Nightfall

Зал полон — люди и меры ждут, переговариваясь между собой. Ждут вопросов — но Распорядитель пока только попросил их назвать имена и немного рассказать о себе. Каждого из них привели сюда собственные, личные причины; а некоторые из них и вовсе не знают, зачем они здесь… Она проскальзывает внутрь вместе с ночными тенями — быстро, легко и бесшумно. Молча усаживается в самом дальнем углу, не сняв свой грязный дорожный плащ; бархатный капюшон скрывает лицо, и виден лишь подбородок — острый и узкий. Очертания фигуры теряются в широких складках грубой ткани, но эта женщина явно высокая и широкоплечая; она неспешно откидывается на спинку кресла, переплетая пальцы в черных кожаных перчатках. Выждав несколько минут, она наконец говорит — и голос ее, хриплый и грубый, совсем не услаждает слух присутствующих. — Я — Искра. Когда-то я звалась иначе, но сейчас это мое имя и прозвище; тех, кто знаком со мной близко, оно вполне устраивает, а друзей у меня нет. Вы спрашиваете, почему — Искра?.. Не знаю; возможно, раньше имя имело смысл — но теперь, если по-честному, мне впору называть себя Золой. Впрочем, это не столь важно; я уже представилась, а значит, время слушать других… а я очень люблю слушать. Ей кивают в ответ; Распорядитель благосклонно улыбается, отвечая на приветствие. Она — одна из последних, все гости уже представлены; и через некоторое время звучит вопрос — первый из семи. Рассказать о самом стыдном из того, что довелось пережить ее юной душе; о том, что заставляет краснеть и нервно пожимать плечами даже спустя столько лет, прошедших с тех пор, как она была ребенком. — Случай… из детства, — задумчиво произносит она, потирая ладони. — Не сказать, что я его хорошо помню, детство-то. Есть — смутные тени-воспоминания, такие же темные и бессмысленные, как и я сама. Разочарование и ворох несбывшихся мечтаний — горькое наследие; я рада, что человек способен забывать, и я предпочитаю не ворошить прошлое… … хотя, пожалуй, и могу рассказать кое-что. Я родилась и выросла в Скайриме, на ферме под славным городом Виндхельмом — вернее, «славным» его гордо величал отец — человек, стремившийся к ревностному служению родине и искренне преклоняющийся перед королевой Мабьярн. Покуда он был жив, наша небольшая семья еще как-то справлялась с хозяйством — но после… после наступили вечные холода. Нам не хватало еды, не хватало дров для растопки — зимы, казалось, стали еще жестче, и я всем сердцем возненавидела эти суровые земли. Мать заставляла меня попрошайничать — вместе с множеством других оборванцев я часами стояла на оледеневших улицах, и это воспоминание… оно не уходит; оно по-прежнему существует в глубинах моей памяти. И сейчас я вижу перед глазами ее лицо — и как будто переживаю все заново. Мне восемь; мороз, дымное серое утро, руки сводит от холода — но я упрямо тянусь к прохожим раскрытой ладонью, смаргивая слезы. Она еще совсем юна, но одета великолепно — в пушистые меха и бархат; у нее золотые браслеты на тонких запястьях. Она смотрит на меня, и в глазах ее — сострадание, жалость и… презрение? Мы встречаемся взглядами, и мне мерзко от чувств, что я вызываю в ней, мерзко и стыдно. Она протягивает мне несколько монет, но я прячу крепко сжатые кулаки за спину; она удивлена, но в тот же миг так же богато одетый мужчина грубо одергивает ее, уводя прочь… а я остаюсь, изумленно думая о синюшных пятнах на бледной руке, под задравшимся рукавом. Я хотела бы никогда больше не вспоминать этот день… но это, похоже, невозможно. Один вопрос позади, но она, кажется, не успевает передохнуть и собраться с мыслями, как звучит следующий. Эмоциональны ли вы? — спрашивают ее, но на это она твердо знает, что ответить. — Я давно уже не эмоциональна — совершенно и абсолютно, как хотелось бы считать. Холодность и бесстрастность — мое единственное спасение с тех пор, как я ступила на свой путь… темный путь. Иначе я просто не выдержала, не смогла бы выполнить то, что должно. Как благородно прозвучало это — должно, словно я горжусь тем, что мои руки уже не по локоть, а по самые плечи в чужой крови, что я оставила за спиной столько невинно убитых… но я не горжусь. Нет. Но и стыда не испытываю. Сейчас я ничего не ощущаю — словно мои чувства сломались когда-то; потому и больше не имею права зваться Искрой — разве это имя под стать той, кто не только не горит, но и даже не живет?.. Ибо я мертва — истинно мертва. Пусть мое тело здорово и молодо, но я — с неживой душой. Был