Часть 15
3 февраля 2018 г., 14:28
- Привет, Арсений, - с теплой улыбкой говорит его жена, заправляя темную длинную прядку за аккуратное ушко. - Ты бледный, все хорошо?
Арсению хочется кричать, потому что то, что происходит в это самое мгновение, слишком далеко от такого понятия, как "все хорошо", потому что бывшая жена, с который ты по собственной глупости и упрямству все еще состоишь в браке, приехавшая после без малого пяти лет молчания на другой конец страны именно к тебе, - это, грубо говоря, не очень-то хорошо. Потому что для таких встреч, которые абсолютно точно будоражат старые положительные и не очень воспоминания, сейчас не самое лучшее время, потому что завтра с утра ему нужно быть на работе, и абсолютно точно нет времени разбираться с тем, что его благоверная забыла в Питере в этот самый момент. Потому что, если быть полностью откровенным, Арсению меньше всего бы хотелось вновь нос к носу столкнуться со своим прошлым, снова пережить все то, от чего он бежал, словно чумной, да так, что только пятки сверкали, потому что сейчас, когда все только, казалось, пришло в норму, Арсений не готов к новому в своей жизни потрясению.
А его бывшая (нынешняя) жена - только поглядите - цветет и пахнет, казалось, ничто в ней не изменилось, ничто в ней не переменилось, прогнувшись под такой безжалостной единицей, как время. Красива - она безоговорочно красива: легкая, изящная, облаченная в меховой светлый полушубок с розоватым шарфом, повязанным на тонкой хрупкой шее, с темными, чуть завитыми локонами, что красиво рассыпались по узким сильным плечам, и яркими, горящими веселым огнем раскосыми глазами. В такую можно влюбиться, определенно одного взгляда хватит, чтобы сойти с ума от представшей перед вами красоты, но Арсений лишь сурово поджимает губы, предпочитая смотреть куда угодно, но только не в сторону жены.
- Арс, кто там? - кричит откуда-то Сережа, и этого вполне хватает, чтобы привести, кажется, потерянного преподавателя в чувства.
Порывисто схватившись за металлическую ручку входной двери, он тянет ее на себя и как есть, прямо в носках, выходит в холодный, плохо освещенный коридор и, прежде чем захлопнуть за собой дверь, ведущую туда, где сухо, тепло и уютно, где есть только будущее и абсолютно точно нет места унылому едкому прошлому, кричит:
- Это по работе. Я закончу тут и вернусь.
Сереже совершенно не нужно слышать их разговор и уж тем более не стоит участвовать в нем, потому что, да ладно, давайте будем предельно откровенны хотя бы сейчас, все вы прекрасно знаете, каким склочным и взрывным характером обладает его лучший друг и что может выйти, если Сережа станет участником их диалога. В особенности если учитывать те неприятные, весьма и весьма неприятные обстоятельства, которые столкнули этих двоих.
- Это был Сережа, правда? - голос его супруги спокоен, зато глаза словно льдинки, смотрят остро и прямо. - Давно его не видела, наверное, с тех самых пор, как он сбежал следом за тобой в Питер, - ну разумеется, они уже около пяти минут провели бок о бок - самое время для взаимных упреков.
- Тебе стоит вести себя тише, - в голосе Арсения ни капли угрозы, он необычно тих и даже спокоен, что удивительно, учитывая те обстоятельства, заложником которых он оказался. - Сережа не такой, как я, ему все равно - девушка ты или мужчина, а удар у него, знаешь ли, - и трет собственную высокую скулу, - хорошо поставлен.
Алена не выглядит разозленной, оскорбленной чужими словами и уж тем более обиженной, просто стоит, неловко облокотившись спиной о ближающую стену, и смотрит на него, Арсения, так пристально, словно и вовсе видит впервые. Столько всего, столько не сказано, столько всего осталось где-то за кадром: обиды, боль и злость - слишком много осталось там, позади, и возвращаться обратно в то время, когда волком хотелось выть, царапая собственную грудь от подгибающей колени безысходности, возвращаться абсолютно точно желания нет. Но вот оно, и никуда ты не денешься, стоит прямо перед тобой, или, уж правильнее сказать, та, которая подарила надежду только для того, чтобы потом отнять ее. Историк молча прикрывает потяжелевшие веки и вздыхает, опираясь на железную, холодящую кожу дверь.
Он устал, и, наверное, сейчас не самое лучшее время для этого всего.
- Чего ты хочешь, Алена? - вот так сразу без обиняков и антимоний. - Только не говори, что приехала ради нас, или нечто вроде, ведь знаешь же, что не поверю.
Ни на секунду его супруга не теряет спокойного, даже можно сказать, отчужденного выражения лица, легко поведя красивыми плечиками, затянутыми в блестящую даже в свете плохо горящей лампы шерсть полушубка, вздыхает так, будто в ее лице сейчас страдает как минимум целый мир.
- Мы могли бы попытаться, - тихо, даже слишком тихо говорит она. - У нас есть дочь, Арс, ты мог бы постараться ради нее.
Нестерпимо хочется рассмеяться, но преподаватель упрямо давит это необъяснимое желание, разгоревшееся настоящим пламенем в груди.
- Спустя пять лет действительно самое время. Ладно, если ты не хочешь говорить, не надо, без проблем, но прости, мне завтра нужно быть на работе, и у меня нет ни времени, ни желания, ни сил, чтобы в очередной раз выслушивать все это. Когда захочешь поговорить начистоту, приходи.
Почему-то сейчас это кажется самым лучшим решением.
Мужчина тянет на себя округлую металлическую ручку, чтобы с резким хлопком закрыть за собой тяжелую добротную дверь, а пока Сережа где-то там, в глубине светлой квартиры, напевает себе что-то под нос, периодически раздраженно шипя на его кота, Арсений может позволить себе малодушную слабость. Закрыв пылающее лицо широкими ладонями, он, давя в груди злой, чем-то сродни животному рык, сползает вниз по этой самой чертовой двери.
