Без будущего

      Арсений Сергеевич, что медленно, размеренно пил несладкий черный чай из невысокой стеклянной кружки, устало вздохнув, неловко откинулся на вытянутую спинку собственного стула. Потирая покрасневшие от долгой работы на компьютере и плохого освещения глаза, мужчина тоскливо глянул сначала на тонкие стрелки часов, что, казалось, не сдвинулись и на миллиметр с того момента, как он сел за стол, а потом на гору небрежно сваленных учениками непроверенных тетрадей. Настроение, что к концу рабочего дня было весьма подавленным, резко упало еще на парочку градусов, ведь если он, Арсений, не успеет закончить с этим воистину пугающим Эверестом тетрадок, то будет просто вынужден тащить всю макулатуру на собственных плечах домой. А потом обратно в школу.       Арсений Попов - преподаватель весьма неплохой гимназии с химико-биологическим уклоном, усердный, в меру общительный, добрый и вообще, один из немногих, кто избежал каких-либо неприятных стычек с прежним, так сказать, перезнакомленным коллективом преподавателей. Безукоризненный, милый, обаятельный юноша, только закончивший институт, отчаянно и горячо жаждущий получить пустующую вакансию, человек, о котором говорили только хорошее, наивный и готовый, кажется, к любой, даже самой грязной работе. За ним весьма успешно закрепилась должность учителя истории для средних и выпускных классов, к тому же, пусть и совсем недавно, Арсений стал еще и классным руководителем.       Тяжело. Было очень и очень непросто наладить контакт с весьма состоявшимися, упрямыми, но одновременно ужасно переменчивыми и уязвимыми подростками. Его не то чтобы невзлюбили, Арсения опасались как и любого другого человека, которого запустили в их маленький, размеренный мир, нечто неизвестное, чужака, о котором никто ровным счетом ничего не знает. Дети отнеслись к нему с опаской, стараясь лишний раз не тревожить своего же классного руководителя. Но Арсений старался: таскал слабо упирающийся класс на всяческие выставки и мероприятия, устраивал чаепития и классные часы в конце учебного дня, чему, кстати говоря, многие были не очень рады, втаскивал в школьные постановки и олимпиады, защищал и как мог выгораживал свой класс за стабильные прогулы и плохо написанные пробники. И в какой-то момент все переменилось, будто после затяжного, палящего, обжигающего штиля подул легкий, прохладный, морской бриз. Ученики стали прислушиваться, тянуться к нему, нередко забегали в класс во время перемены и, как дети, окружив его, наперебой начинали задавать свои вопросы, он был для них нечто большим, чем просто руководителем. Не человек, что слепо командует бунтующим, задыхающимся в его железной хватке народцем, Арсений презирал и ненавидел тех, кто воспринимает классное руководство как бремя или лишний заработок.       Несколько раз быстро моргнув, он, как бы прогоняя сероватый морок перед глазами, вновь придвинулся к краю стола, намереваясь с новыми силами броситься в бой с орфографическими (Арсений Сергеевич был еще тем графоманом) и историческими ошибками, в кровь разбивая лоб о самые глупые и надоевшие. Твердая рука потянулась к первой стопке тетрадей, в которой, собственно, и был его класс, к счастью или к сожалению, но первой попалась ему весьма неплохая, в меру длинная работа новичка в их классе - Антона Шастуна.       Чуть нахмурив тонкие, красиво очерченные брови, Арсений чисто механически принялся водить кончиком колпачка от ручки по губам, погруженный в свои странные раздумья. Он сам когда-то был новичком: частые переезды с семьей из-за отца, что служил во временной армии, сделали из него пожизненного новенького; всегда один, всегда без друзей, и кому как не ему, Арсению, знать, что это такое - резко оборвав все связи, мчаться навстречу неизвестности, быть обруганным за противные, соленые слезы, что против воли катятся одновременно с тем, как чертов поезд увеличивает скорость. Он был общительным, обаятельным, что немного позже юноша научился использовать в свою пользу, милым и весьма недурным собой в отличие от Антона.       