросая на военного испуганный взгляд, Ричард подмечал и то, как уверенно лошадь переставляет ноги, не шатается, не прогибается в суставах, перенося вес с ноги на ногу, компенсируя болезненность. Он шел на поправку даже быстрее, чем ожидалось. В памяти еще были свежи воспоминания о кровавых лоскутах кожи и обнаженных мышцах под ней. Признаться, Ричард не верил тогда, что Пай выкарабкается, и спас его от смерти только потому, что не мог смотреть на то, как убивалась над ним Алори. После он корил себя за эту слабость, но ничего не мог поделать. Ее боль, ее слезы ранили его самого. Абсурдно, но это было так. Что во сне в собачьей шкуре, что в реальности – значения не имело. Впервые в своей жизни у него появилось слабое место. И это в то время, когда он не имел право на такую роскошь. Он не мог позволить себе что-то подобное. Особенно сейчас, когда чувствовал, что времени у него остается все меньше и меньше. Как вообще так вышло, что решая свою проблему, он оказался втянутым еще и в чужие, ничтожные на фоне его собственных. Нет, он конечно сочувствовал, что Алори пришлось обзавестись такой неприятной фобией, но все же... Разве эта неприятность не выглядела пылью по сравнению с Орфом? Боже, он что, минуту назад действительно был готов самолично отловить всех пауков, только чтобы ей никогда не пришлось переживать подобное? "Совсем крыша поехала", — мысленно ударил себя он, покачав головой. — "Меня вот-вот на части адская тварь разорвет, а я о пауках думаю". Ветер всколыхнул его волосы и Ричард прикрылся ладонью, защищая глаза от песка. Пай фыркнул, поворачивая вслед за Алори к маленькой леваде. Подняв наконец взгляд на эту парочку, военный увидел, что девушка идет, прижимаясь плечом к боку мерина, закинув свободную руку на шею, словно поддерживая. Он тихо усмехнулся. Ну правда, это выглядело очень забавно. Как будто, если бы Пай спотыкнулся и не удержался на ногах, она бы его подхватила. Конечно, это был не исполин-Рейвен, но все равно, даже такую мелкую лошадь, ей было бы не удержать от падения. Только бы сама покалечилась. Неосознанно Ричард прибавил шаг, словно хотел стать гарантом ее безопасности, если это действительно произойдет, но вовремя спохватился, едва поравнявшись с крупом яблочного и остановился, отсчитав три шага, и только потом продолжил путь. Не хватало еще и без того пугливого коня до паники доводить. На сегодня страха и так все, кто мог, натерпелся. Надо было уходить. Не обязательно даже оправдания искать. Он никогда и не искал, так ведь? Но потом Ричард с досадой осознал, что не помнит уже ни одного случая, когда уходил из конюшни раньше, чем это делала Алори. Сам того не замечая, он стал проводить с ней слишком много времени, сопровождал ее повсюду и даже ни разу не задумался о том, какого черта с ним происходит? Ведь он для того и приходил сюда – чтобы побыть одному. В какой момент его одиночество прекратило существование, и ему на смену пришла компания в лице этой странной, пугающе удивительной, девушки? Незаметно и медленно, она просочилась в каждый аспект его жизни, ненавязчиво, но верно напоминая о своем существовании. Даже эти колокольчики, раздражительно напоминали ему о ее глазах. Слишком. Ее было слишком много. — Ты... не занят сейчас? — спросила она в тот момент, когда парень уже собирался свернуть к амбару – самому короткому пути к воротам, но стоило ей заговорить, как носок его сапога, уже указывающий на новый маршрут, выровнялся, сохраняя прежнюю траекторию. "Нет, я занят и ухожу", — шепнуло сознание. — Ты что-то хотела? — произнес он вслух. Да что с ним сегодня?! Он определенно сошел с ума, если ведет себя как идиот и не может действовать согласно своему же плану. Ему не следовало быть здесь. Черт дернул прийти именно тогда, когда встреча с Алори была более всего вероятна. Но он ведь должен был рассказать ей об итогах этого провального похода? В конце концов, это была ее идея. Именно так он и представлял сегодняшний разговор: обсудить провал очередной, пусть и заведомо бредовой, но единственной идеи и попытаться придумать что-то новое. Да, он готов был признать: у него кончались собственные. Он уже не знал, что предпринять, и надеялся, что у нее возникнет другая мысль, пусть опять дурацкая, но он должен был что-то делать, стараться искать выход. На это, и только на это он должен был тратить свое время, а не на пауков и глупые девчачьи переживания. Боже, да если они не предпримут что-то, скоро ее даже слушать будет некому. Она ведь и сама это знала? Ричард ведь старался как мог, из кожи вон лез, чтобы втолковать ей, в насколько ужасном состоянии они оба оказались. Пора было вернуться к действительно важным вещам. — Тогда можно поговорить с тобой? Я хотела кое-что спросить. Он не стал спрашивать, что именно. Они уже подошли к маленькой леваде, где совсем недавно в центре вкопали в землю невысокий, железный столбик со свободным кольцом на вершине, как раз для такого случая. По всей видимости, Харрис был преисполнен надежд, как можно скорее реабилитировать мерина. Еще пару дней назад этого столбика не было, но по всей видимости Алори уже знала, что делать. Она подвела Пая к столбику, отмерила на вытянутых руках нужную длину корды и завязала свободный конец на кольце, а потом, не сводя с него взгляда, попятилась назад, где у закрытой калитке остался Ричард. Вообще, можно было и не запирать: яблочный все равно привязан, но Ричарду больше нравилось ощущать себя отрезанным от другого мира. Только на уровне ощущений, но так было спокойнее. Как будто все тайны так и останутся в стенах этого маленького пространства, огороженного белым, реечным забором. Здесь их никто не мог услышать. Только больной бедолага, который непонимающе оглядывался по сторонам, широко вдыхая воздух ноздрями и настороженно водил ушами, прислушиваясь. Когда девушка отошла дальше, он было шагнул за ней, но корда снова не дала ему это сделать. Пай обижено фыркнул, потянул, но быстро сдался и вернулся к созерцанию окрестностей. Ричард внимательно следил за его ногами. Столько дней взаперти, без возможности нормально двигаться... это могло стать фатальным даже для молодой лошади. А ноги у него действительно никуда не годились. Тем более, для кавалерийского коня. Если бы он прошел подготовку, его гоняли бы под седлом, не обращая внимание на то, что Ричард заметил сразу же, как принялся стаскивать с его копыт подковы. Тонкие, слабые ноги, неразвитые мышцы, низкое копыто с "высоким пальцем", мягкий рог – печальное зрелище, особенно для такой молодой лошади. Скорее всего, Пай хромал бы на все четыре ноги, если бы во время лечения Ерс не расчистил ему копыта и хотя бы не предпринял попытки вернуть копыту нормальный рог. Естественно, подковывать его было нельзя, и Ричард сомневался, что можно будет даже спустя несколько месяцев. Возможно, это наследственная проблема, а не просто последствие ужасных условий содержания. Так или иначе, время покажет. Пока что сил яблочному хватало, чтобы стоять на ногах ровно, уверенно и крутить мордой во всех возможных направлениях, как будто хотел запомнить все и сразу, каждую деталь которую увидит, услышит, учует. Он абсолютно потерял интерес к людям. — Когда боком стоит, кажется абсолютно здоровым, — невзначай сказал Ричард, привалившись спиной к забору и складывая руки на груди. — Еще немного вес набрать и... — Расскажи мне, что случилось вчера? Ричард перевел взгляд на стоящую перед ним девушку. Маленькая, на две головы ниже чем он, она смотрела на него снизу вверх с такой надеждой в глазах, что он чуть не поперхнулся от неожиданности. Создавалось впечатление, что лишь он один может дать ей что-то очень нужное, жизненно необходимое, от чего многое зависело. Он моргнул, не до конца понимая, о