***
- Не забудьте записать домашнее задание, - почти лениво прибавляет историк, безразлично глядя на стремительно удаляющиеся спины собственных учеников. Коротко вздохнув, мужчина принимается разбирать свой беспорядок на столе: стоит подготовиться перед следующими уроками, и уж тем более нужно заняться этим беспределом, состоящим из ярких стикеров, каких-то смятых бумажек, отобранных у все тех же одиннадцатиклассников (о чем только думают), листов размера "а четыре", украшенных темными строчками чернил, и блокнотами, которых у такого педантичного человека, как Арсений Сергеевич, было в обилии. Отправляя карандаш обратно в тяжелую от различной наполнившей его канцелярии подставку, мужчина бросает быстрый взгляд в сторону стремительно пустеющего класса, а потом прямо на входную дверь и, как оказывается, весьма вовремя. - Шеминов, покажите-ка мне, где вы записали домашнее задание, - железным тоном велит преподаватель. Парнишка замирает в дверном проеме, тем самым перегораживая единственный путь отступления и для всех остальных. Порывисто развернувшись, юноша вцепляется пятерней в собственные темные волосы и, кривовато улыбнувшись, весьма нагло заявляет: - А как же такая штука, как доверие? Арсений Сергеевич, - звучит совсем укоризненно. От этого полусерьезного-полушутливого тона, коим к нему обращается Стас, становится откровенно не по себе, а желание оборвать этого зазнавшегося юнца крепнет с каждой секундой. Всего на мгновение мужчина замирает на одном месте, сведя темные тонкие брови к узкой переносице, судорожно принимается размышлять: отчего это он так придирается к Стасу? Ведь раньше бы и слова не сказал, а сейчас… Арсений абсолютно точно не станет срывать собственное раздражение на ком-либо. Нестерпимо хочется выругаться, потому что он честно полагал, что справился с вчерашней весьма неприятной ситуацией, потому что думал, что смог уладить ту бурю, которая разыгралась вчера, он честно думал, что смог. - Доверяй, но проверяй. И в то же мгновение Шеминов, закатив глаза и даже прицокнув громко, до неприличного громко, шаркая ногами, направляется в сторону первой парты. Обиженно, словно малый ребенок, он поглядел через плечо прямо в улыбающиеся лицо своего преподавателя за тем, чтобы в то же мгновение, фыркнув, сбросить тяжелый из-за учебных пособий и тетрадей рюкзак на стол. Раздался грохот настолько сильный, что мирно лежащий на собственной сумке Дима Позов, всполошившись, тихо и зло выругался. - Бессовестный, ах Шеминов, какой же вы бессовестный, а ведь уже взрослый человек, - по-отечески необидно пожурил его историк, на что услышал лишь внеочередной вздох, полный псевдораскаяния. - Все как дети ведете себя, - а потом, обратив внимание на высокую фигуру, что замерла прямо по левую руку, прибавил: - Что там у нас за трагедия, Шастун? Рюриковичи никак не даются, или вы уже ко мне с таблицей? Арсений был, мягко говоря, удивлен, потому как в следующую минуту он своими глазами смотрел на отличную, действительно отличную хронологическую таблицу, вмещающую в себя всю династию Рюриковичей и даже политику, проводимую отдельными царями, кое-какие реформы и даже войны; все это были четко разграниченно между собой прямыми карандашными линиями, кое-где слова были выделены цветными маркерами, на некоторые ячейки указывали еле заметные стрелочки, а на полях встречались кривоватые кроваво-красные восклицательные знаки. Арсений мог лишь похвалить этого уж слишком амбициозного юношу, потому что все, на что рассчитывал учитель два месяца назад, чисто случайно узнав, что Шастун, оказывается, решил сдавать историю, - это ужасное безалаберное отношение к делу и полное нежелание работать, но Антон (кажется, это начинает превращаться в привычку) снова его удивил. Вооружившись механическим полосатым карандашом, мужчина своей легкой рукой приписал под парой имен даты, а еще позаботился о том, чтобы убрать из всего вышеперечисленного некоторые войны, которые абсолютно точно никак не могут фигурировать в предстоящем экзамене. Отдавая тетрадь обратно, Арсений чувствовал лишь гордость и одновременно испытал легкий укол стыда за то, что так легко списал мальчишку со счетов. - Молодец, Антон, - произнес он, пока юноша внимательно разглядывал свою тетрадь, при этом забавно хмурясь и то и дело задумчиво касаясь нижней губы самыми кончиками пальцев, - хороший конспект. Почти тут же к ним присоединился Шеминов вместе с чуть потрепанным дневником, зажатым под мышкой, и ручкой в другой руке, что удивительно - ручка была зеленой. Арсений лишь надеялся, что юноша не решился воспользоваться ею. - Может, мне тоже историю сдавать? - Ну уж нет, - слишком горячо воскликнул преподаватель, которого такое заявление заставило побелеть на пару тонов. - Поберегите мои нервы, Шеминов, да и свое время. - Убиваете вы мое желание учиться, Арсений Сергеевич, - звучало обиженно, но недостаточно для того, чтобы Арсений действительно поверил, что загадочно улыбающийся парень напротив взаправду огорчен. Покачав головой, мужчина молча принял из чужих рук заполненный дневник, вооружившись красной пастой (честно признать, Арсений не очень любил этот цвет, но Стас был, разумеется, исключением: с удовольствием Арсений тратил на него свои запасы красной ручки), принялся внимательно изучать чужое "художество". Пора бы начать собирать дневники на проверку. Грязь творилась неимоверная, да это ладно, грязь, местами вообще была пустота, то страница выдернута, то еще что. Кошмар, одним словом. - Вы проявляйте инициативу, работайте на уроках, и тогда, - последний резкий росчерк на разлинованных страницах, и все, - Шеминов, - дневник вновь перекочевывает прямиком в руки к владельцу, - мы поговорим, а пока обратите-ка вы свое внимание на такой предмет, как литература, у Добровольского, насколько мне известно, большой запас терпения, он никому не отказывает. Еще пару минут парнишка, обиженно прижимая к груди изрядно потрепанный дневник, на который, если быть откровенным, без слез смотреть нельзя, стоит над ним и смотрит так пристально и прямо, что в какой-то момент Арсению попросту становится неловко. Он, пару раз кашлянув в кулак, напоминает всем присутствующим о том, что учебный процесс еще идет и что, судя по настольным часам, которые в крайне редких случаях действительно ошибаются, вот-вот прозвенит звонок, а также добрый Арсений Сергеевич весьма