Без будущего

- Это нечестно! - не в меру звонкий голос Стаса Шеминова застал Арсения Сергеевича весьма и весьма не вовремя: преподаватель как раз намеревался заняться горой скопившихся бумаг в свой законный, если быть точным, перерыв.       С усталым и крайне недовольным вздохом мужчина все же откладывает пухлую папку, для верности перетянутую парой цветных резинок, подальше, а затем, подперев собственную щеку ладонью, переводит свой горящий недовольством взгляд прямо на детей, что теперь толпились у его рабочего стола, что, признаться, не могло не раздражать. - Несправедливо! - вторил однокласснику кто-то, кого Арсений попросту не мог увидеть, настолько далеко от него стоял ребенок.       Историк сардонически усмехнулся, глядя на такое огромное количество обиженных детских лиц, что в данный момент, казалось, были готовы порвать его на куски. - Арсений Сергеевич, почему вы так с нами? - А главное - за что!       Диалог, и так не особо содержательный, грозился перерасти в большой базар, именно по этой причине Арсений все же решил подняться на ноги и угомонить не в меру разошедшихся учеников: - Закончили? - кажется, его голос звучал несколько громче, чем того требовала ситуация. - Лично я - да, так что попрошу разойтись и дать мне подготовиться к следующей паре, если ни у кого не осталось вопросов касательно моего предмета, разумеется, - припечатал он, суровым взглядом обводя враз притихшую толпу. - А ежели вам хотелось бы увидеть виновного в создавшейся ситуации, - глаза его, как и голос, превратились в лед, - посмотрите в зеркало, оно у нас висит за левым краем доски.       А затем в абсолютной тишине, изредка прерываемой тихим тиканьем минутных стрелок настенных часов, поднялся из-за стола, неспешно сгреб в охапку зеленые тонкие тетради, которые предстояло только проверить, и направился прямиком ко входной двери, туда, где расположен был стеллаж, ловко спрятанный в стене. За ним, Арсением, хотели было пойти следом скорее на автомате, чем осознанно, но вдруг в дверном проеме показался кто-то, чье присутствие враз отрезвило и даже сумело смутить (осознание собственной незрелости и комичности ситуации наверняка многих хорошенько шарахнуло по голове) его учеников.       Добровольский имел обыкновение появляться вовремя, именно тогда, когда еще не все напитки выпиты, а закуски не съедены, когда веселье в самом разгаре или директор по воспитательной работе на утренней летучке называет его фамилию; частенько ему доводилось разнимать спорящих, да что там, даже в школьной столовой Добровольский умудрился предотвратить назревающий мордобой благодаря своей особенности появляться вовремя.       Как и сейчас Паша был как никогда кстати, именно поэтому Арсений поспешил расправиться со стопкой тетрадей в руках и, словно преподаватель литературы был спасательным кругом, бросился к нему, чтобы услышать: - Я украду у вас Арсения Сергеевича ненадолго?       Арсений, разумеется, не был против так называемого "похищения". Толпа недовольных подростков успела утомить его.       Как только за преподавателями с шумом закрылась дверь, в кабинете стало шумно: нет, они не возмущались, как прежде, с жаром трепетно сжимая кулаки у сердца, а переговаривались изредка, скорее для приличия, не забывая ругать бедного историка. - Это все ваша вина, - вдруг возвестил всех собравшихся бойкий девчачий голос. - Имей вы голову на плечах, нам бы не пришлось отдуваться за всех. - Чего-о?       На защиту собственной чести поднялась мужская половина одиннадцатого класса, которую Оксана чуть ранее обвинила чуть ли не во всех смертных грехах. - И с классруком плохо получилось, - вставил свои пять копеек Дима Позов, что ноне свою заинтересованность в происходящем выказывать не спешил, предпочтя занять скромное место наблюдателя.       Желание ругаться и дальше выяснять отношения у всех собравшихся как-то резко пропало, сдулось, словно проткнутый иглой шарик. - Делать-то чего будем?

***

      Добровольский, как оказалось, в курсе дел не был, посему Арсению, скрепя сердце, пришлось подробно изложить коллеге все нюансы создавшейся весьма и весьма неприятной ситуации, заложником которой он невольно стал.       А дело было вот в чем: идея, посетившая голову их директора по воспитательной работе и чуть позже так понравившаяся их школьному психологу, еще на этапе своего зарождения казалась дурацкой; затем, когда за работу поплотнее взялись музыкальный работник с руководителем актерского кружка, идея эта приобрела чарующий статус "отвратительно", решено было не обращать на сие внимание, но когда эта же задумка вдруг стала обязательной и "Попов, ваш класс тоже участвует", стало, откровенно говоря, тошно.       Инициатива, по которой парни в определенное время должны были посетить актовый зал, чтобы поучаствовать в конкурсе и не просто в "конкурсе" - в соревновании между классами одной параллели. Арсений мельком глянул на предложенный список конкурсов, включающий в себя разбор на время автоматов, отжиманий и всякого такого, отчего к горлу невольно подкатывает ком, а ладошки начинают потеть, так что сейчас затрудняется сказать точно, что все-таки там были за испытания.       Его посадили в жюри (вы только подумайте, и это после того, как он весьма четко и ясно дал понять, что все происходящее ему не нравится и удовольствие, глядя на сие действо, он испытать не может), всучили блокнот и ручку, а потом... Потом от его класса вышел один лишь Дима Позов, и то, как узнал чуть позже Арсений, несчастного, подслеповато щурящегося в ярком свете софитов Димку выставили на сцену только оттого, что Позов задержался в библиотеке, зачитавшись там какой-то публицистической статьей. Это был позор, историк был смущен и смятен, все это выглядело как чистой воды саботаж, будто он нарочито подговорил собственный класс, чтобы те не пришли и "игры" были сорваны. Разумеется, его отчитали по всем правилам (оправдываться Арсений не стал, да и зачем, можно подумать, кто-то бы тогда поверил ему на слово), а затем, само собой, историк утроил распеканцию и своему классу, который, если быть честным, до конца обещался быть во всем составе. - Так из-за чего все же поднялся такой гам? - Паша поспешил поторопить своего коллегу, попросту опасаясь, что вот-вот прозвенит звонок и им придется разойтись, а разговор так и не будет закончен.       Арсений со вздохом оттолкнул от себя кружку с чаем, он так и не притронулся к ней, только нервно теребил толстую керамическую ручку. - Разумеется, их наказали, - казалось, Добровольский искренне сочувствует ему, - и меня в том числе. Теперь после уроков они вынуждены отправиться в актовый зал, чтобы привести его в порядок. Ничего такого, мой друг, не стоит так хмуриться, им всего-то нужно украсить пару стен и сцену.       Вдруг его собеседник просиял. Нетерпеливо, словно шаловливый ребенок, мужчина заерзал на своем месте, а затем, чуть подавшись вперед, на одном дыхании выпалил: - В таком случае, я рад, что вас наказали.       Арсений было опешил. - Вы не подумайте, - его тотчас попытались успокоить, - просто так совпало, что сегодня я тоже принимаю участие в украшении актового зала.       Это было неожиданно и одновременно вполне закономерно, ведь Паше всегда нравились такого рода мероприятия, и пусть у него не было своего класса, но он всегда принимал активную позицию в жизни других учеников, бегал по различным мелким поручениям, добывал билет в тетр на только появившуюся пьесу, ругался с комитетом ради разницы в пару тысяч рублей и многое другое, что большинство предпочитали игнорировать. Арсению вдруг подумалось, что, возможно, сегодняшний вечер, обещанный быть провальным, может стать весьма и весьма неплохим. С другой стороны, Паша всегда симпатизировал ему. - В таком случае, надеюсь на плодотворное сотрудничество, - усмехнулся историк.       Паша рассмеялся от слишком серьезного тона, коим к нему обратился товарищ.