чем она говорит, наблюдая за ее реакцией. Они уже достаточно долгое время общались на равных, но сейчас она... боялась его? Или боялась спрашивать. Нет, произнесла свою просьбу она смело, даже дерзко, с интонацией строгой учительницы, и он сам почти почувствовал себя не выучившим урок двоечником, если бы не этот трепет, этот блеск в глазах. Не слезы, но что-то их предвещающее. Ее маленькие, хрупкие ладошки стиснулись в кулаки. От бессилия ли? Или решимости. Алори не сводила с него глаз, хотя он чувствовал, как ей непросто это сделать. — Пожалуйста, — тихо попросила она. — Мне нужно знать. Наконец выйдя из оцепенения, парень тяжело вздохнул, прикрыл глаза и положил ладонь на затылок, разнимая его, словно у него вдруг затекла шея. Как же ему не нравились такие моменты. Стоило ему переступить порог конюшни, как все, вообще все, пошло не по плану, или того хуже: приобрело совершенно отвратный для него оборот. Вот и сейчас было так. Ричард не любил, терпеть не мог вмешиваться в чужие проблемы. Кто он для нее, чтобы просто размышлять о ее проблемах? Он чужой человек. Да, они неплохо узнали друг друга за последние несколько недель, нашли общие темы для разговора, подружились, и он смог пересилить себя и открыть ей, единственной, свою страшную тайну, которая связала их общей проблемой. Он сам был воплощением проблемы. Каким образом он должен еще и чужие решать? Ричард прекрасно знал одно: он не умеет создавать. Он умеет только разрушать.Если он вмешается, сделает только хуже. А ситуация, судя по всему, и так была не простой. И тут она смотрит на него, как на какого-то героя-спасителя, который чудесным образом может избавить ее от тревог. Боже, да он последний в мире человек, у которого стоит искать успокоения. Ричард не считал себя добрым или чутким. Все эти чувства, эмоции были слишком сложны для понимания, а облекать их в действия... как это вообще делается? Пауза неприлично затянулась. Пай, освоившись, почувствовал длину корды и территорию, доступную для исследования, начал осторожно перемещаться, низко опустив голову к земле, обнюхивая. Ричард нахмурился, не выдержав ее взгляда, совсем как дикий зверь не может долго смотреть в глаза человеку, и повернул голову в сторону ворот, жалея что вовремя не ушел, чтобы избежать этого неприятного разговора. Даже физически ему казалось, что по его спине, под рубашкой, ползают муравьи. Так отвратительно покалывало кожу. Хотелось запустить руку под рубашку, проверить, нет ли там насекомых. — Понятия не имею, о чем ты, — в своей привычной манере фыркнул он. Но на сам деле понимал, просто наделялся, что его вида хватит, чтобы Алори прекратила расспросы. Но не тут-то было. Она не сдалась. Нахмурилась, так же как он, и раздраженно выдохнула. Она знала, что он ее обманывает. Наверное, он бы тоже усмехнулся от ее угрожающего вида, но сейчас хотел лишь одного – испариться, провалиться под землю, рассыпаться в прах – что угодно, чтобы избежать этого разговора. Когда-то он был Цербером, адской тварью, которая любила нести страдания и смерть, но сейчас все изменилось, и пусть все еще в собачьей шкурке, с душей, в которую демон уже запустил свои когти, он не хотел вредить ей, ни поступками, ни даже словами. Было бы ужасно, если бы он так отплатил ей за ее доброту и веру. Наверное, неправильно рушить жизнь человека, который единственный не видел в нем чудовище. Только вот, сам того не ведая, он испортил ее жизнь, просто появившись в ней, направив на нее своего двухголового песика. Вот поэтому он и держался ото всех подальше, уже тогда интуитивно понимал, что может навредить того не желая. Страдать одному проще, хуже – страдать из-за того, что причинил вред человеку, которому от всего сердца желал только добра. — Ты все прекрасно понимаешь, — обвиняюще процедила она. — Расскажи мне что случилось вчера в корпусе. — Для того, чтобы узнать, у тебя есть брат, — Ричард закатил глаза, снова мысленно возвращаясь к своим умозаключениям, которые его злили. — Удивительно, что за весь вчерашний день ты не удосужилась узнать у него такую важную информацию и решила пытать меня. — Он мне не говорит! — выкрикнула она, теряя терпение. — И это снова не моя проблема! — рыкнул Ричард в ответ. — Может, плохо просила? — Николас не расскажет мне правду! Он заботится обо мне! — О, точно, я и забыл, что из нас двоих благородный рыцарь он. Она замолчала, приоткрыв рот, чтобы что-то ответить, но сдалась и отвернулась от него. Ричард тяжело вздохнул. Он ведь не собирался кричать на нее, просто отвадить хотел, чтобы не лезла к нему с вопросами, на которые отвечать следовало не ему. Он был участником тех событий, видел, что произошло, но как минимум не знал, что рассказал ей Николас, если вообще что-то рассказал. Не мог же он притащить в дом истекающего кровью пса и отмалчиваться? Наверняка девушка хотя бы попыталась узнать истину, а Нику ничего не мешало соврать. Никакого вреда от этого Алори бы не было. Необязательно было знать при каких обстоятельствах собака получила травмы, чтобы лечить ее. Ну конечно же ей нужно было это знать. И что изменится, если он расскажет? Брат с сестрой должны были сами решать свои проблемы, а не убегать от них. И очевидно, что эти проблемы были что бы... Он мысленно осекся. Неприятная тяжесть оттянула желудок, когда он понял, что по сути их отношения с Евой тоже далеки от родственных. Они тоже не делились друг с другом своими проблемами, не просили помощи, не имели общих тем для обсуждений. Да они даже не виделись толком, вели себя просто как соседи, живущие в одном доме. И это сейчас. Еще совсем недавно они готовы были глаза друг другу выцарапать, скандаля почти каждый день, из-за пустяков, как оказалось. Но с тех пор, как Ричард начал активную борьбу с Орфом, ему стало не до сестры. Он не обращал внимание на Еву, перестал следить за беспорядком, который она оставляла после себя в гостиной и на кухне, игнорировал ее едкие замечания, когда она намеренно пыталась его зацепить, чтобы вывести на агрессию. Хотя зря он сравнивал. Алори и Николас, судя по ее рассказам, любили друг друга и хотя бы разговаривали нормально. Во всяком случае, он не мог бы представить, чтобы они вели себя так же как Мустанги. Должно быть, это здорово: чувствовать поддержку родных, пусть даже такую сомнительную, основанную на лжи. — Что он тебе сказал?.. — Что Шема покусали, — тихо ответила она, не поворачиваясь к нему. — Ну, тут он не соврал. — Издеваешься? Она резко повернулась к нему с осуждением в глазах и обиженно насупилась. Он еще раз вздохнул, сокрушенно повесил голову, покачал ею и устало потер пальцами переносицу. Очевидно, что этот разговор не сдвинется с мертвой точки, пока она не получит то, что хочет. Вот только он понятия не имел, как говорить и о чем. Он не умел осторожничать, подбирать слова, выборочно выдавать информацию и если и говорил, только правду и целиком. Ведь у него было на самом деле много информации, намного больше, чем мог знать сам Николас. И не вся она была приятна для слуха. Ричард оказался втянут в это дело и по своей инициативе тоже. Как и говорил Ульрих, у него не было никаких оснований лезть в это. Никакого прямого отношения к корпусу Мустанг не имел. У обывателей, которые верят слухам и наслышаны о репутации Ричарда, сложилось бы мнение, что Цербер вышел на охоту и просто из-за своей любви к порядку будет рыть под начальника корпуса, но в этот раз они ошиблись. Ричард хотел наказать этого человека лично. За боль, которую он причинил не только животным, но и подчиненным, за ужас, которого натерпелись кинологи, за покалеченного пса, который чудом жив остался. А тот факт, что Алори была сестрой Николаса, усилил это желание в сто крат. Если и она тоже переживала из-за этого, он просто