учтиво напоминает своим безалаберным ученикам, что ни один преподаватель не любит, когда на его урок опаздывают, тем самым показывая, пусть и неосознано, что этот самый урок, оказывается, не столь важен, раз на него можно позволить себе опоздать. Дима Позов первый приподнимается с нагретого места. Он, быстро попрощавшись с классным, направляется к двери и уже оттуда, прямо из коридора, видимо, припомнив, что все это время кого-то, оказывается, ждал, кричит другу, коим сейчас выступает не кто иной, как Антон Шастун, чтобы тот поторапливался и даже не думал опоздать. Разумеется, историк полностью согласен со всем ранее сказанным. Он провожает тяжелым взглядом нехотя поднявшуюся Оксану и как бы невзначай прибавляет, что может заглянуть на урок и проверить, все ли присутсвуют (его дети с заядлым постоянство принялись прогуливать иностранный язык); затем Арсению с горем пополам удается выпроводить прочь попеременно вздыхающего Шеминова, который, даже оказавшись вне классной комнаты, все равно умудряется что-то ворчать, на это мужчине остается лишь пожать плечами: Стаса не переделать, да и не нуждается он в этом. И так хорош. Арсений честно полагает, что распрощался со всеми и теперь может направиться прямиком в соседний кабинет (Добровольский вот только хвастался купленным чайником, что же, пора и Арсению, так сказать, опробовать сие чудо, да и переброситься с коллегой парой фраз тоже бы не было лишним). С усталым вздохом мужчина прикрывает за собой кажущуюся необычно тяжелой входную дверь. Обернувшись, он уже думает убрать розданные на уроке карты в шкаф, как вдруг напирается на одинокую худую фигуру, что недвижимой тенью застыла над его рабочим местом. - Вы что-то хотели? - это действительно странно, потому что, серьезно, вас когда-нибудь одолевало желание остаться с учителем тет-а-тет в пустом классе? Парень слишком порывисто оборачивается к нему настолько, что чуть не сбивает увесистым рюкзаком стопку тетрадей (кажется, это шестой класс), что так кстати или некстати оказалась с краю. Арсений успевает придержать опасно покачнувшуюся стопку, преодолев половину класса двумя большими шагами, и даже умудряется ободряюще улыбнуться перепуганному смущенному Антону, что до белых костяшек стиснул лямку рюкзака. Сам виноват. Устроил тут целый склад, немудрено, что что-то могло оказаться на полу, дурная ты голова. - Я просто, - и вдруг прерывается, чтобы сделать огромный, словно перед прыжком в воду, вздох, - я хотел спросить, нет, не так, сказать, что, - и, неожиданно прервавшись, принимается сосредоточенно кусать собственную нижнюю губу. - Не торопитесь, - успокаивает его историк, а сам то и дело поглядывает на часы. Минута до звонка, Шастун, ты опоздаешь. Трель звонка, кажется, прерывает мальчишку на полуслове; он со вздохом, полным разочарования и молчаливой злобы на себя любомого за подобного рода нерешительность, отступает назад. Арсений только и успевает, что открыть рот, чтобы выдать что-то ожидаемо ободряющее, успокаивающее, что придется крайне к месту, да только вот Антон, шепнув напоследок что-то более походящее на "извините", выскакивает за дверь, оставляя собственного преподавателя и дальше мучиться с неприятным, пожирающим, кажется, изнутри чувством любопытства. Что нужно было этому мальчишке? С Добровольским они пьют чай с печеньем, усевшись за третью парту, изредка перебрасываются короткими репликами и больше, если быть честным, просто улыбаются друг другу; возможно, будь на месте Паши кто-то другой, он, Арсений, уже давно бы сбежал, сгибаемый пополам чувством неловкости и смущения, которое абсолютно точно всегда витает между людьми, которые не в состоянии поддержать или хотя бы начать разговор, в котором будут заинтересованы оба. Как ни странно, но историк проводит порядка двадцати минут в компании этого крайне интересного забавного человека; они обсуждают предстоящие мероприятия, участие в которых, как поговаривают, будет обязательным, общую успеваемость; также Арсений разрешает Паше (кажется, он стал звать его так ровно тогда, когда переступил порог этого кабинета, в котором царила атмосфера уюта и тепла) пожаловаться на получивших "незачет" еще в декабре учеников, которых он готовит к пересдаче до сих пор, а потом кружки их достаточно быстро пустеют, и Арсений, не желая навязываться, покидает этот кабинет, но обещает как-нибудь заглянуть. Пребывая в отличном расположении духа, Арсений, чуть ли не под нос себе насвистывая, минует порог уже своего родного кабинета. Поздоровавшись с Мариной, которая тоже преподает историю в этой школе, правда у младших классов, он ловко прикрывает за собой дверь, дабы шумные дети, то и дело снующие по коридорам и внаглую отлынивающие от учебы, не могли бы им помешать. Он пообещал помочь разобраться этой крайне милой и любезной девушке с отчетами и планами уроков, папки которых своим колличеством внушали любому случайному созерцателю чувства страха и паники - любому, но, как вы уже поняли, не Арсению Сергеевичу, которому в связи со сложными жизненными обстоятельствами, так не вовремя свалившимися на него, было просто необходимо заняться чем-то, кроме рефлексии. Сублимация казалась очень и очень неплохим вариантом, потому как напиться или заняться откровенным самоедством Арсений сможет и потом. Еле вместившись за собственным столом, мужчина одним волевым движением отодвинул пухлые папки на край, оставив перед собой всего одну, самую старую, которую в обязательном порядке придется перепечатывать. Искоса он поглядел в сторону Марины, которая уже вовсю заполняла какую-то внеочередную бумажку своим убористым, чем-то напоминающим печатный почерком, а затем принялся за работу. - Простите, что так вас гружу, - звучит, наверное, в сотый или тысячный раз. Арсений, непонимающе глянув на крайне смущенную особу, тяжело вздохнул, легко перехватив теплые, только распечатанные (ранее, разумеется, перенесенные с бумаги имеющиеся данные в память ноутбука) листы для новой карточки. - Мне не сложно, - что было истинной правдой. - Вы как? Закончили с датированием или еще не совсем? - Минут пять как. Вы оставите листы, или лучше мне? Видимо, он провел за компьютером несколько дольше, чем предполагал. - Нет, я сам. И все же, несмотря на то, что руки были заняты, несмотря на то, что мозг кипел, пытаясь справиться с образовавшейся проблемой - такой, как порвавшаясь обложка