***

      Стасу всегда казалось, что их так называемый "большой зал" на самом деле твердого среднего размера, что он, возможно, немного больше, чем обычный класс, но его мнение, как и мнение многих его одноклассников, претерпело изменения. Вдруг оказалось, что сама сцена уж слишком длинная, гирлянда, коей они украшали выступающую часть, все никак не хотела заканчиваться; Дима, что любезно согласился ему помочь, даже предположил, что эта самая гирлянда и вовсе не имеет конца, за что, разумеется, получил подзатыльник от все того же Шеминова, чьи щеки пылали от злости; ряд сиденьев, оббитых коричневой ненатуральной кожей, просто нескончаемый, по крайней мере Оксана так и не вернулась (она осматривала места на предмет повреждений), как и скотч, так необходимый всей команде.       Их классный так и не появился, многие здраво предположили, что тот и вовсе не придет им на выручку, что было бы, если признаться честно, довольно-таки справедливо; некоторые, успев разочароваться в руководителе, искренне надеялись на скорое появление ответственного за весь этот балаган - Павла Алексеевича, который уж точно не сможет их бросить. - Эй! - закричал Стас. - Не тяни так сильно, иначе все рухнет, - Позов лишь кивнул ему, тем временем нисколько не ослабив силу, с которой тянул на себя злосчастную гирлянду.       В скором времени вернулась Оксана, красная (в зале было достаточно душно, несмотря на приоткрытые окна), какая-то потрепанная, словно она не пересчитывала сиденья, а дралась с ними и, похоже, потерпела поражение; скотч и ножницы, стащенные кем-то из кабинета технологии, тоже вернулись вместе с Оксаной, так что ребята - та часть, которая до этого самого момента откровенно ничем не занималась была вынуждена подняться и поспешить к своим украшениям. - Поторапливайтесь, - прокричал им вслед Стас, что с боем расправился с гирляндой и сейчас был занят самой важной частью - сценой, - иначе тут до вечера проторчим.       Мимо него бойко прошагал Позов, у которого через плечо была перекинута белая штора, позади него, чуть согнувшись, шел Антон, он, похоже, тащил на себе самую внушительную и тяжелую часть ткани, и только благодаря ему "шторина" не волочилась по полу, протирая собой пыль. Стас хмыкнул, но промолчал. - Эти стулья уносите в зал. Они тяжелые, ребятам будет неудобно выносить и приносить их на сцену. И кто-нибудь, - на этих словах он развернулся к залу кресел лицом, - найдите крестовую отвертку, нужно спинку подтянуть. - Я дойду до трудовика! - И не думай где-то задержаться, - пригрозил ему Шеминов и снова развернулся к залу спиной.       Может, тогда Арсений Сергеевич простит нас. Антон действительно думал, что таким образом они могли бы, так скажем, сгладить все острые углы и попробовать расположить к себе преподавателя. Они не справились с ранее порученным заданием, так, может быть, сейчас есть шанс все исправить. Он невольно заулыбался, представив удивленное, но довольное лицо своего классного, а затем почему-то смутился, уж слишком живой оказалась картинка.       Шторина была благополучно доставлена на сцену, из ниоткуда взялась местами поржавевшая от сырости или старости стремянка, а затем, пару минут спустя, белое полотно было крепко натянуто на задней стенке, служа своего рода фоном. Стас был доволен, Дима, протирающий свои очки, кажется, тоже, ну и Антон, стоящий за кулисами, разделял общее торжество. Зал, казалось, резко изменился, став каким-то праздничным и необычно торжественным. - А почему это ты раздаешь приказы? - правление Стаса не могло не вызвать чужого негодования. Уж слишком резкими были его указания. - Тут найдется лидер получше тебя.       Шеминов своей улыбки сдержать не смог. Молча он спрыгнул со сцены и почти вплотную приблизился к своему оппоненту. - Хочешь командовать? - Могу попробовать, - без тени сомнения произнес парень. - Тогда удачи.       Стас откровенно насмехался над пареньком. Одарив напоследок его преувеличенно вежливой улыбочкой, удалился прочь, и вскоре его колкие замечания и новые указания были слышны из другой части зала. - Шастун, - новый лидер все же решился на первую команду, - повесь этот шар во-он туда.       Антон даже не обернулся на говорившего, он был занят тем, что прикручивал шаловливый, покинувший свое отверстие шуруп обратно, и, учитывая то, что резьба давным-давно была стерта, давалось это ему с видимым трудом. - Не могу. Попроси кого-нибудь другого.       В его голосе не было ни тени усмешки, как всегда спокойный и размеренный, он каким-то чудным образом сумел вывести их нового лидера из себя. - Дело пары минут. - Сказал же, не могу! Если дело быстрое, сам его и повесь. - Шастун, - в чужом голосе слышалась угроза, этого стерпеть Антон уже не мог.       Распрямившись, он предельно аккуратно опустил отвертку на близ стоящее кресло и, утерев тыльной чистой стороной ладони покрывшийся испариной высокий лоб, мгновенно ощетинился: - В самом деле, чего ты пристал ко мне с этим шаром? Народу вокруг что ли мало.       Ноздри стоящего напротив парня яростно раздувались, лицо неравномерно покрылось красными пятнами, а руки то и дело воинственно сжимались в кулаки, казалось, еще чуть-чуть - и он со всей дури врежет Антону по затылку; что до самого Шастуна, зрительно он был спокоен, как удав: глаза его были чуть сощурены, словно он плохо видел, а длинные худые руки упирались в бока, тем временем же в груди юноши был самый настоящий пожар, абсолютно точно ему было страшно, сердце неистово билось, а к щекам бросилась кровь. Разумеется, он бы не хотел драться, но если чей-то кулак окажется вблизи его лица, то придется ответить. - Ты специально меня из себя выводишь, чтобы твой дружок лучше, чем я, выглядел? - и как такое только в голову могло прийти - Антон, если честно, просто не понимал. - Неужели сложно просто повесить долбанный шар туда, куда нужно? - он молчал, молчал, как партизан на допросе, прекрасно понимая, что одно неаккуратное слово может выйти боком. Антон все еще страстно желал выйти из этой патовой ситуации целым и невредимым. - Совсем тебя разбаловали.       