не мог допустить, чтобы этот шакал продолжал царствовать в своем маленьком королевстве. Одно проведение знает, сколько Штайнман измывается над военными и собаками. И чувствовал себя вполне вольготно, зная, что никто не попросит его с должности. Мало кто горел желанием управлять мелким корпусом, да еще не входящим в основной состав Главного Штаба. Аверс, Ричард знал точно, терпеть не мог свой пост. Они оба, и он и Ульрих, были ужасными руководителями, но если первый от скуки, худо-бедно, но выполнял свои обязанности и поддерживал благосостояние конюшен, то Ульриху на своих подопечных было плевать. Что уж там собаки. Он и людей за людей не считал. "Ты все это и раньше знал," — снова предательски шепнуло сознание, — "но начал действовать только сейчас". — Вот что, Алори, — начал он, поднимая голову и серьезно смотря на нее, — уясни, что я не твой брат. Я не мягкий, не внимательный, не добрый. Я не стану тебя жалеть. Твои чувства меня не волнуют, и то, как ты отреагируешь на правду – тоже. Если хочешь, я расскажу, но потом не жалуйся. Жить в блаженном неведении всегда проще, чем в жестокой реальности. Понимаешь? Девушка приоткрыла, растерявшись от жесткости его слов, но в глубине души она понимала, что брат не стал бы скрывать что-то незначительное. За видимостью неважных мелочей скрывалось что-то больше, что-то такое, от чего Ник прятал ее, от чего закрывал, принимая весь удар на себя, не позволяя сестре вмешиваться. Он и на самом деле был похож на благородного рыцаря, в то время Ричард демоном рыскал в самом сердце этой тьмы, и знал о ней намного больше, чем брат. Но тон Ричарда заставил ее усомниться. Так ли ей действительно было важно знать? Насколько сильно она вторгнется в армейские дела, как глубоко готова нырнуть, ради желания знать о брате больше. Он ведь почти никогда не рассказывал о своей службе, шутливо жаловался на невзгоды, отмахивался от нее, когда она хотела поговорить о его проблемах, снова натягивал маску-улыбку и переводил тему на любую другую, не относящуюся к нему. Ник никогда не унывал, а если и давал себе слабину, то ничтожно малую, короткую, быструю, как вспышка молнии, вновь возвращаясь к обычной жизни, где он был душой компании, лучшим офицером корпуса, хорошим, добрым человеком, который старается не ввязывать в свои проблемы окружающих. Иногда ей казалось, что у него и Ричарда больше общего, чем кажется на первый взгляд. Они оба были скрытными, не выставляли напоказ свои проблемы, делали вид, что у них все хорошо. И все же у нее удалось пробить баррикады Ричарда, заслужить его доверие и доказать, что она имеет право знать о нем больше, что она может хотя бы попытаться помочь. Ведь она с самого начала видела, как ему сложно и как он злился из-за собственного бессилия. Николасу тоже было сложно, но он не доверял ей свои тайны, словно не верил ей, родной сестре. А Ричард, совершенно чужой человек, который не знал ее до этой осени, поверил... Видимо военный решил, что ее молчание – признак согласия, потому что выпрямился, сильнее прижимаясь спиной к ограде и закинув ногу за ногу, спросил, со скрытым состраданием в голосе: — Как они? Оба. Судя по твоему виду, не так плохо? Алори расслабилась, опуская руки. Так или иначе, они подошли к разговору. — У Шема огромная рана на плече. Будет заживать долго. Еще одна небольшая на боку и бровь прокусана. Он много крови потерял, но хороший уход и еда помогут ему поправиться. — Значит, волноваться не о чем, — облегченно выдохнул Ричард. — Уж этим то ты сможешь его обеспечить. — А Ник... — Алори погрустнела, — он тяжело это переживает. Очень тяжело. У него бывали плохие дни, но не такие. Он разбит и потерян. Почти не разговаривает со мной. Шемрок ведь для него не просто пес. Это его друг. Самый близкий друг. Он его вот таким, — она показала на свою ладошку, но Ричард усомнился, что бывают щенки подобного размера, — домой принес. Как ребенка выхаживал, из бутылочки кормил. У них невероятно крепкая связь, и ему очень тяжело переносить то, что произошло. Может, ему и стало бы легче, если бы он рассказал мне правду, но он молчит. Я хочу ему помочь. Знаю, что не в силах, что ничего изменить не смогу, — она замолчала, чтобы перевести дух и успокоиться, пока дрожащий голос не выдал ее волнение, — просто хочу, чтобы он доверял мне чуть больше. Ричард устало повел плечами. Надоедливые "муравьи" продолжали шевелиться под кителем. Он почти физически ощущал ее страдание, и от этого становилось гадко на душе. Похоже, он здесь застрял... И единственный выход из этой левады – поскорее все рассказать ей. Все как есть, без утайки, как он и предупреждал. Он не был благородным, добродушным и чутким человеком, не был Николасом Элриком. В его обществе она не найдет заботу, к которой так привыкла. Потому что он не нянька и заботиться о ком-то не умеет. Но ему и правда было ее жаль. На ее долю свалилось множество невзгод и трудностей, с которыми, по его мнению, справлялась Алори сносно, но все же не настолько, чтобы оставаться в равновесии со своими бедами. Сила непостоянная. Не каждый умеет восполнять ее так, чтобы продолжать борьбу с жестоким миром. Она не умела, а человек, который по всей видимости, был ее защитником, сейчас сам нуждался в помощи. Ей попросту не от куда было черпать силы. Придется стать ненадолго заменой, пока не пришлось снова увидеть ее слезы. Этого он не мог допустить. — Думаешь, узнав во что влип Ник, сможешь успокоиться и его успокоить? — тихо спросил Ричард, не для того, чтобы получить ответ, и сказал уже громче. — Твой брат в полной заднице, Алори. И это я еще мягко выразился. Вышло даже слишком откровенно. Но он знал, о чем говорил. Непривычно было поднимать такую тему в обществе человека, который мало разбирается в военной структуре. Ему придется долго разъяснять и проговаривать многие вещи, чтобы у нее сложилось правильное впечатление, и она все поняла. А иначе зачем вообще ему что-либо говорить. Только информация, усвоенная слушателем, достойна быть высказана. И вот это ему не нравилось. Он был плохим рассказчиком, а еще хуже у него обстояли дела с терпением. Будет сложно сдержать раздражение, если девушка начнет переспрашивать или потеряет нить повествования. Потому что повторять он точно не собирался. Обратного пути уже не было, а сожалеть о том, что остался, поздно. " С чего бы начать...". — Знаешь, кому подчиняется кинологический корпус? — спросил он, заходя издалека, чтобы иметь представление, насколько ему стоит углубляться в дебри. — Ну, Штабу?.. — несмело пробормотала Алори, испугано поглядывая на Ричарда. У нее в голове все еще эхом повторялись его последние слова. — Да. Но правила в корпусе уставляет местное руководство. По сути, Штаб должен эти правила контролировать и следить за ними, но в большинстве случаев за корпусом оставляют право на автономность. Если не нарушается устав. А в кинологическом он нарушается. Я лично проверил все принятые поправки на соответствие после произошедшего и нашел достаточно того, за что управляющего можно отправить под трибунал. — Но при чем тут Ник? — не поняла она, внимательно слушая военного. — Твой брат для Ульриха – золотая рыбья кость в горле. Николас лучший кинолог округа, возможно, – не проверял, не знаю, – страны. Существование корпуса не поставлено под сомнения только благодаря показателям эффективности работы служебных собак. Но судя по сводкам, Ник занимается подготовкой еще нескольких, помимо Шемрока. Средние показатели с переводом Ника из Каумафи повысились до 86 процентов... В общем, — он кашлянул, поняв, что слишком глубоко углубился, выдав тем самым всю подноготную, которую собрал, — Ульриху не выгодно терять такого пса, как Шемрок. — Но с чего ему его терять? Николас не собирался