или плохо пропечатанная буква, к которой в бухгалтерии уж точно придерутся, его все равно ни на минуту не оставляли нехорошие мысли, тяжелые, от которых холодный пот выступал чуть повыше поясницы, а по коже бегали, кажется, сотни и тысячи мурашек. Его жена, боже, каким же он был глупцом, когда не расстался с ней еще пять лет назад; почему не подал заявление куда надо и не снял чертово кольцо, которое сейчас будто жгло кожу, красивое, не толстое, но и не тонкое, выглядящее неброско и весьма уместно; ну почему у него не хватало распрощаться с ним тогда, почему он не выбросил его с какого-нибудь моста, а брачный договор и уведомление о расторжение брака не составил в том доме на комоде. Ответить на все эти вопросы невозможно, найти логику в действиях самого Арсения не представляется реальным, остается лишь сидеть так, оцепенев от страха, чувствуя, как от тревоги сжимается грудь. Шастун. Хотелось прокричать что-то крайне нелицепристойное, потому что сейчас не самое лучшее время, чтобы подсунуть ему, Арсению, очередную загадку (слова, действия, даже, кажется, взгляды - все это, если так или иначе исходило от Антона, имело статус "крайне загадочно"). - Сколько времени, - ахает рядом сидящая Марина. Аккуратно сложив собственные наработки в одну относительно ровную стопку, она приподнимается с нагретого места. - Как насчет обеда? Арсений отнюдь не сразу понимает, что обращаются именно к нему; пару раз сонно моргнув, он порывисто приподнимается со своего места так, чтобы можно было бы разглядеть циферблат часов, что украшают противоположную стену классной комнаты. Взаправду, ровно через пять минут прозвенит звонок на большую перемену, и дети вместе с преподавателями отправятся на обед. Собственного голода мужчина не ощущал, именно поэтому ни разу не обратился к тонким стрелкам часов - как же эгоистично с его стороны. - Да, конечно, идите, - немного смущенно отзывается он, прежде чем снова уткнуться в бумажки. - С вами, - уточняет девушка. Арсений все так же неотрывно следит за тонкими строчками текста: уже в третий раз он тщетно пытается вникнуть в заключенный меж темных завитков букв смысл. - Я пока не голоден. Кажется, Марина рядом раздраженно выдыхает, или ему лишь показалось? - Пообедать с вами, Арсений. - Я не против, но сначала хотелось бы знать, кто будет; понимаете, я еще не со всеми до конца сдружился, многие откровенно избегают меня, другие же ждут, когда я уволюсь, остальная часть ожидает, когда уволят уже меня. Так что если это обед, на котором будут наши с вами коллеги, то сначала мне нужно знать, кто будет в числе приглашенных. И это чистая правда. Арсений словно кость в горле у некоторых личностей: он неудобный, неугодный, достаточно резкий в своих суждениях и упертый, неподкупный, его абсолютно точно не интересуют премии и другого рода положительные санкции, он работает для себя, ради детей, и это некоторым настолько претит, что становится даже смешно. Плюс ко всему Арсений достаточно раздражающий. - Я имела в виду свидание с вами, - это кажется настолько очевидным. Историк ощущает, как в мгновение ока его лицо залил румянец. Его звали на свидание да еще и так напористо, а он просто не понял. Сережа бы точно обругал его, потому что, да ладно, Арсений, ты вполне себе привлекательный, это нормально, что люди интересуются тобой как парнем, как возможным партнером, а не только коллегой. - Я... это сейчас не самое лучшее время, - говорит он, пока в голове пусто и, кажется, вот-вот покатится перекати-поле. - Я думаю, как-нибудь в другой раз, - а потом спешно прибавляет, видя явное разочарование в лице этой милой особы: - Но спасибо вам, мне очень лестно. Это неловко. Расходятся они молча; историк помогает донести до чужого кабинета, что находится аж в другом крыле, кипы бумаг и обещает заглянуть чуть позже, чтобы разобраться с тем, что осталось; Марина хоть и выглядит довольной и даже, наверное, радостной, но почему-то улыбка ее кажется преподавателю слишком натянутой, ему почти моментально становится неудобно, именно поэтому он спешно ретируется. Дальнейшее сотрудничество сейчас не представляется возможным. Мужчина возвращается в свой кабинет нехотя, да и какой смысл сейчас нестись сломя голову: следующий его урок только через два часа. Только мужчина успевает прикрыть окна, которые были оставлены открытыми с целью проветрить кабинет, пока его, Арсения, на месте не будет, и занять свое рабочее место, на котором по-прежнему скопилось слишком много бумаг, как вдруг слышится весьма громкий стук. Этот звук, будто эхо, отскакивает от украшенных плакатами и рамками стен, несколько пыльного пола и белого ровного потолка; историк вздрагивает, прежде чем звучно прицокнуть. - Шеминов, вы прекрасно знаете, как меня раздражает ваша манера стучать в открытые двери. Я когда-нибудь отказывал вам или выгонял прочь? - не ворчать на ходу не представлялось возможным. - Или вы специально ходить меня туда-сюда заставляете? А, Стас? Но за дверью оказался вовсе не Стас, а некто, от кого у Арсения уже привычно по коже бежали мурашки. И откуда только его жена, бывшая жена знает о месте положения его работы, боже, еще и класс умудрилась его найти, наверняка изрядно помучила молчаливого вахтера для того, чтобы добыть нужную информацию, а сейчас вы только поглядите на эту невероятно довольную мину, украшающую ее розоватое от холода и ветра лицо. - Алена, - звучит совсем тихо и даже испуганно, - что ты тут делаешь? - Арсению все же приходится пару раз прокашляться для того, чтобы его голос, обычно звучный и приятный, стал похож на себя. - Разве так встречают собственную жену, которая, между прочим, принесла тебе обед? И в доказательство его благоверная, беззастенчиво пройдя в глубь кабинета, машет полупрозрачным пакетом, в котором почти без труда угадывается синяя крышка прямоугольного контейнера и, кажется, металлический бочок среднего по своим размерам термоса. Историк вздыхает, потом еще и еще раз, да только, как и всегда, дыхательная гимнастика не помогает ему, а раздражение, стальной хваткой обхватившее виски, становится все ощутимее и острее. - Кто такой Шеминов, Арс? Хочу познакомиться с этим молодым человеком. - Потому что он единственный, кто способен вывести меня из состояния равновесия? - скорее, риторический вопрос. - Не считая меня, - шутливо грозит ему тонким наманикюренным пальчиком Алена, а