А вот это стерпеть уже попросту не вышло; разумеется, ни одно имя не прозвучало в их разговоре, да и к чему бы это? Оба и без того знали, о ком идет речь. Антон предсказуемо разозлился и почти мгновенно отреагировал на чужую провокацию: - А ну повтори! - и сам не узнал свой голос. Он был каким-то глухим, словно доносился откуда-то издалека. - Ты слышал!       Антон первым двинулся на своего собеседника, во всей его высокой фигуре угадывалась сила, и все же вряд ли его удар, даже подкрепленный злостью и раздражением, смог бы причинить хотя бы ничтожную каплю вреда, его же противник мог похвастаться крепкой плотной фигурой и отличными физическими данными, перевес был явно не в сторону Шастуна, и это, к счастью или нет, понимал и Стас Шеминов, до сего момента молча наблюдавший за этой сценой, да что там Стас, весь зал, казалось, замер для того, чтобы не пропустить ни слова. - Думаешь, Арсений Сергеевич тебя всегда прикрывать будет? - взревел он, бросившись в сторону опешившего от неожиданности и возмущения Антона.       Стас был ловким, достаточно ловким и быстрым, чтобы успеть встать меж этими двумя прежде, чем случилось бы нечто, о чем оба чуть позже, вероятней всего, пожалели бы. Руками он уперся в могучую грудь их псевдо-лидера, чтобы затем, вложив в предплечья как можно больше силы, оттолкнуть от себя в край обезумевшего парня. Он и сам не знал, почему вдруг решил вступиться за Шастуна, с которым никогда вроде особо и не ладил, просто Антон виделся ему хрупким и болезненным, каким-то неловким и чудным, он был... Стас еще не встречал таких странных парней, но странных в хорошем смысле. Все это мысли об Антоне неотвратимо вызывали у него головную боль и раздражение, поэтому сейчас проще всего было не думать, не пытаться анализировать.       Антон не ожидал, правда-правда, честно-честно не ожидал, что кто-то захочет помочь ему, что кто-то вступится за него вот так. Он был тронут до глубины души, тронут и растерян: одновременно он чувствовал ужасную необходимость отпихнуть Стаса в сторону, чтобы лицом к лицу столкнуться с собственным обидчиком, а с другой... Он никогда не был силен физически. - Отвали, - четко произнес Шеминов и немедленно сложил руки на груди крестом, с вызовом поглядев на парня пред собой. - Хочешь надрать ему задницу - валяй, но сначала обойди меня. - Как скажешь.       Неизвестно, что могло произойти потом, если бы не одно "но", весьма и весьма странное "но", надо признать: между ними, Стасом и тем здоровым парнем, возникла фигура, недостаточно крепкая, чтобы отбить чужой удар, незнакомая и какая-то странная. Это точно был парень, хотя со спины можно было и спутать его с какой-нибудь девчонкой, он не был худ, напротив, о нем можно было сказать "жилистый", но не тощий, абсолютно точно привлекательный - это бросалось в глаза больше всего. - Парни, парни, - голос этого создания был словно мед - нет, не сладкий, липкий, словно деготь, он определенно ласкал слух, и это, наверно, настораживало больше всего, - к чему эти ссоры? Ну же! - и с этими словами набросил свои худющие ручонки на плечи обоих рядом стоящих парней. Стас и бровью не повел. - Я уверен, что вы друг друга не так поняли. Олежа. Стас. Ну? Не превращайте зал в боксерскую школу. Хватит.       Недовольно фыркнув, Олег молча уходит куда-то в сторону, и только тогда, когда Стас перестает различать кривую надпись на его кофте, отворачивается так, чтобы оказаться к Шастуну лицом. - Спасибо. - Ты еще кто?       Звучит почти синхронно. Светловолосый парень с улыбкой подходит к ним чуть ближе, а затем, все так же любезно улыбаясь, укладывает свою чересчур горячую ладонь на Антонову спину. Стас невольно сжимает зубы, а затем и кулаки. - Меня зовут Марк. - Я запомню, - а сам вдруг разворачивается, чтобы уйти куда-то в сторону. - Мы ходим вместе на английский. - Забавно, - расстояние между ними уже в пару шагов. - Ты сидишь позади меня! Ну? Вспомнил? - Никак не выходит. - Хватит прикалываться, Шеминов! Я тебе почти жизнь спас! - яростно кричит он вслед уходящему парню, а затем бросает на неловко топчущегося рядом Антона решительный взгляд. - Еще увидимся, Шаст.       А тем временем чудом спасенный "Шаст" со свистом выдыхает ставший каким-то тяжелым и липким воздух. Минуту или две он молча радуется и так же молча благодарит своих спасителей, а затем улыбка, теплая и мягкая, медленно, но верно сползает прочь с простого лица, уступая свое место неестественной бледности и дикому красному румянцу вокруг щек. Со всей этой потасовкой, криками и дальнейшим выяснением отношений он попросту не заметил, как вдруг зашумел вокруг него класс, послышался смех, чтобы затем смениться испуганными ахами; он совсем не заметил распахнутой высокой дубовой двери и две фигуры, что замерли в деревянном проеме: одна крепкая и высокая, вторая пониже и похрупше. Первые пару секунд, что показались Антону вечностью, лиц свидетелей их потасовки не было видно, свет падал на их спины и будто отражался от прозрачной молочно-белой ткани рубашек, чтобы затем упасть вниз, перед глазами было черно, а потом спустя всего один небольшой шаг Антон смог наконец-таки лицезреть лицо своего классного руководителя. Черт.       Он все видел? И тут же принялся вертеть головой из стороны в сторону, пытаясь угадать по лицам рядом стоящих товарищей, как долго их преподаватель стоит здесь. Видел же? Нет? Чем больше он думал, тем больше паниковал, а меж тем Арсений Сергеевич уже переступил порог актового зала и, кажется, устремился прямо к нему. Черт. Что мне сказать? Что я должен ему сказать? Между ним и историком тем временем было около метра. Мне стоит извиниться? Или лучше уйти? Для маневра оставалось еще немного времени, и при большой охоте Антон в принципе бы мог успеть ускол... - Шастун, - послышалось над самым ухом.       Ответом ему было бодрое и громкое: "Да!" - Помогите-ка Павлу Алексеевичу с гирляндой. Нужно куда-то ее пристроить и побыстрее.       Кажется, пронесло. Шастун, нахмурившись, кивнул своему учителю, а затем поспешил ретироваться, боясь, что удача может повернуться к нему спиной. - И попытайтесь не вляпаться в историю, Шастун. - Да!       Черт.       