Nightfall

Я — сенч. Ты знаешь, что это значит? Я — сила, быстрота и ловкость, слившиеся воедино. Мое тело послушно и гибко, как тростник в ауридонских заводях; и все богатство альтмерских аристократов блекнет перед золотистым сиянием густой шерсти. Видишь, мои лапы кажутся мягкими, а шаги так непринужденно-легки? Но вдруг, не прошло и секунды, — а спина уже изогнута дугой, и грозно сверкают готовые к бою жуткие когти. Многие испробовали их остроту, у многих они отняли жизнь, и у стольких же еще отнимут в будущем; я буду ждать их, своих беззащитных и неосторожных жертв, хоронясь среди душистых трав, сливаясь с тенями деревьев. Ты не увидишь меня, глупый путник; тебе слишком жарко, ты устал и мечтаешь об отдыхе, — а я никогда не устаю. Я дождусь, пока ты совсем потеряешь бдительность, пока не остановишься прилечь и вздремнуть у прохладных ручьев, — и тогда нападу бесшумным прыжком, и еще долго буду точить свои когти о твое тело, наслаждаясь вкусом свежей плоти. Ведь я — охотник. Я жесток и проворен; тебе не ускользнуть от меня, если ты был избран на роль добычи. Ждать и выслеживать, тихо идти, скрываясь от чужих глаз, — это вся моя жизнь; я здесь, чтобы убивать. Но, когда голод утолен, и окончен кровавый пир, я уйду, оставив объедки падальщикам; пусть обгладывают кости. Я отправлюсь на побережье, туда, где водоросли томно сохнут на горячем песке, изгнанные из морских глубин. Крабы, пощелкивая клешнями, разбегутся прочь; пусть бегут, я сыт и спокоен, мне не до них. Меня ждет манящая водная гладь, такая теплая и волнующая. Что-то шепчет прибой, перебирая песчинки и силясь дотянуться до моих следов; я пройду мимо накатывающих волн, слушая этот шепот, и соленые воды смоют сегодняшнюю кровь с моих царственных лап. Когда красный шар солнца целует морскую даль, песок начинает остывать. Мне не нравится этот холод; дневной сон уходит прочь, и я углубляюсь в заросли, оставляя ночную громаду моря петь в одиночку — только легкий бриз вторит ее тяжелому дыханию. Я бегу, отталкиваясь от упругой земли, и пьянящая мощь наполняет каждую мышцу: я молод и неудержим, и нет надо мной хозяина. Никому не удержать дикого сенча, не устоять перед его могуществом и опасной красотой. Слышу, как захлебывается ветер, ударяя по прижатым ушам; только он один может соревноваться со мной в скорости. Но и ему суждено проиграть — я вырываюсь вперед, под острый звездный свет, и продолжаю свою гонку; нет, полет — истинно, я словно лечу, и мимо в бешеном круговороте проносятся деревья, хлестко ударяя ветвями. Вижу огни альтмерских поселений, и обострившимся слухом хищника улавливаю дальний отзвук тонких голосов. О, люди и меры, как же вы слабы предо мной! Ничтожны, связаны по рукам и ногам своими принципами и законами, в то время как я — одинок и свободен, и лишь ветер сопровождает меня в странствиях и охоте! Ветер-брат, и больше никто мне не нужен. Я дышу свободой — она пахнет морем и холодными звездами, что светят со дна реки. Нет мне места среди других, чужды умиротворение и покой; я всегда буду спешить вслед за луной и нести горе тем, кто попадет во власть моих клыков! Вечно... Я — дикий сенч. Почему-то споткнулись и спутались четкие прежде прыжки; земля приблизилась и с силой ударила в грудь. Я падаю, глотая пыль, резкой болью пронзает левый бок. Звезды сошли с неба — ярким светом жжет глаза; а вниз, к животу, струится горячая влага, пачкая алым драгоценный мех. Мне не подняться — немеют лапы, и я изгибаюсь в ярости. Рыча, запрокидываю голову, пытаясь разглядеть того, кто напал, прервав мой полуночный бег, — но вижу лишь тьму, сомкнувшуюся надо мной. Я — сенч…

***

— Ну, хорош сегодня улов, Артан? — Не жалуюсь, — весело отозвалась стройная босмерка, снимая лук со спины. — Сенча подстрелила. — Сенча? Никак с плантации? — Да брось ты свои шутки. Дикого! Видал бы ты его — вот это зверь! Красавец, и как силен — несся через заросли, огромный, что твой великан, а шкура — просто загляденье. — И тебе удалось такого одолеть? — Молодой он был, — равнодушно пояснила Артан, вытирая заляпанную пивную кружку рукавом. — И глупый. Силу в себе почуял; а когда кипит свежая кровь, есть ли место осторожности? Не таился он, по юной дурости, — вот и нарвался на стрелу. Небось, даже и не понял, что умирает. Бился очень — шкуру перед продажей чистить придется…