затем обворожительно и тепло улыбается. В этот момент Арсению становится по-настоящему страшно; кажется, что между ними не было ровным счетом ничего: ни обид, ни криков, ни ссор и слез, потому что в эту самую минуту его жена, усевшись, между прочим, за его рабочее место, возится с весьма апетитно выглядящим контейнером с обедом, приготовленным специально для него, Арсения; потому что впервые за все эти годы кольцо на безымянном пальце его руки становится не таким уж и тяжелым, а мертвый груз, лежащий поперек его сердца, - чуть меньше. Сурово сведя светлые брови к узкой переносице, мужчина сам себе велит быть более хладнокровным и отстраненным, потому что сейчас главное - не забывать, кто перед ним, и ни в коем случае не вестись на столь откровенные манипуляции. - Так зачем ты пришла? - историк пододвигает жесткий деревянный стул поближе к собственному рабочему месту и усаживается сверху. Супруга его лишь непонимающе смеется: - Проведать тебя. И, как всегда, из его благоверной правду так просто не вытянешь; Арсений лишь разводит руками в стороны, а затем молча принимается наблюдать, как проворные аккуратные пальцы с выкрашенными в блестящий черный ногтями принимаются порхать над пакетом. Откуда-то появляется вилка и хлеб, после перед его носом распахивается темная крышка контейнера; Арсений смотрит на мясной салат с явным недоверием, точно такого же взгляда удостаивается и его жена, прежде чем историк наконец-таки берется за вилку. Мужчина не успевает и прибора до рта донести, как вдруг в его дверь стучат сначала один раз, потом два, а после в дверном проеме показывается довольная мордашка Стаса Шеминова. - Учите-ель. - Что тебе, безобразие, - ворчит преподаватель, вновь поднимаясь на ноги. Отложив вилку на салфетку, так вовремя поданную Аленой, Арсений направляется прямиком к своему ученику, подозрительно глядящему то на него самого, то на его супругу. - Когда вы так зовете меня, я уже мысленно начинаю заполнять бланк об увольнении, чего вам, Шеминов? Еще один вопросительный взгляд куда-то за его спину, неловкий кашель и бурчание. Право слово, смешно становится. - Тетради забрать по русскому, контрольную пишем. Я вот, как завхоз, бегаю, то мел получаю, то картридж. - Завхоз у нас Галина Семеновна, а вы, Стас, бездельник, который где угодно быть согласен, только не на уроке, - Шеминов, ни капли не смутившись, лишь шире улыбается, за своей спиной Арсений слышит теплый смешок и сам невольно начинает улыбаться. - Отнес я ваши тетради уже, отнес. Бегите на урок. Стас послушно направляется в сторону выхода; оперевшись о крепкое дерево, он снова через плечо оглядывается на собравшихся, взгляд его скользит по столу, на коем разложен его, Арсения, обед, на Алену, что-то вычитывающую в его, историка, пособиях, и на классного руководителя. - Идите, Шеминов. И тот наконец послушно уходит.***
Звонок звенит слишком рано, Арсений понимает это, даже не видя проворных тонких стрелок часов, дети тоже выглядят несколько смятенными и удивленными. - Может, мы горим? - предполагает кто-то с последней парты. Почти тотчас аудитория взрывается от громкого хохота, историк же спешит оказаться за дверями помещения; он слышит целый поток шуток, которые летят уже в его спину, о заложенной бомбе, террористах и "слава богу, хоть экзамены не сдавать". Выйдя на порог кабинета, как и многие другие учителя, мужчина принимается с самым сосредоточенным выражением лица вглядываться вглубь коридора, по которому не идет - чуть ли не бежит смутно знакомый силуэт замдиректора. - Что, Добровольский, горим? - смеется Арсений Сергеевич, когда их с преподавателем литературы взгляды наконец-таки пересекаются. Паша, белый, как простыня, резко выдыхает, чтобы затем рассыпаться в звонком, как церковный колокольчик, смехе. На самом же деле Арсению и самому не до смеха, но эта фраза вырывается у него сама собой, он словно не контролировал движение своих губ в тот момент; наверное, это защитная реакция организма на стресс. Им абсолютно точно не сообщали об учениях, историк проверял свою почту пару минут назад, до того как начался урок, также ничего об этом не знали в учительской, где почти никогда не стихали разговоры и всегда пахло чаем и чем-то печеным. Неужто они и вправду горят? Может, в кабинете технологии случилось что, или в компьютерном классе проводку замкнуло? Оставалось надеяться, что все целы и очаг возгорания удалось ликвидировать. О других причинах срочной эвакуации даже думать не хотелось. - Что там, Юлия Борисовна? - первым подает голос Арсений Сергеевич, как только абрис запыхавшейся женщины становится четче. - Детей выводить, или это ложное? - Выводите, - говорит она, с трудом отдышавшись: как видимо, ей пришлось оббежать все три этажа, чтобы ответить на один и тот же вопрос, заданный каждым просто в разной форме. - И вправду горим. - Типун вам на язык, Павел Алексеич, - со вкусом говорим зам, прежде чем спешно ретироваться. - Учения по всему району проходят, учения. Кажется, в этот самый момент Арсений выдыхает одновременно со стремительно розовеющим Добровольским; они, распрощавшись, возвращаются в свои кабинеты. Арсений в первое мгновение и не понимает, куда попал: кругом творится черти что, в аудитории стоит шум и гам, подростки давно покинули свои места, так что теперь дети толпятся вокруг выхода. - На минуту вас оставить нельзя, - немного зло выговаривает преподаватель, но совсем тихо, так что его слышат только впереди стоящие. - Ну-ка, все внимание на меня, - галдеж почти тут же стихает, а всего мгновение спустя сходит на нет. - Сейчас молча, молча выходим из кабинета, никто не бежит за куртками, идем как есть во двор школы. Ровным строем, - совсем тихо говорит Арсений, - и не дай бог хотя бы писк от вас услышу. Буквально через пару минут напряженно перешептывающаяся толпа народу двинулась следом за Арсением Сергеевичем. Далеко не сразу преподавателю удалось взять ситуацию под контроль: в первое мгновение, если быть честным до самого конца, он попросту растерялся, глядя на девушек, облаченных в легкие полупрозрачные рубашки, благо, некоторые из них были одеты в блузы с длинным рукавом, другие же (меньше половины) с рукавом три четверти, а иные и вовсе предпочли блузки без рукава; одного взгляда в сторону окна было достаточно, чтобы понять одно: он не может выпустить их вот так в холодный двор, в котором придется