Когда добрая часть зала была украшена, а напоследок оставалась лишь сцена, для преображений коей требовалась всего пара-тройка ребят, было решено выйти на воздух и перекусить, по крайней мере их план одобрил Добровольский, который с улыбкой указал им на дверь, что была ловко спрятана за массивной шториной из велюра. Дима, перепачканный в чем-то белом (Антон мог лишь гадать, что это: известка, побелка, а может, и вовсе краска, потому как Позов успел засветиться и под самым потолком, и над плакатом, над коим колдовали девчонки из параллельного класса, и около стены, на которую этот самый плакат надо было повесить), шел первым, он попеременно жаловался на перепачканные очки и все равно упрямо рвался вперед; вторым шел Стас, шел и матерился, в руках у него тлела чуть ли не последняя на планете сигарета, и он мечтал поскорее оказаться на так называемой свободе; Шастун завершал процессию: со своим тяжелым пакетом с едой он не мог идти где-то еще.       Они оказались на небольшом открытом балконе, с которого вела вниз шаткая, выглядящая крайне небезопасно лестница, на этом же самом балконе нашлась небольшая, явно самодельная скамейка, больше подходящая для утренника в ясельной группе, чем для посиделок трех взрослых здоровых парней. Ну, как трех. Позова они оставили стоять, потому как тот последние полчаса откровенно сачковал, вертясь под руками и преподавателей; Шастун вместе с пакетом умастился с краю, а Стас - посередине, ему требовалось больше места из-за все той же сигареты: чтобы не травить друзей, он развернулся к ним спиной так, чтобы дым летел куда угодно, но не в лица собеседников. - Банан? - Не хочешь - положь обратно в пакет, - велел ему Стас и смачно закашлялся, отчего кольца дыма поплыли у него прямо перед лицом.       Дима нисколько не обиделся, лишь фыркнул пару раз да так смешно, как только это умеют делать ежи. За бананом дело не сталось, немного погодя каждый получил по жестянной банке с газировкой, а Стасу, покончившему с сигаретой и выглядящему как-то грустно, был пожалован бутерброд с колбасой и огурцом. - Буржуи, - выплюнул он, откусывая почти половину своего пайка, - все белым хлебом балуетесь. Люди голодают, - и для пущести сказанного незамедлительно помахал перед собравшимися кругленьким куском огурца. - И, похоже, голодают они в твоем лице.       В следующий момент Стас пригрозил, что Дима останется без своих очков. - Арсений Сергеевич, - начал Антон как-то неуверенно, но, кажется, никто из собравшихся не был удивлен выбранной для рассуждения темой, - как думаете, он... Ну, видел все то, что мы там устроили?       Позов страдальчески утер белые, как соль, щеки, а затем, смачно отпив из своей жестянки, выдал почти на одном дыхании: - Он чуть ли не с самого начала там стоял, а я ведь пытался этого, - и глянул на Шеминова так неприязненно и зло, - предупредить. Нет, на кой черт ты ломанулся! - Спокойно, староста. Я по совести поступил и за деяние свое готов ответить. - Ах по совести!..       Антон нахмурился, надул губы, затем эти самые губы хорошенько покусал и только потом принялся терзать бутылку с водой, что так кстати валялась у его ботинок. Почему он не разнял нас, если был там все время? Неужели... А щеки вдруг вспыхнули, словно маковый цвет, от злости, от отчаяния. Ему настолько все равно? И тут же решительно мотнул головой, сам разозлившись на себя. Не может быть! Но почему тогда... Почему он просто... - Шастун. Эй. Чего ты притих? - Стас с Димой смотрели на него, почти не мигая, оба немного озадаченные поведением друга. - Бормочешь себе под нос чего? Шастун? - Если он был там все время, то почему не попытался вступиться за… - и на секунду примолк, думая, как лучше всего будет продолжить. - За нас с тобой, почему он тогда не вступился? - А почему должен был?       Дима как всегда. Четко. Верно. По теме. Тяжело и жестко. И вправду, а почему это он должен хотеть впутаться в чужие, детские по сути разборки? В носу предательски защипало, а под веками стало горячо. Неужели все это... я придумал себе сам? Почему Арсений должен хотеть вступиться за меня? Верно. И вовсе не должен. И вдруг со злостью ощутил, что вот-вот расплачется прямо на глазах у друзей. - Дурак! - внезапно закричал Шеминов, видя, как активно закивал на чужие слова Антон. - Что один, что второй. Ты, что Олег сказал тебе тогда, помнишь? Арсений Сергеевич не всегда будет тебя защищать, бла-бла-бла, тебя... - Разбаловали, - договорил за него Шастун. - Во-от.       И рухнул обратно на скамейку, с которой в порыве негодования так быстро соскочил, чуть не опрокинув и скамью, и рядом сидящего одноклассника. - А что вот? - уточнил Позов, деловито поправив криво сидящие очки. - Если бы он вступился за палку нашу, тогда все, даже те, кто раньше и не замечал особенного отношения Сергеевича к Шасту, смекнули бы, что Олег-то прав, вон как классрук в бой ринулся принцессу свою отбивать, - если бы Антон мог не краснеть, он бы не краснел. Честно. - И толку, что там я был и парень этот странный. Арсений Сергеевич как надо поступил, может, ему тоже не нравилось смотреть, как мы дело кулаками решаем, а он… - и вдруг замолк, многозначительно покачав головой.       На этом их разговор как-то и затих, а чуть позже они и вовсе разошлись по своим делам: Стас отправился искать кого-нибудь щедрого, готового дать ему пару сигарет, Позов же с Шастуном были приглашены обратно участливым Добровольским, который, прежде чем показаться на балконе, тихонько прокашлялся, как бы говоря: "Я здесь".       Дело оставалось за малым, пара мелочей: кое-где подтереть пролитую краску, чуть крепче перевязать ленту или поправить плакат, посему в зале осталась всего пара-тройка ребят из его класса и еще две девушки из параллели, остальные были отпущены по домам.       Они занялись сценой: совершенно неожиданно на пол обрушилась красивая широкая лента, украшенная размашистыми витыми буквами; почти все присутствующие кинулись поднимать беглянку, пока остальная часть спешно искала стремянку, что так не вовремя запропастилась куда-то.       На самый верх отправилась миниатюрная легкая Кузнецова, на чьи плечи была возложена ответственная миссия, в руки дан молоток и гвозди, на которых, предположительно, и должна висеть лента (финт со скотчем не прошел, а позволить ленте рухнуть прямо во время представления они попросту не могли, так что другого, более гуманного способа попросту не оставалось). - Ровнее, - выкрикнул из зала Дима, что контролировал всю процессию. - Ира, вниз левый край.       