никуда переходить. Он никогда не говорил мне о переводе. — А я не говорил про Ника, — покачал головой Ричард. — Я говорю про пса. С хорошей собакой любой олух работать может. А вот кинолог, который стал слишком много говорить о правах, защищать сослуживцев, требовать лучших условий для животных... — Не нужен, — выдохнула Алори, ужаснувшись. — Ульрих хочет избавиться от него! — И оставить Шемрока при себе, — кивнул Ричард. — Но это невозможно! — Алори сокрушенно покачала головой, отказываясь верить в услышанное. — Шемрок не принадлежит армии! Николас его хозяин, не корпус! Только на таких условиях Ник забрал его из питомника! И все эти годы... — Ему бессовестно лгали, — закончил за нее Ричард, недовольно прищурившись. Не хватало еще, чтобы от таких новостей она потеряла самообладание и контроль над эмоциями. Только не сейчас. У него уже начинала голова болеть от этого разговора. — Удивительно, что он поверил. Я слышал о том, что в корпусе живет собака, которая не поставлена на учет, но судя по документам, которые я в корпусе проверял, место регистрации пса не Централ... — Тогда какое? — Не знаю, не успел выяснить. В общем, Нику не стоит привлекать к себе внимание Ульриха. Эта мразь на все пойдет ради своей выгоды. Девушка опустила взгляд, размышляя, потом медленно подошла ближе и встала рядом с ним, так же облокотившись спиной на забор для поддержки, словно у нее не было сил прочно стоять на ногах. Пай, перестав коситься на людей, с азартом пытался подковырнуть торчащий из песка пучок травы, но тот был слишком коротким, обкусанный другими лошадьми, и чтобы уцепиться за полузасохший кустик, мерин ковырнул его копытом. Ричард молча проследил глазами за перемещением девушки и, пока та молчала, осмотрелся вокруг. Жизнь в этом корпусе, на фоне кинологического, казалась унылой, слишком спокойной. И дело даже не в том, что управляющий не участвовал ни в каких аферах и не стремился набить карманы за счет государства. Здесь в принципе почти всегда было тихо и спокойно. Вот почему ему здесь так нравилось. Особенно в вечерние часы, когда опускались сумерки, а воздух становился прохладным. Когда работники уходили домой, военные расходились по казармам, а лошади дремали в денниках. Это было не передать словами. Такие чувства ему доводилось испытывать только здесь. Но теперь и этому спокойствию пришел конец. И он сам позволил впутать себя в эти разборки. А если быть честным полностью, впутался сам. Парень неуверенно почесал подбородок, думая, стоит ли говорить об этом ей. Но он уже пообещал себе быть честной с девушкой. Ей и так слишком много врали. Она не заслужила такого отношения и имела права знать все. Даже если эта правда ей не понравиться. Пусть делает с этими знаниями, что хочет, но если смолчать сейчас, придется вернуться к этому разговору снова. А вот этого ему точно не хотелось. Раз за разом обговаривать одно и тоже не в его характере. Как и не в характере Алори отставать, когда вопрос был задан. Настырная и смелая, что с нее взять? — Но кто-то же может как-то повлиять на этого Ульриха? — не сдавалась она, нахмурившись, вероятно, теперь понимая, кто так сильно портит жизнь Нику. — На него должна быть какая-то управа! Пусть он и начальник корпуса, но и у него есть те, кому он подчиняется. — Безусловно есть, — кивнул Ричард, смотря на нее, пока та глядела себе под ноги, задумчиво раскапывая носком туфельки ямку в песке. "В рабочую одежду не переоделась.Не надолго пришла," — понял он. — Но знаешь, кто у него еще есть? Влиятельный папаша и лицемерный покровитель. И если с его отцом я плохо знаком и не знаю, насколько он готов поручиться за своего сына, то с его покровителем я знаком более чем хорошо, чтобы ждать от этой падали самых гнусных поступков... Ему ли не знать... Он сам был свидетелем. Слишком часто сталкивался с этим мерзавцем и ничего не мог сделать, чтобы остановить его. Для начала придется забраться повыше, чтобы скинуть его с этого пьедестала. Ричард и до этого шел к этой цели, но теперь хотел этого с удвоенной силой. Ненависть готова была выплеснуться наружу, едва только он думал об этом слащавом ублюдке. — И кто он? — вывела его из размышлений Алори. — Ты его знаешь, — отмахнулся Ричард не желая произносить вслух имя этого человека. — Николас не сделал ничего плохого, но именно то, насколько он добр и отзывчив привело его к проблемам. Серьезным. Наверняка он и сам понимает, насколько все плохо. Оттого и не хочет говорить тебе. Ты ему помочь не сможешь. Я уже говорил, я уже подготовил рапорт о полной проверке корпуса. Нарушения, которые будут найдены, станут хорошим поводом поставить под сомнение компетенцию Ульриха на посту управляющего. Если, конечно, он не уничтожил черную бухгалтерию и если работники администрации не испугаются дать правдивые показания. — Ты можешь помочь? Девушка взглянула на него с такой надеждой и верой, что Ричард поперхнулся и спешно отвел взгляд. Ну правда, смотрела так, словно он мог спасти ее от всех проблем и пообещал избавить от всех трудностей, с которыми она столкнется, а он был уверен, что сказал абсолютно другое. Что-то острое кольнуло в районе сердца. Назойливо и больно. Не выдержав, он повел плечом, разгоняя кровь, надеясь, что это спазм и неприятное ощущение пройдет, но уже понимал, что это какая-то слишком странная, идиопатическая боль. Он уже испытывал подобное, в тот день, когда Пая привели на убой. Ужасный денек выдался тогда, пусть и закончился счастливым финалом. Но вот все действующие лица того дня здесь: он, она и Пай. Только на этот раз обстоятельства встречи были другими, но тоже не слишком радостными. От этих мыслей в груди снова сдавило, и он порывисто выдохнул, не зная, куда себя девать и как скрыть, что с ним происходит что-то странное. Не было ни времени, ни желания с этим разбираться. — Не знаю... попробую, — буркнул он. — Это все очень сложно и не в моей компетенции. Не забывай, что я не генерал, чтобы такие проблемы по щелчку пальца решать. Но я могу обратить на это внимание высшего руководства. Этот сукин сын точно постарается загладить все прегрешения своего подопечного, но если их будет слишком много, закрыть глаза на все не получится. Хотя бы проблем ему создать может получиться. Пока что назначение о моем повышении еще не вынесли на обсуждение, но я на испытательном сроке и исполняю обязанности старшего лейтенанта. Вчера я уже сделал обращений в отделы, которые занимаются рассмотрением нарушений. Специально выбрал разные статьи, чтобы покровитель Штайнмана попотел, прежде чем соберет их все. Одна-две бумаги могут ускользнуть от его взгляда, хоть он и весьма дотошный в этом отношении... Ему не хотелось давать Алори напрасную надежду, но вместе с тем хотелось верить, что на этот раз у него получится поставить на место Ульриха. Справедливость должна победить рано или поздно, и сейчас у него было чуть больше возможностей, чем обычно, чтобы сделать это. Конечно, одними рапортами дело не ограничится. Раз начал, придется идти до конца. Можно было сколько угодно ворчать и жаловаться, что его втянули в дело, к которому душа у него не лежала, но правда в том, что он начал работать над этим планом еще вчера и только сегодня осознал, во что ввязался. Наверное, настроение у него было бы куда лучше, если бы этот процесс был его единственной головной болью. Похоже, Орфу придется подождать. Сначала придется разобраться с бедой Алори, их общей с братом бедой. В глубине души ему было даже немного завидно. Ведь у него тоже была младшая сестра, но навряд ли она хоть чуточку переживала за него так, как волновалась за Николаса Алори. Если девушка рассказывала о нем, то только самое хорошее. Интересно, могла ли Ева сказать что-то доброе о нем? Хоть что-то? И был ли