простоять около десяти минут, и это только в лучшем случае; страшно было только подумать, сколько человек простынут, будучи неподготовленными к спешной эвакуации, посему Арсений принял решение отправить пару человек вниз, прямиком в раздевалки, так что сейчас его дети были плотно "упакованы" и изнывали от жары. Сам же Арсений захватил с собой пальто из лаборантской. Внизу ожидаемо было почти не протолкнуться: эвакуировалась вся школа вместе с начальной и средней, отчего в коридоре и холле стоял невероятный шум, который в первое мгновение малость оглушил пораженного увиденным историка. Это было похоже на рой муравьев, которые спешно покидают собственный разрушенный муравейник, только тут не было никакой слаженности: все кричали, пытаясь достучаться до друг друга, совершенно не слушали своего руководителя, смеялись, и, что удивительно, не только младшая и средняя школа - многие из старшей вели себя подобным образом. В толпе, пока они медленно продвигались в сторону выхода, Арсений разглядел своего товарища - Павла, тот уже привычно был бел, как мел, и все же выглядел достаточно бодро и решительно. Добровольскому дали вести какой-то класс, он худо но бедно справлялся, все-таки сказывалось на нем неимение собственного, хотя энтузиазма и серьезности ему было не занимать. - Арсений Сергеевич, - кто-то дернул его за рукав пальто, - а мы долго стоять будем? - Где? На улице или в очереди? - без намека на смех тихо уточнил мужчина, чуть нагнувшись, чтобы его было лучше слышно. - На улице. Арсений прямо поглядел в закутанное шарфом лицо Димы Позова, а затем по-доброму улыбнулся. Не хватало своим угрюмым видом еще детей пугать. - Как всегда, пару минут постоим и обратно пойдем. Не переживайте, Позов, это всего лишь учение. А затем они оказались на улице, словно фрукты из опрокинутой кем-то корзины высыпались из душного помещения на просторный двор. Холод почти тотчас ударил в лицо, он лизал открытые щеки и лоб, казалось, как кот, ластился ближе, морозил шею, неприкрытую шарфом или воротом пальто, и нос, что почти тотчас заалел, словно спелый помидор. Дети зябко кутались кто во что; выстроенные в небольшие шеренги, во главе которых стояли учителя, они дышали на раскрытые ладони, грели руки в руках у друг друга, топтались на месте, сопели и все переговаривались недовольно и устало, будто от этого кому-то становилось легче. Слегка подмороженный историк тоже старался на месте не стоять, то и дело он, словно галопирующий пони, лениво приподнимал то одну, то другую ногу вверх. Щеки его раскраснелись от мороза; несмотря на весенний месяц, на улице было удивительно свежо и прохладно, а от долгого стояния на одном месте, казалось, леденели все конечности. - Я так помру, - жаловался кто-то за спиной преподавателя. - Если ты помрешь, - доверительно вторили ему в ответ, - я тебя убью. Арсений не особо вслушивался в то, о чем говорят позади него, да и нужды в этом особой не было, пока не случилось нечто страное и отнюдь не приятное: - Так он женат? Любимая тема разговора как между преподавателями, так и между учениками - новая сплетня, которую в обязательном порядке нужно обсудить, полив грязью из кучи подробностей, большая половина которых - сущая ложь. Арсению до этого ровным счетом не было никакого дела, и скорее всего, он бы игнорировал тихий, но весьма понятный шепот за своими плечами, если бы не одна оговорка, стоившая ему тысячи потерянных нервных клеток. - Арсений Сергеевич женат? Да никогда не поверю! И он бы не поверил, если бы услышал нечто вроде, да только кольцо на его безымянном пальце да и жена, что только сегодня днем вломилась со своими чудо-обедами в его кабинет, были самым настоящим доказательством обратного. - Не хочешь - не верь, больно надо. - Да ладно тебе, расскажи, откуда слух пошел. И вправду, кто пустил про него этот слух? Не Шеминов ли часом, он единственный, кто видел их вместе, да только вот… Этому пройдохе наплевать на то, что творится в личной жизни его преподавателей, пока это как-нибудь боком не затронет его лично. Стас отпадал, оставалась лишь сама Алена. Мало ли, что она могла наплести, будучи вне поля зрения своего экс-мужа. Какой скандал. На пороге школы показался преподаватель физической культуры без верхней одежды, как был, в синем спортивном блестящем костюме, он выскочил на улицу, а через сравнительно небольшой отрезок времени (вероятнее всего, они встали слишком далеко от порога школы) оказался около первого попавшегося учителя. Арсению ничего не стоило догадаться, о чем идет речь между преподавательским составом на той половине: скорее всего, обговаривались время и порядок, по которому они будут заходить обратно. А пока переговоры на той стороне шли, историк решился оглядеть своих ребят, что подозрительно притихли за его спиной. - Все живы? - скорее шутя, чем серьезно спросил он, оглядывая светлые макушки. Ответом ему были возмущенные стоны и крики а-ля "пару минут, и точно нет"; мужчина же, хмыкнув, покрепче закутался в шерсть своего пальто, холод вдруг одолел его, зато сонливость и усталость как рукой сняло, будто он выпил пару чашек крепкого кофе без грамма сахара. Совсем недалеко от него виднелась пестрая куртка Оксаны, подле нее топтался не кто иной, как Дима Позов, завернутый на манер куколки в два шарфа (и откуда только взял), шапку и с капюшоном поверх нее, а также при более тщательном рассмотрении рядышком обнаружилась Катя и Ира Кузнецова в своем пальто, изнутри подбитым светлым мехом. Шастуна в поле зрения, что странно, не оказалось; под ложечкой мгновение засосало, беспокойство почти одолело его, как вдруг: - Арсений Сергеевич, у вас руки совсем красные, хотите, я вам свои варежки дам? - А? Я… Да вы и сами замерзли, оставьте себе, Шастун, - несколько смущенный неожиданным предложением, произнес историк, не глядя на смешные белые варежки с бежевыми оленями посередине. - У меня есть перчатки. И, словно в доказательство своих слов, вынул из широкого кармана куртки темные перчатки с еле заметным рисунком. - Берите. - В таком случае спасибо. Когда Арсений возвращается домой, на улице уже темно, лишь редкие фонари освещают его путь этим вечером. Любимое место для парковки еще не занято, так что историк без труда пристраивает свое авто перед плохо выбеленным бордюром. Кожаный кейс, тяжелый от обилия бумаг и других канцелярских принадлежностей, необходимых