у меня проблеск эмоций — не так давно. Но то была не ярость, не светлая радость за друга, не тепло удовлетворения и даже не победное ликование — хотя и нечто к нему близкое. Я была на сложном… гм, деле; и мне пришлось задействовать все свое мастерство, чтобы остаться незамеченной, дождаться подходящего момента, подкрасться к клиенту… Не люблю эти тяжелые минуты — один-единственный неосторожный шаг может обернуться провалом; но иногда то, что следует за ними, стоит моих мучений. Когда идеально-быстрый росчерк серебристого лезвия обрывает чью-то жизнь, в груди поднимается безумная волна чего-то неопределенного — но ликования ли? Облегчения? Экстаза? Или же — осознания своей власти на другим, полной, божественной власти?.. Временами кажется, что я существую только ради этих коротких мгновений. Разозлить меня вряд ли возможно — я практически никогда не вступаю в открытый бой и очень редко общаюсь с людьми вне Убежища… но, признаюсь, бывает так, что меня раздражает застрявшее в зубах мясо. Или же мне уже чудится, что оно раздражает — этакая остаточная реакция, как фантомная боль после потери конечности… Она умолкает, поправляя капюшон. Очередной вопрос-ситуация — представить, что она приходит в себя связанной жертвой незнакомца, решившего разобраться с ней за какие-то провинности — тоже не ставит ее в тупик: она сразу понимает, о чем говорить. — У меня, к несчастью или нет, уже был такой опыт, даже представлять не нужно. Я тогда еще была зеленым новичком в Братстве… но талантливым и успешным новичком, и это нравилось, скажем, далеко не всем. Были те, кто считал меня дерзкой выскочкой, и одной из них я особенно не нравилась — в какой-то степени еще и от того, что на меня заглядывался адепт, которого она сама долго и старательно заманивала в свои сети. Она подсыпала мне дурманного зелья в кружку эля, немного переборщила, правда, — я очнулась уже в луже собственной блевотины; и гадать долго не пришлось — ее резковатый голос и самодовольный тон я опознала легко и быстро. Убивать меня эта сука не собиралась, упаси Ситис, мы же сестры, — просто хотела, по ее словам, «поставить на место» и «немного проучить, чтоб не задавалась». Ее «урок» заключался в том, что она ходила вокруг меня и смеялась, глядя, как я задыхаюсь и дергаюсь, стараясь освободиться. Это ненормально, считаете? А она и не была нормальной; да и вообще, мало кого из нашей дружной компании можно назвать таковым. Ошибка ее была в том, что она немного переоценила надежность старой веревки, которой связала мои запястья; а еще в том, что не додумалась хорошенько обыскать меня. Маленькое лезвие в рукаве — почти все его носят. Но она либо забыла о нем, либо была слишком поглощена весельем происходящего, и я освободилась… … ну а то, что последовало за этим, лучше сейчас не оглашать вслух — это довольно неприятно для большинства. Скажу только, что она хорошенько наглоталась блевотины — и своей, и моей. Я была раздражена — даже чересчур раздражена, ведь то была еще только заря моей темной карьеры, и я еще не превратилась в бесстрастного убийцу, и в жилах кипела горячая кровь. Я выдержала эту проверку на прочность; выдержала и еще несколько, прежде чем остальные перестали смотреть на меня, как на ничтожество. За свое место в Братстве я заплатила сполна. Поговорим о доме, — сообщает Распорядитель, и голос его, как всегда, невозмутимо-бесстрастен, — есть ли у вас место, которое вы можете назвать таковым, будь оно в мечтах или в реальности? Слова неожиданно причиняют острую боль — словно шевельнулась в сердце колючая льдинка, и Искра опускает голову. — Мой родной дом был слишком холоден и пуст, чтобы стать по-настоящему родным. Я уже говорила, что не помню практически ничего, кроме вечного озноба да голодной боли в животе. Потом, когда мы потеряли ферму, я ушла из семьи и перебивалась в разных местах — в тавернах и дешевых гостиницах, неделями жила у знакомых, подрабатывая, где придется… Так было, пока не началась война; мне в какой-то степени повезло, и она застала меня не в Виндхельме. Смутное было время — я не хотела сражаться или как-то трудиться во имя победы, не испытывала ни малейшего благородного порыва встать в строй и защищать родину — хотя бы потому, что не ощущала я родства с этой землей. Отец презирал бы меня за слабость; впрочем, его здесь нет. И тогда я была бездомной — более того, я и не думала, что мне нужен постоянный теплый кров, меня вполне устраивала скитальческая жизнь, у