Антон Шастун - это одна огромная сплошная загадка, покрытая проникновенным молчанием и сокрытая во мраке от недостойных, глупых людских глаз. Ученики, преподаватели, директор и даже болтливые уборщицы, и завхоз толком ничего не могли сказать о необычном долговязом парне с очаровательной робкой улыбкой. Антон свалился на него как снег на голову - так же внезапно, странный и чудной.       Необщительный, замкнутый парнишка, что вместо глупого шатания по коридорам предпочитал тихое затворничество на последней парте в окружении хорошей литературы или со стареньким плеером в руках. Стеснительный настолько, что вместо того, чтобы передать свой же дневник впередисидящему однокласснику, вставал с нагретого места и, обойдя класс кругом, самолично клал простой кусок картона на его, Арсения, стол; вечно грустный, кажется, забывший, что значит "высыпаться" человек. Никто, даже те, кто крутился около странного объекта по имени Антон Шастун, не сумели выудить из него и жалкие крохи информации - то, что любой незнакомец способен выболтать на третьей минуте общения; Антон предпочитал лаконично молчать или игнорировать вопросы о своей семье, доме, бывшей школе и друзьях. Он отшучивался по поводу собственных увлечений и интересов, предпочитая выслушать кого угодно, чем говорить самому.       Он не любит говорить о будущем, будто не видит его для себя, и все эти бессмысленные, на его взгляд, разговоры лишь огорчают; Антон, скрипя зубами, будет говорить с кем-то о насущном, отвечая односложно и непонятно, отчего до ужаса вежливо. "Нет у него прошлого. Будто нет", - просто пожимая плечами, заявил его лучший ученик, староста класса - Димка Позов. Антон не распространяется на темы своего детства, юношества и не любит говорить о семье. Почему? Вам не ответит никто. Единственное, что вы можете узнать о странноватом худом пареньке на последней парте, так это то, что он до безумия любит голубой цвет, и что его имя Антон Шастун.       Арсений тяжело вздыхает, аккуратно закрывая так и непроверенную тетрадь: времени на работу не остается совсем, проще оставить это на завтра, чем пытаться как можно быстрее перелопатить бумажные горы. Уж поверьте, Арсений Сергеевич не любит спешку.       Звонок звучит в пугающей тишине, в которую преподаватель истории, кажется, успел окунуться с головой, до страшного громко, словно острый конвертный нож, он не режет - рвет шероховатую, бежеватую бумагу. Мужчина чуть вздрагивает, будто застигнутый врасплох за чем-то неприличным, с невеселой ухмылкой качает головой. Его ученик - это последнее, что должно заботить Арсения, этот юноша совсем не то, чем следовало бы заполнить светлую голову и свободные секунды, ведь чужое одиночество - дело рук самого человека, и его тревожить не должно. Легкими, быстрыми движениями преподаватель ловко собирает разметавшиеся в причудливом рисунке листы в небольшую фиолетовую папку, он успевает сдвинуть небольшую стопку тетрадей: ту, что проверена на край стола, а другую переложить на подоконник, как вдруг слышится робкий стук в дверь. И самое время, ведь последний урок у его класса - это классный час.       Уставший и одновременно до чертиков довольный осязаемой буквально кожей свободой, непрерывно переговаривающийся народ рванул в его скромную обитель. Маленькими парами, большими группами, поодиночку или же с гаджетами, или чужими тетрадями в руках - они все шли мимо него, с легкой улыбкой здороваясь и занимая свое же место. Но в этой привычной, ставшей неотделимой родной толпе было нечто странное, будто маленький, почти незаметный отколовшийся кусочек от вазы - Антон Шастун шел позади всех, и, казалось, в этот самый момент одинокий, молчаливый, он был счастливее их всех вместе взятых. На секунду их глаза пересеклись, как частенько случается на уроках, ничего такого: простой хмурый взгляд, брошенный наобум, и другой, внимательный, зоркий, но Арсений спешит как можно быстрее и незаметнее опустить голову или увести глаза, ему до противного холодка по спине не по себе. - Арсений Сергеевич, - окликает его веселый голос где-то позади, и Арсений, благодарно выдохнув, спешит обернуться к источнику звука, - куда тут флешку совать?       И пусть он стоит спиной, пусть сейчас огромный, светящийся экран стационарного компьютера одарен его непрерывным вниманием, мужчине до сих пор чудится, что Антон почему-то буравит его спину своим странным взглядом.