А край все никак не хотел лежать ровно, Ира нервничала все сильнее, голос Димы звучал уж совсем хрипло, но он стойко продолжал командовать бедной девушкой, у которой из рук уже валился и молоток, и злосчастные гвозди. Это было неминуемо. Еще один стук, яростный, полный отчаянья вскрик и громкий "бам" от брошенного об пол молотка, что поднял в воздух небольшое облако белой пыли, а затем ножки стремянки вдруг задрожали, и Ира вместе с лестницей завалилась на бок.       Антон хотел было броситься вперед, чтобы попытаться удержать металлический бок стремянки и не дать подруге упасть, но почему-то не смог и с места сдвинуться, его сковал страх, связал по рукам и ногам. Голос его также не слушался, а глаза и вовсе оказались прикрыты веками, он действительно зажмурился, будучи не в силах смотреть за тем, что произойдет дальше. Мог лишь искренне надеяться, что кто-нибудь спасет его друга, ну или же Ире каким-то чудесным образом удастся вернуть лестницу в вертикальное положение.       Глухой стук и тишина. - Арсений Сергеевич?       Кто-то близ стоящий радостно выдохнул. - Как это? Как он успел?       Антон и сам своим глазам не поверил. - Он поймал ее! - Слава Богу!       Стремянка лежала на полу в белой крошке и пыли, лента, что они так усердно пытались повесить ириными руками, валялась сверху, Арсений же стоял посреди этого бедлама, легко перекинув ногу через чертову стремянку и крепко прижимая к себе повисшую у него на шее Иру Кузнецову. Его черные, как уголь, отлично выглаженные брюки были словно в мелу, в спокойных, как море, глазах бушевали волны, а на лице этого воистину невероятного человека дрались за главенство злость и страх.       На Антона резко накатило облегчение: Ира была невредима, по крайней мере внешне, а потом вдруг сердце кольнуло где-то в груди (казалось, не настолько сильно он был взволнован), и Шастун поспешил потереть грудину тыльной стороной ладони, но боль не только не унялась, напротив, стала сильнее, настолько, что губы у мальчишки некрасиво перекосило. А Ира все не отнимала руки от плечей и сильной шеи их преподавателя, глаза ее смотрели прямо, а на щеках пылал румянец, меж тем она не спешила покидать чужие импровизированные объятия.       Я что... Я ревную? Ревную? Даже голову на бок по-совиному наклонил и, наверное, жутко смешно выглядел со стороны. Да нет же. А затем для большей уверенности вновь поглядел на незадачливую пару. Руки сами собой стиснулись в кулаки, а зубы заскрипели от натуги, настолько сильно он их стиснул. Тогда почему я?.. Что это? Почему он продолжает с ней обниматься! - Почему я должен не спускать с вас глаз? - осведомился донельзя недовольный учитель, наконец-таки отпуская от себя девушку. - Неужели нет никого покрепче, кто бы мог полезть наверх? Да и почему никто не держал стремянку? Ведь точно видели, что она шатается.       Да. Я ревную. Я ревную его! Щеки почти тут же залило красным, а по всему телу разлился жар. Пара минут, и я бы уже сам кинулся растаскивать этих двоих. Почему это должно быть так?       Антону стало стыдно за то, что он таким крайне бессовестным способом извалял заботу Арсения Сереевича о нем в грязи, за то, что извратил правильное и логичное беспокойство, за то, что осмелился ответить на дружбу симпатией. Он чувствовал себя грязным, недостойным этого человека и здраво считал свою тягу отвратительной.       Арсению не нравилось то, как вдруг побелел Антон, особенно после сего инцидента он был абсолютно точно не готов разруливать новый. Тем более это был Шастун - тот Шастун, который еще в середине года буквально рухнул к его ногам такой же страшно белый. Он думал не больше секунды, прежде чем начать свою активную деятельность: сперва Арсений миновал собственных учеников, попутно умудряясь отвечать на их вопросы и раздавать указания, и только затем сумел пробраться к Шастуну, что за все это время ни двинулся с места и, казалось, даже не моргал. - Антон? - пришлось уложить свою руку на худое мальчишеское плечо, ладонь при этом привычно свела приятная дрожь. - С вами все хорошо, Антон? - кивка ему определенно было мало. - Вы можете пойти домой, если плохо себя чувствуете. Почему же вы отказываетесь? Идите тогда на балкон, подышите, - отказы валились на него один за другим, а меж тем паренек становился все бледнее, лишь щеки у него пылали, как в лихорадке. - Шастун! Только попробуйте мне тут упасть, не допущу ни до одного классного мероприятия, слышите меня? - брови сами собой сошлись на переносице, а голос приобрел стальные нотки.       Шастуна он отпустил нехотя, здраво рассудив, что будет выглядеть странно, если он и вовсе запретит мальчишке отходить от себя дальше, чем на метр, и все равно предпочел следить за передвижениями юноши, но уже издалека да так, чтобы о его деятельности не догадался никто из присутствующих.       С работой они управились быстро да только вот поздновато закончили: за окном уже порядочно стемнело, а путь освещали лишь редкие фонари; стрелки часов неумолимо приближались к комендантскому часу, а значит, детям, которым не повезет столкнуться с бравой полицией, крупно попадет; исходя из этого Арсений Сергеевич принял судьбоносное, но отнюдь не простое решение. - Запишите-ка мне на листок ваши адреса и выходите к машине, подвезу вас сегодня в виде исключения, так уж и быть, - объявил он, как только ребята парами двинулись к выходу.       Помещение почти тут же заполнилось восторженными криками. Так уж вышло, что все оставшиеся жили на достаточно удаленном от школы расстоянии и им так или иначе нужен был транспорт, чтобы добраться до дома.       