в его работе, с сидения плавно перекочевывает прямиком в руки, тубус с черно-белым атласом и несколькими картами и схемами сражений занимает свое место на плече (все-таки приделать к нему лямку было самой лучшей идеей со времи покупки), а сам преподаватель оказывается на улице. Пару раз весело пикает его машина, вместе с этим загораются и затухают фары, и вот Арсений уже в паре шагов от своего подъезда, ключи от автомобиля возвращаются в нагрудный карман пальто. - Арсений! - Алена? Удивлению его нет предела, и, кажется, это же написано на его простом, но умном лице чуть ли не неоновыми заглавными буквами, потому что какого черта его жена делает здесь? Даже не так, какого черта его жена караулит его возле его дома, и что ей нужно в очередной раз. - Нам нужно поговорить начистоту, - признается она, голос его бывшей дрожит, словно последний лист на ветру, да и сама она выглядит менее решительно, чем вчера да и вообще чем когда-либо. Наверное, поэтому Арсений решает не отказывать ей, все же он человек и человек не без сердца, оставлять собственную жену, пусть и не любимую, пусть и почти бывшую, в такой холод да и в жутком состоянии одну - увы, он не настолько жесток, а надо бы, а стоило бы. - Ты вся дрожишь. Они стоят в лифте, в невероятно узком лифте размером два на два метра, так что их плечи невольно соприкасаются, да что там плечи, Арсений словно на себе чувствует холод чужих рук, влажное, поразительно горячее дыхание и мягкость темных, чуть вьющихся прядей на своем лице. Приходится пару раз вдохнуть, потому что кажется, что все здравое: рассудок, мысли и чувства - спешно покидают его, оставляя наедине с настоящим безумием. Это ведь хорошо, что Алена пришла сейчас, потому как рефлексия не самое любимое занятие, Арсений устал анализировать, устал додумывать за кого-то и устал молчать. В чем-то, пусть в такой сущей малости, но ему было просто необходимо внести какое-то подобие конкретики, потому что все происходящее в течении двух дней - сущее сумасшествие, и его нервы, увы, не железные. Сережи как раз нет дома (точнее, Сережа ночует у себя, что вполне логично, потому что они не живут вместе, пусть и проводят большую часть свободного времени бок о бок да и, бывает, останавливаются с ночевкой друг у друга), можно будет спокойно (обычно у них никогда не получалось решать вопросы "спокойно", но всякое бывает) сесть и все обсудить, ну или хотя бы попытаться. Свет в коридоре Арсений включает почти не глядя, кейс аккуратно ложится на близстоящий пуф, а тубус отправляется в угол, историк отрешенно думает, что разберет его чуть позже и обязательно прогладит карты; пальто Арсений вешает на плечики металлической вешалки и убирает в шкаф и только затем принимается помогать Алене, что, кое-как пристроив свою сумочку на кофейный столик, занялась высокими, подбитыми мехом изнутри сапогами на невысоком толстом каблуке. - Позволь мне, - просит ее Арсений, аккуратно снимая с чужих плеч пушистый, щекочущий щеки меховой полушубок. Затем Алена уходит ставить чайник, мужчина же лишь позволяет ей таким образом оттянуть время до их самого серьезного, возможно, решающего разговора. Разобравшись с чужой верхней одеждой, от которой непривычно пахнет сладкими духами вместо грубого, забивающего ноздри одеколона с нотками ели или еще какой дряни, Арсений возвращается к своему пальто, в кармане которого забыл ключи, но вместе с ключами историк нащупывает кое-что еще. Нечто мягкое и пушистое, что при детальном рассмотрении на свету оказывается парой варежек, белых, чуть колющихся из-за большого количества шерсти в составе, с бежевым оленем посередине, окруженным сотней или тысячей звезд из черных простых нитей. Как завороженный, он проводит большим пальцем по вышитому животному, а затем еще и еще раз. Это варежки Антона, неужели он забыл их ему вернуть? Или все же… А щеки предательски затопляет румянец. Или все же он нарочито забыл о них, чтобы вернуть чуть позже. Горячо, почему-то становится горячо, а ломота во всем теле, которую он упрямо старался игнорировать, усилилась настолько, что в какой-то момент у Арсения подогнулись колени. На пару секунд он приложился горящим лбом о холодное дерево шкафа, а затем коснулся руками лица и с силой потер, его пытаясь вернуть так не вовремя утраченный контроль над собственным телом. Боже, только подумайте, ему стало... не по себе от одной только жалкой мысли. - Арсений? - Уже иду. Варежки, как есть, возвращаются в карман пальто, а Арсений, чеканя шаг, направляется в сторону собственной кухни. На столе уже стоят две кружки чая, Арсению предстоит пить из сережиной (и когда только эта кружка успела стать его, казалось бы, только вчера Арсений и сам с удовольствием пил из нее кофе и чай), а заварочный чайник дымится подле, мисочка с печеньем находится на открытой полке, да только вот Арсению совершенно неохота тянуться за ней, да и чай в этой ситуации не более чем предлог, возможность оттянуть неизбежное - смешно и глупо. Садятся за стол в почти гробовом молчании, на протяжении пары минут она и он молчат, просто пьют или пытаются пить настоящий, еле подкрашенный кипяток из кружек и усиленно делают вид, что так и надо. В их отношениях это было всегда. - Мне нужен развод. Сия новость неожиданностью быть не может, неожиданность тут, скорее, странная отсрочка: к чему Алене так долго морозить его с оглашением своего желания? - Нет, - а чай и вправду вышел препротивный. Арсений лениво отставляет кружку, - я не дам тебе развод. Наверное, это кажется дикостью, вы скажете, мол, Арсений, пора прекращать цепляться за старое, нужно идти вперед и пытаться строить свою жизнь уже в будущем. Юрист же вам скажет, что при разводе вся движимая и недвижимая собственность, купленная в браке, делится поровну в независимости от того, кто купил машину или кофеварку, чей был бизнес и кто вкладывал в него деньги. Арсений успел обзавестись неплохой квартирой (куплена в кредит и все же своя) и машиной (тогда они с Аленой только расходились). - Я собираюсь выйти замуж повторно, - вдруг признается она, и Арсений на удивление не чувствует ничего. - Мне мешает жить наш с тобой роман. - В таком случае тебе придется отказаться от половины имущества в мою пользу. Алена выглядит до ужаса оскорбленной. - Ты не платишь алименты, не видишься с дочерью, хоть раз в жизни ты мог бы не быть… - Я бесплоден! Кажется, он и