***

      Арсений очень любит проводить свободное время, которого в последнее время стало уж слишком мало, бесцельно бродя среди высоких книжных полок, покрытых сероватой пылью и сплошь уставленных книгами. Разными, полными загадок, таящими на своих страницах необычные, чудесные мира, горькие печальные истории любви или захватывающие дух расследования, исторические или романтические стихи. Красивые, разнокалиберные книги, затянутые в обыкновенные, коричневатые то ли от времени, то ли по своей природе обложки или простые картонные, украшенные замысловатыми рисунками и скромным черным шрифтом с именем автора и названием в самом уголке.       Он любит бродить тут, в тени, отбрасываемой полками, рассматривая огромное количество маленьких пылинок, плавающих или зависших в воздухе, что, словно маленькие звезды, становятся видны на свету. Он любит этот запах: терпкий, словно шоколад, источаемый теми же коричневатыми страницами, тихий шелест переворачиваемых листочков, что как-то робко, даже стеснительно прерывают упоительную тишину. Правда сейчас Арсений лишен возможности просто замереть на одном месте, бездумно привалившись к ближайшему крепкому стеллажу, просто наблюдая за тихой и мирной жизнью библиотеки: он тут по делу.       Несмотря на то, что историк прекрасно знает, что стеллаж с нужной литературой находится в противоположной части зала, он намеренно выбирает самый длинный путь, чтобы как-то компенсировать столь урезанное пребывание в этом невероятном месте. С приятной улыбкой на губах мужчина прислушивается к тихим переговорам студентов, что отчаянно ищут нужные книги в попытке как можно лучше подготовиться к назревающим экзаменам, веселый, несдержанный смех детей, льющийся золотистыми лучами, где-то справа - там, как Арсений знает, находится полка с детскими юмористическими рассказами. Он идет вперед, изредка оглядываясь на робкие оклики своих же учеников и слабо кивает стандартным приветствием, и очень жаль, что именно сейчас историку нужно повернуть направо, чтобы дойти до нужного стеллажа, туда, где нет лучей солнца и людей. Наверное, ему так и стоило сделать, только вот, последний раз оглядев узкий проход, Арсений увидел того, кого точно не ожидал, - Антона.       Он стоял, опираясь о полку, чуть вытянувшись вперед, что при его внушительном росте смотрелось ну очень комично, задумчиво, беззвучно шевелил губами, тонким пальцем ведя по корешкам пыльных книг, вчитываясь в витиеватые названия. И вдруг юноша присел на корточки, настолько резко и порывисто, что издалека Арсению показалось, что он падает, так же молча, плавно и даже может... красиво; он сам дернулся вперед, не совсем понимая странный порыв, но тут же отступил назад, погружаясь в тень и предпочитая просто понаблюдать. Антон явно что-то искал, усердно и упорно, и абсолютно точно ученик знал, что искомое находится где-то тут, среди чужих, не таких родных книг. Вытянув длинную, затянутую темной тканью ногу вперед, Антон наверняка ненамеренно качнул неустойчиво стоящий стеллаж, но благо тот, устояв, не упал, зато пара весьма увесистых томов прямо над головой Антона того и гляди были готовы сорваться вниз.       В два широких шага Арсений преодолел разделяющее их расстояние и очень даже вовремя, ведь тяжелая энциклопедия растений чуть не сорвалась вниз, безошибочно рушась на смешно задранную вверх, взъерошенную голову. Антон, приоткрыв рот в немом удивлении, очень тихо, как мышка, затих, доверчиво глядя преподавателю в глаза, а Арсений с легкой улыбкой перехватил книгу поудобнее: - Кажется, поймал, - посмеялся он, ставя книгу обратно на полку, - знания - жестокая штука, Антон, особенно если они рушатся вам прямо на макушку.       И тут до историка наконец дошло, что же он делает не так: в своем эмоциональном порыве он сам не заметил, как почти вплотную приблизился к Антону, прижимаясь стройными ногами к чужой, свернутой колесом, спине, благо всю неловкость ситуации - а эту ситуацию Арсений нашел весьма неловкой - вполне легко можно было замять парой приветливых улыбок.       