он добрым человеком? Мог ли считать себя даже просто человеком, самолично отдав свою душу на растерзание демону? Скорее всего, нет... Но хоть кто-то должен был спастись. Если он обречен, то хотя бы поможет человеку, который рисковал, чтобы помочь ему, хоть и не был обязан это делать. Но Алори оставалась с ним, несмотря на опасность, которой он ее подвергал. Меньшее, что он мог сделать, хотя бы постараться вытащить Ника из этой грязи так, чтобы он не знал об этом. Ричард не забыл ограничения и рамки, в которые его вгоняло общение с девушкой, и принимал эти правила игры, пусть и не был с ними согласен. Это раздражало, но диктовать свои правила военный не мог. На словах было легко. Даже в его голове примерный план складывался довольно просто, однако придется постараться, чтобы эта игра стоила свеч. Потому что, если это будет не так, он непросто не поможет Нику, но и закопает его еще глубже. В Штабе были свои, негласные законы, непонятные гражданским, и пересказывать их ей не стоило. Не из-за утайки, нет, Ричард все так же был настроен говорить только правду, однако утверждать, что он справится, вот это и было бы настоящим враньем. Он хотел, чтобы она понимала это. Что он не всесилен и статус "сын фюрера" здесь не работает. Он надеялся, что она это понимает. Она не была похоже на человека, который решил бы, что с его статусом можно позволить себе все что угодно. Как бы все не было сложно, Ричард понимал, что Николас не заслуживает наказания. Его прославленность и мастерство не спасут его, Ульрих раздавит каждого, кто будет мешать его власти. Николас добился таких высот, не имея никаких влиятельных друзей, которые продвигали его по службе. И в этом они были похожи. Ричард, не зная этого человека, уже уважал его и стал относиться к нему только лучше после того, что произошло вчера. Он видел, как Ник не растерявшись отдал приказ отстегнуть Шемрока, видел, как он стойко и осторожно старался разнять сцепившихся зверей. Он не навредил даже волкособу, который рвал его пса, не настоял, чтобы пса осмотрел ветеринар в корпусе, намеренно позволяя оказать помощь дикой твари. Даже в такой страшной ситуации он сохранял рассудок, мог принять правильное, взвешенное решение, думал о благе всех, а не только о своем. Поэтому, когда Ульрих посмел открыть рот после того, как Ричард намекнул Нику о том, что он знает, кто может помочь Шему, Мустанг был готов прямо там раздавить этого таракана у всех на глазах. Он едва сдержался, чтобы не взять его за грудки, просто чтобы лучше всмотреться в его глаза, а то уж очень он напоминал крысу. Он и правда рассчитывал, что тяжело раненного пса можно вернуть обратно в вольер? Боялся выпустить из стен корпуса доказательства своей преступной алчности и ради этого готов был пойти на любые зверства? Воистину, в аду пусто. Все черти здесь... Он соврал тогда, сказав, что имеет право отдавать приказы. Его блеф легко можно было бы разоблачить, если бы Ульрих знал хотя бы основные пункты, но его тупость сыграла на пользу, и пока тот мямлил что-то себе под нос, Николас с Шемроком на руках удалились, оставив после себя взрытый песок, залитый кровью и шокированную толпу зрителей с веревками и палками. Но Ульриху и не нужно было думать – он был просто пешкой, удобной фигурой, занимающей свою клетку пока ее не передвинут. И человек, который двигал свои фигуры, думал, к сожалению, слишком хорошо. С самого начала Ричард старался держаться в стороне от этих игр, хоть и представлял, насколько желанной фигурой он являлся, и как игроку не хватало ее на его поле. Он планировал и дальше наблюдать за этим лицемером со стороны, но теперь ему попросту не оставляли выбора. Мустанг никогда не считал себя благородным человеком и никогда не проявлял участия к кому бы то ни было, тем более, когда речь шла о службе, месте, где проявлению каких-либо чувств не было места, но он хотел, по-настоящему хотел помочь Николасу. Не ради Алори, то есть... не только поэтому. Он уважал его, несмотря на то, что, по сути, они находились по разные стороны баррикад, и Николас был тем человеком, который должен был держать Алори подальше от него. Но у него не получилось: вот она, стоит рядом, испуганная и потерянная, беспомощная и прекрасная, несмотря на страх в глазах, готовая сделать все, чтобы помочь брату. Но сделать ничего не могла. Зато мог он. — Просто, — он устало потер переносицу пальцами. — Пусть не высовывается какое-то время. Не делает ничего, что могло бы привлечь внимание, не показывается на глаза Ульриху, не ведет никаких провокационных бесед. Ничего, что могло бы задеть Ульриха. Хотя я уверен, после всего, что было, Ник из нарядов вылезать не будет. Оно сейчас и к лучшему. — Ты думаешь, Нику и правда грозит беда? — упавшим голосом прошептала девушка, и Ричард усилием воли не обернулся к ней, боясь снова попасть в плен ее глаз. — Я этого опасаюсь. Всегда готовлюсь к плохому, чтобы, если все пойдет не по плану, быть готовым. Риски сейчас ни к чему. Такого кинолога, как Ник в любом корпусе с руками оторвут, и Ульриху он нужен только по этому. Но если опасность повысится настолько, что помешает ему и дальше вольготно греть задницу в кресле, поверь, он сделает все, чтобы избавится от него. Поэтому нужно избавиться от этой твари раньше. — Спасибо... — Не благодари раньше времени, — прорычал он, сверкнув глазами, осуждающе посмотрев на нее. — Терпеть такого не могу. Что за привычка делить шкуру не убитого медведя? Но девушка спокойно вынесла его взгляд и грустно улыбнулась. У него что-то ухнуло в груди: сердце словно подпрыгнуло от неожиданности. — Нет... Это Ник. Он просил передать тебе это: спасибо. За то, что помог им: ему и Шемроку. Если бы не ты, они бы не выбрались оттуда. А Шемрок... он бы мог погибнуть, если бы Ник не привез его так быстро. А если бы он погиб... — она закрыла глаза и с силой сомкнула веки, как будто одна только мысль причиняла ей боль, и помотала головой. — Представить не могу, что бы было тогда. Этот пес слишком много значит для него... Для нас. Ричард замер, удивленно моргнул и сконфуженно отвернулся. Он и забыл, когда его последний раз благодарили так. От всего сердца. Ощущение было какое-то непривычное настолько, что по коже пробежали неприятные мурашки, словно его ледяной водой окатили. Пришлось сдержаться, чтобы не вздрогнуть. И почему он вообще так реагирует? Это ведь вполне нормально. Его было за что поблагодарить, он и правда помог. Благодарность вполне обоснована. И что-то подсказывало ему, реакция оказалась совсем не той, которая должна была быть. Вот что бывает, когда настолько отдаляешься от людей, что даже забываешь вполне обычные вещи. Неприятно... это было так неприятно, и не от холода на коже, а от чувства неправильности, ощущения, что что-то явно идет не так. Чтобы отвлечься, он посмотрел на лошадь, которая уже некоторое время от нечего делать ходила по кругу, вычерчивая копытами на песке окружность, в центре которой стоял столбик с привязанной кордой. Ну по крайней мере, Пай хорошо держался на ногах и не шатался, с охотой вышагивая как часовой. Он расслабленно держал голову параллельно земле, ступая медленно, словно пытался понять свой потенциал, ставил передние ноги осторожнее задних, помня, какую боль ему причиняли движения раньше. Пройдет еще какое-то время, прежде чем он сможет без опаски передвигать ногами. Кто знает, сколько нужно будет таких прогулок, прежде чем мерин забудет ужасы прошлого. Если забудет. Лошади очень хорошо и долго помнили не только хорошее, но и плохое, а особенно боль и те предметы, которые были с ней связаны. Кожа со шрамами на груди перекатывалась из стороны в сторону, эластичная и податливая, но даже в отдалении рубцы были заметны, и выпирали над кожей. Будет сложно