Листочек оказался розовым стикером, который решено было устроить на зеркале заднего вида, так его было хорошо видно даже в темноте, вещи ребят он сам лично загрузил в багажник, попросту боясь, что вместе со своими сумками ребята не поместятся на заднем сидении, которое по задумке должно было вместить в себя четверо пусть и достаточно миниатюрных детей. Рядом с собой очень сильно хотелось усадить Шастуна и отнюдь не потому, что Арсению просто нравится наблюдать за этим забавным юношей, просто... Так было бы удобнее следить, чтобы мальчишка не грохнулся в обморок или еще чего. Но, к сожалению, будучи крайне законопослушным гражданином, Попов посадил вперед совершеннолетнего Шеминова, о чем позже очень и очень сильно пожалел. Позади уселся вертлявый Марк Скуба, недавно перешедший к ним в класс из другого; Фролова, что, почти не переставая, строила ему смешные мордашки; ну и извечная пара: Позов с Шастуном, которого, по личному мнению Арсения, уж слишком сильно зажали два парня своими телесами, но он, Арсений, благоразумно промолчал, чуть поспешно повернувшись лицом к баранке руля.       С так называемым списком Арсений тоже обошелся по-хитрому, о чем до сих пор смущается говорить, тогда он словно ошалел от собственной вседозволенности и наглости. В голове его была словно карта с отмеченными на ней местами остановок, на которых предполагалось высадить от одного до двух пассажиров, и по-честному Шастуна он должен высадить из своего авто чуть ли не третьим по списку, но - это самое "но", не дающее Арсению мыслить здраво, и вот маршрут уже выстроен так, чтобы Антон покинул его самым последним. Грязно и непозволительно для учителя, но ведь он правда не думал делать ничего плохого, просто убедится, что Шастун точно добрался до своей квартиры, и поедет домой. Да. Такой план был вначале. - Люблю высокие тачки, - проинформировал всех собравшихся Марк, который чуть ли не щурился от удовольствия. Сидящий рядом с Арсением Стас хмыкнул, но промолчал. - Мне тоже нравится, - как бы между прочим ответил Арсений.       Скуба глянул на него с уважением.       Первым они высадили Оксану, которую Шеминов сначала рвался проводить, но потом заметно стушевался, узнав, что Арсений не собирается останавливаться на остановке и постарается подъехать прямо к подъезду.       Затем машину покинул и Марк, который долго уговаривал Стаса проводить его. Арсений тихонько посмеивался над пунцовыми щеками своего ученика и над откровенными неприкрытыми заигрываниями со стороны новичка, которые было просто невозможно воспринимать всерьез. - Арсений Сергеевич, - обратился к нему рядом сидящий в тот момент, когда преподаватель прибавил газу - дорога была почти пустой, а неприлично ровный темный асфальт так и манил вдавить педаль в пол, - кто-нибудь хоть узнает о том, кто зал украшал?       Дима недовольно зашипел на одноклассника. - Хорошие дела должны делаться молча, - наставлял Арсений, который, если признаться, и сам любил, когда его труд ценят по-достоинству, но откровенно в этом сознаться так и не смог.       Позов покинул их следующим, горячо попращавшись со своими спутниками и не менее бойко поблагодарив преподавателя, что так любезно подвез их; он, ловко управившись с открывшимся багажником, заспешил к подъезду.       Стало как-то не по-себе.       Он с Шеминовым никогда особенно не ладил, и неизвестно сейчас, о ком идет речь: об Арсении или Антоне, но если Арсению и было не положено сильно сближаться с отдельными личностями из своего класса и желательно было в принципе относиться ко всем одинаково, то Антону, напротив, следовало бы оказаться по отношению к Шеминову хотя бы добрым товарищем.       Тишина повисла в салоне авто.       Арсений неловко прокашлялся, поглядев в зеркало заднего вида, одарил внимательным взглядом одного из своих подопечных; Шастун сидел с самого края, неудобно прижавшись щекой к окну, от его горячего дыхания стекло запотело, покрывшись маленькими бисеринками, руками юноша словно сам себя обнимал; Арсению подумалось, что Антон попросту замерз, именно по этой причине преподаватель поспешил заняться печкой, которую, если быть честным, он уже давно не включал, будучи человеком крайне не теплолюбивым. Стас не оставил его телодвижений без внимания, его взгляд был хмурый и невеселый, он упрямо молчал. - Вы отлично справились с заданием Павла Алексеевича, Стас, - произнес Арсений как бы между прочим. - Я знал, что на вас можно положиться, - сказано это было не без самодовольных ноток в голосе. - Ерунда.       Арсений еле заметно улыбнулся. Оказывается, Шеминов умеет смущаться. - Как же это ерунда? - он тепло рассмеялся. - Быть лидером тяжело, а быть хорошим лидером еще тяжелее. А вы, вы, словно играючи, расправились с этим. Я приятно удивлен.       Шастун пару минут молча хлопал большими глазами, рот его то и дело приоткрывался, он словно собирался задать мучающий его вопрос, но все никак не решался. Арсению было действительно потешно за ним наблюдать. Неужто Шеминов никому не сказал, что его назначили главным в отсутствие преподавателей? Право слово, этот юноша продолжает его удивлять.       А меж тем стасова многоэтажка замаячила перед глазами, они добрались до нужного дома достаточно быстро, несмотря на целый лабиринт из детских площадок и несанкционированных парковок.       Дверь хлопнула, затем Стас неловко помахал им и чуть поспешно ретировался. Оба, как Арсений, так и Антон, почти одновременно выдохнули. - Пересаживайтесь вперед, - велел Арсений мгновенно. Казалось, он жил ради этого момента. - Я... Позади вас тоже неплохо, - замялся Шастун, а меж тем проворная рука его коснулась ручки двери, казалось, одно неосторожное движение - и дверь распахнется, а мальчишка вывалится на тротуар. - Не глупите, - в любой другой ситуации историк бы не стал настаивать, сейчас же им вело нечто темное и грязное - кажется, это зовется чувствами. - Хотите, чтобы я весь путь оборачивался на вас?       И ни слова более, Арсений расслышал лишь неясный бубнеж, более всего похожий на: "Зачем это вам еще оборачиваться", а затем вновь хлопнула пассажирская дверца, пара минут, и вот Шастун сидит прямо около него, теплый, ужасно худой, какой-то неловкий. Арсений выдает слишком громко, прерывисто, так, будто задержал дыхание на несколько минут, и, наверное так и было, только минуты чудесным образом стали секундами.       Раскусил или нет? Понял ли он мой замысел, уже догадался, что его дом нарочито все это время я объезжал стороной, понял отчего? Да? Нет? Сказать в свое оправдание решительным образом было нечего, оставалось лишь краснеть, ощущая на себе пытливые взгляды и хмурить светлые брови, тем самым прогоняя настойчивый взгляд вон.       