Отойдя на пару шагов назад, мужчина нарочито небрежно поправил чуть задравшийся край кипельно белой рубашки, поверх которой был накинут длинный коричневатый пуловер, Антон же поспешил подняться вслед, правда распрямившись, тот оказался значительно выше своего преподавателя, от чего, кажется, тот испытывал некое подобие смущения. Вжав шею в худые плечи, юноша плотнее прижал к своему животу какую-то книгу, так что Арсений, наклонив голову вбок, почти без проблем смог прочесть ее название, и произведение, крепко зажатое в тонких, бледных пальцах, оказалось любознательному историку знакомым. Улыбнувшись, он одними красиво очерченными бровями кивнул в сторону ветхого, но красивого даже сейчас, тонюсенького издания: - Это ведь "Русалочка" Андерсена, так? - предположил историк, но Антон, смешавшись еще больше, принялся судорожно закрывать обложку книги руками.       Он, растерянно подняв голову вверх, еле заметно кивнул и нервно обернулся, видимо прикидывая, как бы лучше и быстрее было бы затеряться между длинных рядов. Благо в планах Арсения Сергеевича отсутствовал такой пункт, как упустить вполне неплохой шанс получше узнать своего нового ученика. - Сомневаюсь, что ваш учитель по литературе стала бы задавать это на дом, - усмехнулся он, - любишь перечитывать... или в первый раз решился? - разумеется, это было не очень хорошей идеей так откровенно нагло настаивать на продолжении разговора, в котором один из собеседников, как видимо, совсем не нуждался.       И вправду, Антон, как-то устало вздохнув, наконец опустил напряженные руки вниз, ослабляя титановый захват на корешке нетолстой книжки. Приподняв голову чуть вверх, Шастун, оторвавшись от созерцания носков собственных ботинок, исподлобья, до нелепого наивно глянул на своего же преподавателя, а тот, запустив руки в карманы классических брюк, вновь дружелюбно улыбнулся ему. Возможно, Антон бы все же решился произнести хотя бы одно слово "за" или "против", но Арсений, что крайне сильно не любил какие-либо разговоры стоя, все же предпринял слабую попытку перенести их обсуждение, а точнее пока еще монолог, в более удобное положение сидя: - Может, присядем? Когда я шел мимо, видел пару свободных столов, да и ты бы мог рассказать мне немного больше об этой книге. Мне, как историку, было бы очень интересно узнать что-то новое. - А есть что-то, чего вы не знаете? - лениво уточнил он, весело блеснув глазами, отчего Арсений подавился глотком воздуха.       "Ничего о тебе", - тотчас подумал Арсений Сергеевич, глядя, как впереди смешно маячит взъерошенная, светлая макушка и нерешительно поджимаются худые плечи: "Наглый мальчишка". Наверное, вы найдете Арсения крайне непрофессиональным, но в этот самый момент, смотря на чужую спину, он мог думать только о том, какой же Антон... другой. О том, какой у него голос, ведь, как оказалось, за все время обучения Антона, он слышал его голос где-то издалека, ловя короткие, обрывистые фразы или вполне понятные, однозначные ответы, но чтобы он переговаривался с кем-то, активно спорил или что-то в этом духе - никогда. Голос Антона был, наверное, полной противоположностью своего хозяина: если Антон и производил впечатление ужасного, грустного, страшно сказать даже, обреченного человека, то его голос, словно чужой, был весел и притворно радостен, словно в какой-то момент из впередистоящего перед Арсением человека высосали всю радость.       Конечно, в планы историка не входило ковыряться в чужой душе или сердце, а уж тем более расспрашивать о чем-то личном; Боги, Арсений считал себя жутким профессионалом своего дела и педантом, твердо знающим границу между работой и личной жизнью, и Антон Шастун уж точно не мог относиться ко второй грани. Тем не менее оставить этого парня с самим собой сейчас мог только невероятно глупый человек, но не Арсений, прекрасно знающий о сложном складе подросткового характера, перепадах настроения и, сложно признать, возможных суицидальных наклонностях. Он не знал, способен ли Антон на такой рискованный и сильный шаг, но почему-то ему и не хотелось. Проще было разобраться сейчас, мягко узнать, все ли у него в порядке, а уж потом, если надо (правда Арсений Сергеевич искренне надеялся, что это не так), привлечь к работе психолога или, в худшем случае, родителей парня.       Вот только одного Арсений не знал, да и не мог. Арсений не мог знать, что в тайне ото всех Антон медленно, но верно умирает, и что жить ему, по прогнозам врачей, осталось от силы полтора года.