убедить потенциальных покупателей, что эстетический изъян никак не мешает рабочим качествам. Он отрицал, но ему начинал нравиться этот бедняга. Ричард специально выбирал самый легкий и мягкий недоуздок, с нежной подкладкой, чтобы Пай не чувствовал сильного давления на голову. Хотелось хоть немного скрасить его реабилитацию. Ему всегда было немного жаль рабочих лошадей, тех, которые не являются собственностью высших чинов армии. Но тут он заметил еще кое-что и, не веря своим глазам, проследил за аллюром Пая. " Не показалось?" — Смотри, — он кивнул. Алори проследила за взглядом Ричарда, прикованного к мерину, степенно шагавшему по кругу, как по цирковой арене. Двигался он медленно, а оттого было просто проследить за ним. Первый круг они сохраняли молчание. И второй тоже. Но когда аллюр не сбился и на третий, Алори с придыханием выпалила: — Он иноходец! И правда: Пай выносил вперед поочередно две левые и две правые ноги с каждой стороны, без какого-либо дискомфорта, ни разу не переходя на нормальный шаг, хотя он был бы куда проще на таком медленном аллюре, но он ни разу не нарушил его. Наоборот: задорно натягивал корду и фыркал, продолжая протаптывать в песке окружность. Совсем как резная лошадка на детской ярмарочной карусели. — Даже если бы у него были нервы покрепче, кавалерийским он бы не стал, — сказал Ричард. — Почему? — Иноходцы не очень маневренные. Резкие повороты и смены направления для них проблематичны, — он хмыкнул. — Но зато под седлом такие просто находка. Ни разу не седлала таких? Алори покачала головой. — Они переваливаются с бока на бок. Ход куда мягче и в седле не подбрасывает, — объяснил парень. — Если однажды его объездят, цены ему не будет. Может даже на раны глаза закроют. Иноходцы достаточно редкие. Не забудь рассказать Харрису. Пусть напишет это в его карте. Может быть, хоть так удастся найти для него хорошего хозяина. Девушка, погрустнев, посмотрела на Ричарда, который со слабой улыбкой наблюдал за мерином, потом снова посмотрела на Пая и опустила взгляд. Ну вот опять... У нее не получалось относиться к нему как к временному постояльцу конюшни, а ведь она так старалась, чтобы не привязаться к яблочному и не позволить себе больше страдать, как это было с Зефиром. Ей следовало бы радоваться. Ведь Пая ждало кое-что похуже. Разве можно было грустить, зная, что доктор непременно найдет для него хорошего человека, который позаботиться о нем? Этого милого и скромного коня полюбил весь корпус, а конюхи и вовсе, нет-нет, да подбрасывали в его кормушку лишнее яблоко или морковку, подкармливали бедолагу, старались приучить его к чужим рукам. Последнее было очень важно, и Харрис сам просил работников, раз Пай уже может передвигаться сам, и даже резкие движения ему не вредят, больше общаться с мерином, помочь ему вернуть доверие к людям. Ведь никто не захочет приобрести лошадь, которая будет шарахаться от хозяина, и не позволит надеть на себя амуницию. Впрочем, разве можно было осуждать его за пугливость? Чудо уже, что он недоуздок позволяет на себя надеть. К слову, чудесный. Она долго его рассматривала. Ричард явно не скупился и приобрел самый лучший из возможных. Меховая подкладка не давила на нос, ремешки с гладкой подбивкой не натирали кожу. Даже пряжки, легкие, но прочные, фиксировались легко и плавно. Фиолетовый цвет очень подходил к его серой в белую крапинку шкуре. В нем он словно стал частью конюшни – одним из привилегированных коней штабских офицеров. Но, конечно же, это было не так... И ей нужно было напоминать это себе снова и снова. "Он не твой. Он скоро уйдет. Не привязывайся к нему. Люби, но отпусти". — Так, я знаю этот взгляд. Ричард оттолкнулся спиной от забора, повернулся к ней, встал напротив и, наклонившись так, чтобы их глаза были на одном уровне, уперся руками по обе стороны от девушки, лишая ее возможности куда-либо деться. И сделал это так резко, что Алори успела лишь один раз моргнуть, испугано взглянув на него. Но всего на секунду. Страх прошел сразу же, как только она взглянула на него. Он не злился, не был раздражен. Его брови неодобрительно нахмурились, но голос прозвучал спокойно и серьезно, словно он объяснял какую-то очень важную мысль. То, что ей никак не удавалось понять. — Все как с Зефиром. Ты должна была усвоить урок. Если продолжишь так же себя вести, твое сердце не выдержит. Будет опять больно. Не делай этого. Не вреди себе сама. Я ведь уже говорил тебе об этом. — Как будто это так просто... Думаешь я не пытаюсь? — ответила она и изо всех сил сдержалась, чтобы не позволить слезам выступить на глаза. — Я не бесчувственная... — Знаю. Но придется научиться. А иначе ты долго не продержишься. Ты ведь понимала это, когда устраивалась на работу. Посмотри на меня, Алори. Она вздрогнула. Последняя фраза прозвучала резко, хоть она и чувствовала, что он не ругает ее, не отчитывает за сентиментальность и добросердечность. Если бы она не знала его так хорошо, то могла бы описать это как... заботу? Но нет, не мог же он на самом деле переживать о ее состоянии? Ему не могло быть дело до этого. Она запретила себе думать об этом, не дарить себе надежду на невозможное. Один раз она уже потеряла самообладание и едва все не испортила. У него не было к ней никаких чувств, и это нужно было тоже усвоить, тоже понять и перестать издеваться над своим сердцем, именно так, как он и говорил сейчас. Но как можно было это сделать, когда он стоит перед ней? Она просто не могла успокоиться. А что будет, когда она поднимет глаза? Не если поднимет, а когда? Ведь она даже в такой маленькой, ничтожной просьбе не могла ему отказать. Нужно было что-то сделать... Срочно! Второю ошибку нельзя было допустить. Первый поцелуй он мог списать на недопонимание, глупость, дурацкий способ выразить благодарность, на что угодно. Если он никак не отреагировал на него, так оно и было. Она так боялась, что все испортила, что жила с облегчением после того, как ничего не произошло. Они продолжили делать вид, что ничего не было, что этот поцелуй ничего не значил. Ей следовало просто забыть. Но она не могла. Пыталась доказать самой себе, что этого не должно было случится. Только вот сердце не хотело забывать, не хотело переставать пытаться. И как же ей сложно было ужиться со всей этой бурей внутри себя, которая требовала вырваться наружу. Если бы он только понимал, в какой тупик ее загоняет. Сделав над собой огромное усилие, она подняла глаза и задержала дыхание от того, с какой силой сердце ударилось о грудную клетку, замерло на мгновенье и продолжило колотиться с такой силой, что воздух приходилось втягивать медленно и коротко. Казалось, легким в груди просто не осталось места. Его глаза. Они впервые оказались так близко. Такого приятного теплого цвета, светло-карие, они словно смотрели в ее душу и она даже при желании не смогла бы ничего утаить. Он вглядывался в нее, она – в него. И оба молчали, словно зрительного контакта было достаточно. Таким открытым перед ней он никогда еще не был. Ее так заворожил этот проницательный, внимательный взгляд, что она не сразу заметила, что с ним что-то не так. Чего-то не хватало. И из-за этого глаза Ричарда казались... неживыми. Они словно поглощали свет, но не отражали его, не блестели. " Они потухли". — Почему... почему у тебя нет бликов? — тихо спросила она. — Что? — он моргнул, но не отстранился, но его плечи напряглись. — Бликов, — девушка, продолжая смотреть, подняла руку и указала пальцем на свои. — Бликов. Они у тебя... — Мертвые? — коротко и жестко закончил он и резко выпрямился, убирая руки. Медленно отошел на шаг. Остановился, отвел взгляд, его губы скривились то ли в ухмылки, то ли в попытке скрыть гнев. Но одно было точно: ее наблюдение ему не понравилось. Алори