Раскусил или нет? - Как вам? - Шастун почти тотчас обернулся к нему, лицо его было красным, хотя в салоне авто и не было душно, а на улице гулял прохладный ветерок, щеки юноши пылали алым. - Было весело? Делать украшения, плакаты, гирлянды? Говорят, молодежи такое нравится, - глаза Арсения явственно блеснули в темноте озорно и весело. - Молодежи? - Антон откровенно посмеялся над ним. - Старому учителю вроде меня... Да перестаньте вы смеяться, я же... Шастун!       Смех его был словно колокольчик; язык не поворачивался назвать его церковным, потому как звон церковных колоколов всегда вызвал в Арсении неумолимое желание покаяться, он очищал, мысли становились прозрачнее, а все вокруг делалось светлее - помыслы, слова, даже люди; Антон же вызвал в нем греховные чувства, его смех и улыбка. Пальцы вцепились в баранку руля крепко, словно не были и пальцами вовсе, а, скажем, оказались когтями зверя или птицы. - Простите, - выдохнул он, уголки его губ все еще дрожали, а во взгляде не было и капельки раскаяния.       Рядом с Антоном было приятно просто находиться, по крайней мере Арсений чувствовал невероятный душевный подъем, все тяжелое и неясное, навалившееся на него, в один момент вдруг растаяло, превратившись в молочно-белую пену. В этот самый момент его совесть - личный, кажется, не спящий ни секунды контролер - подавился собственным языком, ни одного упрека, замечания или крепкого подзатыльника. Он со своим учеником в одной машине, они сидят настолько близко, что каждый раз, когда Шастун обращает свое лицо в его, Арсения, сторону, историк чувствует чужое теплое дыхание, приятно щекочущее щеку; они действительно в одной машине, и, кажется, Арсений подстроил это сам; ах да, еще Арсений везет его домой - да, своего ученика, да, того что в сыновья ему годится, если не во внуки, именно что парня, а за окном тем временем темно, по радио играет какая-то ненавязчивая мелодия, а руки потеют так, будто на Арсении двое варежек.       Хорошо.       Вот бы дорога никогда не кончалась.       И сложно сказать, кому именно принадлежит сия мысль.       Дорога оказалась не бесконечной и даже, напротив, как-то быстро закончилась; сытая широкая морда авто почти уперлась в кривоватый заборчик, что служил эмфимерным ограждением для садовой клумбы, бережно составленной здесь кем-то из сердобольных соседей.       С Антоном он прощался иначе, даже из машины вышел, правда, с заметным опозданием: мальчишка уже семенил по направлению к железной двери своего подъезда, когда за историком с шумом захлопнулась дверь, ведущая к водительскому креслу. Он вздохнул тяжко, но негромко, вздохнул, как умеют только люди, омраченные печалью и меж тем не имеющие возможности с кем-то этой самой печалью поделиться. Бедром было удобно прислониться к горячему плавному боку машины, руки как-то сами собой сложились в замок на груди - так стоять было теплее, взгляд устремился вперед, прикованный к одной хрупкой фигуре, что отчего-то замерла перед самым входом в подъезд.       Он успел лишь рот приоткрыть, как вдруг откуда ни возьмись к его ученику подошли молодые люди, облаченные в темное; что странно, но Антон и с места не двинулся, у парней (почему-то Арсению думалось, что это именно юноши) завязался разговор, благодаря которому преподаватель-таки узнал, что собравшиеся там, под козырьком, оказывается, знакомы. Но даже сие обстоятельство не могло остановить не в меру озабоченного учителя, он, наскоро заблокировав машину и припрятав ключ от нее в глубокий внутренний карман, тяжело зашагал по направлению к шумной компании.       Было глупо идти туда вот так: не имея при себе ничего, чем в случае чего можно было бы воспользоваться в качестве оружия и отбиться от нападающих; не то чтобы Арсений ринулся в гущу событий для того, чтобы кулаками помахать, просто... Что-то внутри, темное и тяжелое, подтолкнуло его к тому, чтобы взять-таки из бардачка увесистую связку старых ключей (многие из них были уже нерабочими: у каких-то отломана бородка или имеются другие дефекты) и крепко-крепко зажать ее в кулаке правой руки. Ну, хоть что-то. - Молодые люди, - Арсений так естественно и ненавязчиво загородил Антона от остальных, - вам помочь? - Просто разговаривали. - Ничего такого, - гаркнул кто-то.       "Ничего такого" оказалось весьма и весьма твердым кулаком, удар которого Арсению по задумке предстояло встретить собственным лицом; возможно, так бы и произошло, если бы не одна случайность: Арсений чисто инстинктивно отпрянул так, что костяшки пальцев неловко мазнули ему по скуле. И как завтра объяснять чертов синяк.       Шастуна он успел поймать за рукав в тот момент, когда мальчишка соскочил с места и, не думая, хотел бы нестись вслед за обидчиками. - А ну-ка стоять, - велел преподаватель и для верности крепче перехватил грубую ткань, а затем и вовсе ухватил юношу чуть повыше кисти. - Мое счастье, что вы не пострадали. Прекращайте трепыхаться! Это вам не шутки, - брови сами собой сошлись на переносице. - Сумку в руки и бегом наверх. - А вы? - А я за вами.       Поднимались наверх в полной тишине, изредка прерываемой тяжелым дыханием, топотом ног и шуршанием одежд. Скулу саднило, кожу неприятно стягивала кровавая струйка, которую он заметил совсем недавно и так и не сумел оттереть, меж тем ноги принялись гудеть: десять этажей - это вам не баран чихнул, хотелось пить, да и поесть бы не мешало. А еще хотелось во-он того парня в свои объятия и желательно прямо сейчас, чтобы убедиться, что он остался невредим, чтобы ни единой царапинки и синячка, чтобы хоть как-то угомонить свое переполненное нежностью больное сердце. Пришлось опереться на деревянные перила. - Что это вы? - позвал его мальчишка и быстро-быстро сбежал вниз. - Арсений Сергеевич, - почти шепотом, - вам плохо? Плохо, да? - бедняга чуть ли руки себе не заламывал. - У меня дома есть лифт, - гаркнул он и снова заспешил наверх.       До входной двери, крепкой, из какого-то светлого дерева, с крутой металлической ручкой, чуть изогнутой вниз, они добрались достаточно споро, в основном благодаря стараниям все того же Арсения Сергеевича, не забывающего периодически подгонять своего ученика, который все твердил о том, что те парни (вы только подумайте) абсолютно не опасны, а потом (что удивительно) принимался их ругать да такими словами, что уши бедного интеллигентного преподавателя из гимназии закручивались уши в трубочку.       