не заметил, не заметил собственную занесенную руку, в кулаке которой зажата чайная ложка, кажется, он и сам не заметил, как грохнул эту самую ложку о стол, и звон, он точно не слышал звон, с которым она отскочила в сторону, зато видел сурово поджатые губы бывшей жены, ее взгляд и побелевшее от напряжения лицо. Тишину прорезает спасительный звонок в дверь. Арсений почти тут же подрывается с нагретого места, он, не глядя на замеревшую на месте жену, выходит куда-то в коридор, попутно ругая себя на чем свет стоит за неожиданную вспышку злости, за то, что сорвался и за крик, но больше всего за то, что напугал рядом сидящую Алену. Ключом в замочную скважину удается попасть далеко не сразу: первую пару секунд историк просто елозит металлическим концом зазубренного ключа по пластине, царапая ее, и только затем, когда по квартире проносится новая, более настойчивая трель, наконец-таки справляется с замком. На пороге стоит не кто иной, как Сережа Матвиенко; первая мысль, которая приходит в обычно умную и светлую голову Арсения Сергеевича, - это попросту захлопнуть дверь, сделав вид, что никто не приходил и не звонил; вторая более разумная, но все еще далекая от идеала - попробовать увести Сережу под каким-либо предлогом; третья, а третья, если быть честным, не успевает посетить его, потому что Сережа - раскрасневшийся, взъерошенный, словно воробей, уютный и такой родной - проходит в квартиру, неловко обогнув друга по косой. - Я проезжал через центр, - говорит Матвиенко, меж тем пристраивая свой бумажный, неприятно шелестящий от каждого движения пакет в углу, - зашел в твою любимую кондитерскую, купил булочек, - а затем, не глядя в сторону друга, расправляется со шнуровкой спортивных ботинок. - Не знаю зачем, не поверишь, но это типа как в фильме, - и смеется весело и легко, - словно чуйка сработала, я понял, что тебе нужен. Так что ты там натворил, Арс? И именно этот момент (что ж, у его жены всегда была страсть к мелодраматизму) избирает Алена, чтобы показаться на пороге кухни с чашкой чая в руках, без пиджака (и когда только снять успела), с приятной улыбкой на губах. - Сережа, это не то, как выглядит, - плохо слушающимися губами произносит преподаватель, зачем-то придерживая пыхтящего от клокочущей злости и ненависти товарища. - Давно не виделись, - говорит Сережа, сбрасывая чужую горячую руку. - Арсений, булки как свои, так и покупные - на кухню. Через пару минут, через пару тягостных и долгих минут, показавшихся преподавателю чуть ли ни целой вечностью, они все-таки сели за стол; Арсений молча вымыл сережину кружку и так же молча и даже как-то виновато отдал ее ему, чтобы затем направиться прямиком к ящику, но уже за своей. Ситуация медленно, но верно выходила из под контроля. - Я требую, чтобы Сережа ушел. - Нет, - единогласное и категоричное. - Это семейное дело! - Поэтому Сережа и останется! И снова молчание, тягостное и неловкое, колючее и неудобное, и, если бы не Сережа, преспокойно попивающий себе чай с печеньем, которое, если быть честным, Арсений собирался выкинуть (зачерствело), ему бы, наверное, стало совсем тошно. - Это мои условия, - говорит наконец Арсений, решая поставить точку в их разговоре - одну из многих точек. - Если ты принимаешь их, я даю тебе развод, каждый останется при своем. Подумай, Алена, и на этот раз подумай хорошо. Это кажется логичным завершением, потому что более обсуждать этот вопрос просто не имеет смысла, они могут лишь дальше жевать одно и то же, повторять из раза в раз другими словами, но суть от этого не поменяется, именно поэтому Арсений решает, что им пора расходиться. Дело тут даже не в притихшем Матвиенко, на которого было немного непривычно смотреть, дело даже не в том, что историк безумно устал как физически, так и эмоционально. Напоследок, пока Сережа чавкает у него за спиной и крошит на пол вместо того, чтобы остаться сидеть за столом, Алена целует его в щеки, правда потом неловко улыбается и принимается отирать розоватый след, оставленный на скуле помадой. Кажется, впервые за действительно долгое время они расстаются как и полагает: без шумихи и беготни, как друзья. Алена обещает ему позвонить, как только доедет до гостиницы, и только тогда Арс отпускает ее. - Давно она вокруг тебя круги наматывает? - как бы между прочим интересуется Сережа, облизывая указательный и средний пальцы. Шел бы уже за стол. - Пару дней. Им обоим бы тоже стоило поговорить, но и это выходит относительно нескоро: то Сережа настаивает на том, чтобы Арсений попробовал булочки, специально купленные для него, между прочим; то они пьют чай, и Арсений увлеченно (ему действительно интересно) слушает о новой работе друга: "тут я точно задержусь надолго"; потом плавно перемещаются в гостиную, Сережа снова ерзает, переодически беря в руки новенькую, даже не открытую пачку сигарет, крутит их и кладет назад, Арсений же лежит на его коленях и думает, сосредоточенно и долго, о том, где им найти хорошего юриста и как не сделать так, чтобы факт расторжения их брака не стал новой сенсацией в школе. - Как думаешь, она согласится? - Я бы согласился. - А что насчет нас? Сможем ли мы с ней остаться хорошими знакомыми? - Это же Алена, тут невозможно угадать. И снова молчат; Арсений отрешенно перебирает белесые пуговицы на чужой рубашке и думает, Сережа же смотрит то на него, то куда-то в сторону. - Почему мне сразу не сказал? - О чем? - Арс, - звучит вполне себе угрожающе, - ты обещал, помнишь? - Помню. Чужой тяжелый вздох выходит слишком громким в нависшей над ними тишине; Арсений почти сразу же приподнимается чуть вверх, пристальный взгляд его вцепляется в чужое напряженное лицо, на котором сейчас весело бликует свет от настольной лампы. - Что такое? - Мне кажется, я оставил ключи на работе, - улыбка, казалось бы, не совсем уместная, словно редкий цветок, расцветает на его, Арсения, лице. - Останусь у тебя? - историк лишь кивает ему. - Найдется футболка? - Иногда мне кажется, что все мои футболки были куплены исключительно для того, чтобы их носил ты. - Так ты поэтому их на размер больше берешь? - Боюсь, как бы с твоих булочек не располнел. - Да что ты. - Ага. Однажды один человек сказал ему, что нельзя жить лишь прошлым, что рано или поздно оно уничтожит тебя, но ведь без прошлого невозможно и будущее с настоящим. Наверное, иногда даже полезно вспоминать. Если только очень "иногда".