отстранилась от забора, хотела шагнуть ему навстречу, но почувствовала, что делать этого не стоит. Она снова сказала что-то, чего не следовало. Оттолкнула его от себя, сама того не желая. Прервала эту невероятную связь, от которой все еще трепетало все естество. Хотелось вернуть это чувство. Если бы она знала, и рта бы не раскрыла. Пай, все это время шагающий по кругу, остановился, поднял голову, повернул уши вперед, заметив движение, и фыркнув торопливо обогнул столбик, словно хотел, чтобы между ним и Ричардом было хоть какое-то препятствие. Ричард знал. Прекрасно знал, почему его глаза такие. И мало того, это заметила не только она. Мать тоже однажды обратила на это внимание, и тогда он сказал какую-то глупость, что свет не тот, что в комнате шторы задернуты, что он просто устал. И с тех пор старался не подходить к ней настолько близко, чтобы она снова не обратила внимание на его изъян. Потому что не хотел говорить об этом, не мог назвать причину. Но сколько бы он не скрывался от других, скрыться от себя было невозможно. Пусть он изо всей силы вцепился в свою душу и не отдавал ее демону – какая-то часть его уже принадлежала псу. Словно он успел отгрызть немного, когда союз был заключен, попробовал его на вкус, и ему так понравилось, что теперь адская тварь просто не могла его оставить. А сейчас он просто забылся. У него напрочь вылетела из головы вся осторожность. Он даже соврать не мог: уж слишком ярко светило солнце. Да, Алори знала про Орфа, не испугалась бы, поняла его. Единственная из всего мира – она поняла бы его... Но именно эту часть своей одержимости, именно это ее проявление он ненавидел больше всего. Ведь она была буквально написана на его лице. Виднее было бы только если бы у него на лбу вырезали демонический символ. Он видел это, смотря в зеркало. Каждое утро это напоминало ему о том, кто он, какое чудовище. А он хотел иного. Хотел быть обычным человеком. Но знать, что ты монстр это одно, а врать тому, кто уже видел, было нелегко еще и потому, что он не хотел этого делать. Он не хотел никого обманывать. И хуже всего, он начинал злиться. На самого себя, но чувствовал, что эта агрессия может найти совсем другой выход. И если уж кто не заслуживал этого, так это Алори. Зря он не ушел. Ох, зря... — Ричард... Он дернул уголком рта, поборов желание оскалиться, и жестом руки остановил ее. Не видел, но понимал, она хотела подойти. А этого делать не следовало. Не сейчас. — Я не обо всем могу тебе рассказать, — выдавил он, скрипнув зубами. "От злобы или досады?" Как они вообще пришли к этому? Собирались же совершенно о другом говорить... Похоже, на этом разговор и должен был закончиться. Во всяком случае, перевод темы не спас бы ситуацию. Они зашли в тупик. На этот раз окончательно. Ну и хватит на этом. Продолжат, и все действительно может стать еще хуже. У него только-только начало получаться общаться с ней нормально и не чувствовать себя последней мразью. Надоело... — Я понимаю. Он посмотрел на нее. "Ослышался? Чего она понимает?" — Правда понимаю. "Не ослышался..." — Мне не стоит знать. Ничего не стоит знать. Если даже мой брат не может довериться мне... Ее голос дрогнул, плечи затряслись. Ричард осекся, повернулся к ней, замер, напрочь забыв о том, о чем думал секунду назад. Вся злость, раздражение, отрешенность испарились в миг. Сердце ухнуло куда-то вниз. Все внутри оборвалось. Он почувствовал именно то, чего никогда больше не хотел чувствовать. То, от чего у него на душе становилось невыносимо от одного только предчувствия. Парень задержал дыхание, надеясь, что ощущения придут в норму, но вместо этого по коже прокатился жар, словно горячей водой окатили. У него самого начали дрожать руки, а ноги приросли к земле. Казалось, весть мир перестал существовать, стал размытым фоном. В его поле зрения осталась только Алори, которая вдруг стала какой-то маленькой, беспомощной, одинокой... Он не видел ее лица – она опустила голову, – но слышал ее прерывистое дыхание, тихое, едва уловимое, но все его чувства обострились, и казалось, он мог услышать даже трепет ее ресниц. Легкие загорелись огнем, не хватало воздуха. Он выдохнул прерывисто, словно вынырнул из воды, сделал вдох, снова задержал дыхание, выдохнул уже медленнее. Не помогло. Сердце, упавшее секунду назад, сжалось, заставив его тихо застонать, но стойко вынести новый симптом этой ужасной болезни, не сжать рукой китель на груди, в тщетной попытке хоть как-то повлиять на свое состояние. Пальцы правой руки дернулись, вторя ударам сердца. Зрение, еще секунду назад различающее только девушку перед ним, запульсировало, пошло мутными разводами. От закрыл глаза, до боли, до скрипа зубов зажмурился. " Нет-нет-нет...только не снова! Не сейчас!" Первый всхлип донесся до его слуха, мгновенно заглушая все звуки вокруг, и ему стало едва ли не физически больно. Он сделал это. Он снова заставил ее плакать. — Я ничего не могу, — причитала Алори, упавшим голосом, тихим, но казалось она вот-вот сорвется. — У меня совсем ничего не получается... Я так стараюсь. Я так хочу стать сильнее, чтобы помогать тем, кто мне дорог, но у меня ничего, совсем ничего не получается. Я понимаю, что и я многое скрываю от него, и я хочу рассказать ему всю правду, но сможет ли он понять? Я не могу... Потому что я боюсь, что опять все испорчу. Я так устала врать, Ричард! Его имя сорвавшиеся с его губ пронзило его сердце новой болью, когда он едва ли на ногах держался, чтобы не упасть на колени, прибитый этим чувством вины вперемешку со всепоглощающей агонией. Он не мог выносить этого. Справился бы с чем угодно, с удовольствием подставил бы шею Орфу, чтобы он рвал его на части. Чтобы он убил его, чтобы эта пытка закончилась. Он не хотел сражаться за мир, в котором ему придется переживать такое. Ричард всегда считал себя сильным человеком, готовым ко всему, а иначе он бы давно сдался демону. Ему хватало сил противостоять ему, хватало уверенности продолжать пытаться опять и опять, но ее слезы... это была его единственная, убийственная слабость. То, что действительно могло уничтожить его самым мучительным образом. Орфу о таком остается только мечтать. Адская двухголовая псина не могла сделать того, что с легкостью удавалось этой хрупкой девушке. Невероятное давление заставило его склониться, отчего в легких стало еще меньше воздуха. Губы пересохли от свистящего дыхания. Его повело в сторону, но он устоял, последним, невозможным усилием сохраняя вертикальное положение, хотя тело тянуло к земле. Он готов был упасть и малодушно, как последний слабак, свернуться на песке и молиться о том, чтобы эта боль прошла, чтобы она утихла. Чтобы ОНА перестала его мучить. Но Алори, казалось, и не замечала его мук, каждой фразой, каждым всхлипом, каждой слезинкой заставляя его испытать тысячу ножей в сердце. Каждая клетка его тела кричала, разрывалась от боли. Он и представить себе не мог, что может существовать такая мука. Тогда, во сне, это было невыносимо, когда он лежал истекая кровью на той солнечной поляне, а ее слезы прожигали его насквозь. Но сейчас он не мог проснуться, не мог сбежать от реальности в кошмар, в мрак ночного леса, где его ждал демон. Как же он хотел оказаться там! Ада не существует. Теперь он знал. Преисподняя начинается там, где Алори проливает слезы. — Я делаю только хуже... — продолжала всхлипывать она, утирая слезы. — Я ни на что не способна... Угасающие зрение не мешало ему рассмотреть блеснувшие в солнечном свете капли слез, упавшие на песок под ее ногами. Она обняла себя руками, словно старалась защититься от всего, что ранило и огорчало. — Прек...