Антон мялся на входе, то и дело вдевая длинный ключ с причудливой бороздкой в замочную скважину, то выуживая его обратно в теплую ладонь; он явно что-то хотел сказать, но по непонятной причине этого сделать не мог, хотя очень старался, и за эти старания: лихорадочно красные щеки, мокрые ладошки, которые оставляли свои следы на лакированной поверхности двери, и блестящие даже в полутьме глаза - Арсений мог смело поставить пятерку. - Дома никого, - констатировал историк, а затем к его ужасу его уши сложно залились красной краской, именно по этой причине мужчина чуть поспешно шагнул назад в темноту, что так кстати смогла его скрыть. - Значит, закройтесь и дождитесь маму. И двери никому другому не открывать. Завтра спрошу с вас.       И уже засобирался уходить. - Арсений Сергеевич!       Но пришлось обернуться. - Что такое? Не бойтесь, за закрытыми дверями вас никто не достанет. - Нет... Вы... Я хочу сказать... У вас кровь, я, давайте обработаем рану, пусть она выглядит неопасно, но... Как вы в таком виде домой поедете, в самом деле.       Арсений не думал, что это уместно. За окном было уже темно. Дома у парнишки не было абсолютно никого, и все это выглядело слишком... неоднозначно, или, может, только Арсению казалось, что это выглядит так. Он решил отказаться, правда решился на четкий и однозначный ответ. Нет, спасибо. Нет, не стоит. Вы вовсе не обязаны. Я в порядке. Я уже и так сегодня достаточно натворил. И я боюсь не сдержаться.       А потом на него глянули эти глаза да так глянули, как никто и никогда не глядел, нехорошо так, с поволокой из-под острой челки, блестящие, утопленные в темноте зрачка, обрамленные длинными светлыми ресницами. - Если не надолго.       Арсений честно попытался сделать вид, что не слышал этого самого "е-ес", что на одной высокой шипящей ноте выдал из себя мальчишка, правда улыбки уже не сдержал, та каким-то образом все равно появилась на его губах.       Дома у юноши было уютно, широкий диван занял свое место в так называемой гостиной прямо перед не очень дорогим, но добротным телевизором на комоде, в коридоре в аккуратной вазочке лежали какие-то украшения и была рассыпана мелочь; они заняли пару стульев перед столом в кухне, стол был крепкий, белый, без какой-либо скатерти, но с подставками под посуду.       Мальчишка почти сразу унесся куда-то за аптечкой, так что историк был предоставлен сам себе, он взял на себя смелость дойти до чужого холодильника, на котором с помощью цветастых магнитиков висели фото: одно старенькое с помятыми краями, на нем была симпатичная девушка в обнимку со смешным малышом, ребенок прижимал к себе какую-то игрушку и беззубо улыбался фотографу. В этом самом малыше Арсений не без улыбки узнал Антона, как и в фотографии пониже явно из какого-то школьного альбома. На вид Антону там было около семи или восьми лет. Ребенок. Я влюбился в ребенка.       Поспешно Арсений отпрянул. Пришлось переключить свое внимание на полку, на которой нашлись какие-то лекарства - не одна и не две упаковки, куда больше, пересчитать все было достаточно сложно. - Витаминки? - быть наглым так быть до конца.       Антон мотнул головой. Затем еще раз, но теперь кивок обозначал немую просьбу присесть. Аптечка была водружена на стол. Пришлось положить упаковку на положенное ей место, а самому присесть; парнишка, как видимо, решил обработать его рану самостоятельно, совершенно позабыв, что у него, Арсения, с руками все пока что в полном порядке. Напомнить об этом историку не хватило сил. - Антон, - позвал он, когда ватка, смоченная в перекиси, коснулась его скулы, - скажите, о чем вы говорили с теми юношами?       Ранку защипало, Арсений вздрогнул, а затем попытался отодвинуться скорее от неожиданности, чем от реальной боли, и только тогда Антон, сжалившись, словно в забытии подул на его щеку. В груди неожиданно потеплело. Боги. Зачем я пришел сюда. - Антон, с вами все нормально?       Мальчишка отказывался смотреть ему в глаза. Стало как-то совсем не по себе. За всеми этими переживаниями из-за личной небольшой трагедии он совершенно позабыл о том, что его маленькому подопечному тоже, возможно, нужна помощь. Ведь на его глазах произошла потасовка, такое не может не волновать. - Хотите что-нибудь попить? Есть холодный чай и, кажется, вишневый компот, но он теплый. - Я люблю теплый компот. - Да? - Да. - Я пластырь принесу, подождете немного?       Арсений утвердительно кивнул и только тогда юноша в очередной раз унесся в каком-то неизвестном направлении. А компот был и вправду вкусный, с легкой кислинкой, но вишней-вишневый: ягоды явно не пожалели. - Вы простите, что так, я нормального не нашел.       Теплые пальчики робко коснулись его щеки, затем поверх легло что-то странное и чуть влажное, теплые подушечки снова забегали то взад, то вперед, разглаживая скользкий материал. - А что там? - Арсений не мог себя видеть. - Человек-Паук? - предположил он и улыбнулся. - Капитан Америка.       В дверь позвонили. Они оба одновременно подскочили с нагретых мест, Арсений же чуть не расплескал весь напиток себе на штаны, пришлось присесть, подавив в себе малодушное желание сбежать через окно. Антон поплелся открывать один, Арсений не думал, что разумно отпускать его вот так, но также не думал, что умно идти вслед за ним, как бы выказывая свое недоверие - парень был взрослым и сам прекрасно знал, что нужно, а чего не стоит делать.       И все равно он нервничал до тех самых пор, пока не услышал: "Мама"; потом Арсений не просто нервничал, он принялся потеть и потеть так, будто на улице была сорокоградусная жара, а он одет в пуховик и валенки.       Это не знакомство с родителями. Я не сделал ничего предосудительного. Я, черт возьми, педагог. И я могу понравиться этой женщине. Я должен понравиться. - Добрый вечер, - неспешно мужчина вышел из кухни, - простите, что я без приглашения. Я Арсений Сергеевич, классный рукводитель этого чудесного юноши.       Да.       Знакомиться с родителями ему определенно рано.