ти... — простонал он, сквозь зубы, делая шаг вперед. Но она не слышала его, поглощённая своим горем, выговаривая все, что так долго держала в себе. Ей тоже было больно, он чувствовал это. Они страдали вместе. Но даже так, даже погибая в агонии, он не желал ей страданий, пусть она была причиной его боли. Он все равно был готов умереть.Тогда пусть она не мучается, пусть перестанет. Ничто не может быть страшнее этой муки. Даже смерть. Такой, как он, не мог защитить ее. Но и просто стоять Ричард не мог. Он должен был сделать хоть что-то. Все равно что. Не думая ни о чем, кроме этого, Мустанг сделал еще один нетвердый шаг вперед, выпрямился с таким усилием, словно сквозь позвоночник продели стальной прут, но справившись, едва не лишившись сознания, встал перед ней, дезориентированный от нарастающего шума крови в ушах, и сам не зная, что творит, медленно поднял руки, поднося их к девушке. Как же он делал это в прошлый раз? Казалось, он точно погибнет если дотронется до нее. Но даже если так, он просто обязан это сделать. Она убивала его, так пусть сделает это до конца! Собрав последние остатки сил, сжав зубы до боли в челюсти, зажмурившись, он опустил руки на ее плечи, завел за спину и рывком притянул к своей груди. Ее лицо мягко ударилось об его китель, заглушая всхлипы. Она замерла в его объятьях, наверняка шокированная произошедшим, как и он сам. И вдруг все прошло. Стоило лишь ее маленьким, слабым ручкам оказаться на его спине – боль и вся эта адская агония исчезла, словно земля разверзлась и затянула в бездны ада свои языки пламени. Ричард резко распахнул глаза, наконец-то осознавая, что натворил. Медленно перевел взгляд на ее светлую макушку, все еще мелко подрагивающую от слез, намочивших грубую ткань темно-синей формы. Она громко всхлипнула, сильнее прижимаясь к нему всем телом. Между ними не осталось свободного пространства. Ощущения были странные... Ричард впервые делал это осознанно, точнее нет, совершенно не осознанно. Что-то внутри поддакнуло обнять девушку, словно он в глубине души знал, что только так может помочь им обоим. Пусть боль и прошла, но он все равно чувствовал, что задыхается, теперь от нового чувства, которое покалывало легкие изнутри, нежно, словно прикосновение мягкого перышка, заставляя выжившее каким-то чудом сердце начать стучать ровно, отбивая, как лошадиный аллюр, ритм. Боль прошла. Алори успокоилась. Он выдохнул, но теперь абсолютно растерянно побегал глазами, попав в совершенно обезоруживающую ситуацию. Слишком непривычно, слишком странно. Как-то неправильно. Создавалось ощущение, что он сделал что-то непростительное, непозволительное, пусть и необходимое. Парень уже был готов разомкнуть объятья, отойти, извиниться за свой проступок, но в этот момент ее руки на его спине потянулись верх, сжимая китель так, словно это был единственное, за что она могла удержаться. Словно он был единственным, кто был ей нужен сейчас. Он чувствовал ее отчаянье в этом движении, чувствовал с какой надеждой она льнула к нему. Как к единственному, кто мог защитить. Но мог ли он? Имел ли право остаться с ней рядом сейчас, или он снова все испортит? И все же, он не отошел. Все равно она еще не успокоилась до конца, дрожала в его объятьях, всхлипывая все тише и тише, пока наконец не затихла, но так и не разжала пальцы, не отпускала его. Не отпускал и он. Ричард понимал, что сам был виноват в том, что произошло, и был готов взять на себя всю ответственность за то, что случилось сейчас, за все что должно было случится потом. Постепенно на душе становилось легче, каждая секунда рядом с ней исцеляла его точно так же, как и ранила до этого. Он должен был понять сразу, увидеть, как она уязвима. А ведь это он подвергал ее опасности, это за ней охотился Орф. Дело было не в том,мог ли он защитить ее. Он ОБЯЗАН был это сделать и не имел права проиграть. Только вот оказалось, что не только там, в его снах ему следовало думать об этом. Здесь, в реальном мире, Алори нуждалась в защите так же сильно, но не могла о ней попросить. Ей не на кого было положиться, не у кого попросить помощи. Ричард сосредоточился на своей проблеме, забывая о том, что ей тоже тяжело. Ни он один хранил тайну, ни одному ему приходилось скрывать свою вторую жизнь. Но она ни разу не пожаловалась, ни разу не сорвалась. Она продолжала улыбаться и помогать ему. Достаточно сильная, чтобы остаться с ним, несмотря на одержимость, и невероятно слабая, что боялась пауков. А чем он отплатил?.. Осторожно, едва касаясь, он погладил ее по спине. Интуитивно он не был уверен, что этот жест уместен, но ему хотелось хоть как-то приободрить ее, показать, что он не оставит ее в трудную минуту. Ведь он сам однажды сказал, что они оказались в одной лодке. Глупо было раскачивать ее. Утонули бы вместе... — Прости, — хриплым голосом извинился он. — Я не должен был все это говорить... Не сдержался. Ты ни в чем не виновата. — Но Ник... — жалобно прошептала она в его китель, шмыгнув носом. — Я помогу.Слышишь? — Ричард крепче прижал ее к себе, с ужасом представляя, что будет, если она снова заплачет. — Я сделаю все, что в моих силах, привлеку все свои связи, если нужно, даже те, которыми никогда не пользовался, но я сделаю все, чтобы у Николаса не было никаких проблем. "Что я несу?!" Он ведь понимал, что это не так! Он обычный лейтенант! Его власть ограничена. Всю свою жизнь он умел здраво взвесить свои шансы и вступал в игру только, если был уверен в победе. Но сейчас он взял и пообещал ей то, в чем не был уверен даже на двадцать процентов. Вот так просто взял и пообещал. И самое ужасное, он был действительно настроен сделать все, чтобы она больше не плакала. Не только из-за него. Чтобы ничто больше не вызывало ее слезы. Он был готов разорвать любого, кто обидит ее. Включая себя самого. Вот так вот неожиданно и без причины он вдруг решил для себя, что должен защищать ее. И судя по тому, как вскипела его кровь, хотел он этого уже очень давно. — Спасибо, — прошептала она, зарывшись лицом в его грубую форму, которая, должно быть, неприятно колола кожу. Но ей было все равно. Она больше не плакала. *** Был только первый час дня, когда Генри Грейсон, насвистывая под нос веселую мелодию, лениво складывал разложенные на столе документы. Но вовсе не для работы. Он собирал их в стопку и небрежным, выверенным движением, отправлял на дно открытого ящика. Сегодня у него не было настроения работать. На самом деле, с самого утра его грела лишь одна мысль. В кожаном портфеле, лежащем на одном из кожаных диванчиков, хранилась бутылка хорошего коньяка. На самом деле потрясающего: Грейсон разбирался в этом. Это был подарок от одного из майоров и предназначался отцу Генри, но он-то прекрасно знал, что старик уже не так тяготеет к крепкой выпивке. Не обидится, если сын оставит этот подарок себе. Конечно, он поставит его в известность, но просто ради приличия. А работа подождет. Несколько несрочных актов и пара договоров ерунда. Завтра будет достаточно времени, чтобы взглянуть на них. И самое главное – никто не в праве указывать ему, когда покидать рабочее место. Потому что никто в здравом уме не стал бы доносить на сына генерала Грейсона. Что ни говори, а есть свои плюсы в том, чтобы родиться в именитой семье. Ему почти не пришлось что-либо делать, чтобы получить то, что он имеет. Задвинув ящик стола, Генри толкнул бедром ближайшее к столу кресло, чтобы оно не загораживало путь, и быстрыми шагами пересек свой просторный кабинет, не останавливаясь, подхватил портфель с кресла, снял с вешалки пальто и, выключив свет, уже потянулся к ручке двери, когда та распахнулась, и на пороге появился неожиданный, а главное, совершенно незваный, гость. Грейсон удивленно моргнул, потом ухмыльнулся, смерив визитера презрительно-оценивающим взглядом, и устало бросил, перекидывая портфель в другую руку: — А ты какого черта здесь забыл, Ульрих?