которой в военное время есть свои преимущества — нет дома, почти нет вещей, и абсолютно нечего терять… и некого; следы моей матери и старшей сестры окончательно потерялись после осады города. Затем снова — то, что я старательно стирала из памяти… лишение души, Хладная Гавань… слишком страшно. Мне казалось, что я уже никогда не избавлюсь от глыбы колючего льда внутри — но Анвил почти исцелил меня за то короткое время, что я провела тут. Мой дом — Убежище, иного мне не нужно; все стены кажутся чересчур тонкими и ненадежными, а здесь — безопасно. Здесь — мое место, я — не бесполезна. Пусть уже и не та юная Искорка на виндхельмских снегах, и даже не бойкая Искра, бегущая от неприятностей и вечно ищущая приключений… но все же. Год тянется, как десять, и я иду в тенях — давно и недавно; и я всегда вернусь в Убежище — если мне суждено вернуться. Она сидит, радуясь, что тяжелая часть разговора позади — но следующий вопрос вновь возвращает ощущение каменно-свинцового давления, такого, от которого закладывает уши. Хотела бы она изменить какой-нибудь факт ее биографии? Женщина в черном плаще долго молчит, с хрустом разминая пальцы. Наконец выдыхает — ровно, спокойно, — и неспешно откидывает бархатистый капюшон. Ее лицо некрасиво — грубые черты, широковатый нос, который явно не раз ломали, морщины на лбу и в уголках резко очерченных бледно-тонких губ; но больше всего ее портят шрамы — глубокие, тянущиеся от виска к щеке. Грязно-каштановые волосы пострижены неровно — словно их неохотно кромсали тупыми ножницами; в одном месте пряди длиннее, в другом — короче, и смешно топорщились по бокам. Она носила простые серьги — блестящие черные камушки в мочке левого уха; правое у нее отсутствовало. Искра неожиданно усмехается, щуря странные болотно-зеленоватые глаза, и эта издевательская усмешка уродливо искривляет губы. — Изменить… вы еще спрашиваете? О, как бы я хотела вернуться в прошлое — взять и начать все с чистого листа. Потому, что мне недостаточно изменения одного жалкого события — я бы хотела поменять всю свою жизнь, поменять саму себя, прожив эти годы заново. Ведь все проблемы — от меня, из моей мерзкой натуры; следовательно, мне нужно переделывать душу, на что я сейчас неспособна… по той причине, что у меня ее нет. Кто знает, как бы все повернулось, если бы время изменило свой ход, если бы я снова оказалась в детстве? Что, если бы мой отец остался жив — какой жребий бы выпал нашей семье в таком случае? Быть может, я бы сейчас не сидела здесь, не оказалась бы в Братстве, а мирно жила на все той же ферме под Виндхельмом; или уже была бы замужем и растила детей, коротая тихие вечера у камина. Или же стала бы воительницей и отдала кровь и жизнь — за Пакт; и у меня была бы моя душа, благородная человеческая душа… … но к чему мечты; это все — пустое. Прошлого не вернуть… скорее всего. Распорядитель окидывает взглядом собравшихся — и неожиданно просит их описать свою внешность. Искра удивленно смотрит на него — неужели эти темы подобраны специально для того, чтобы причинить ей как можно больше боли, чтобы полностью разбить тонкую оболочку, под которой она бережно укрыла все свои комплексы, проблемы и волнения? — Не люблю описывать себя — разве вы не можете видеть все своими глазами? Я открыла свое лицо — не думаю, что это зрелище доставило вам удовольствие… но пусть. Рожей не вышла, что теперь сделать; ведь есть люди красивые, а есть подобные мне — такие, на которых даже самые изысканные наряды и дорогие украшения выглядят поношенным тряпьем. Я всегда была нескладной, угловатой, резкой — поглядите на эти несуразно широкие плечи, на эти толстые запястья, на уродливый нос — его как будто прилепили наобум, не задумываясь, подходит он моему узкому лицу или нет. Взгляните в эти глаза цвета грязной тины — они похожи на старое болото, в них никому бы не захотелось утонуть… А как вам мои шрамы? Часть из них оставил один особо дружелюбный каджит, с которым мы сцепились в таверне после пары кружек эля. Он же и мне нос второй раз сломал — впервые я его ломала еще в Виндхельме, на тамошних скользких каменных ступенях. Пара других шрамов, побольше — это вервольф чуть зацепил когтями; не успей я увернуться, осталась бы не только одноухая, но и одноглазая. После той стычки со зверем мне долго отлеживаться пришлось… но я выбралась; в этом мое самое большое достоинство — живучая я, хотя мне совсем не хочется жить. Что до голоса — голос мой удивительно омерзителен; я говорю, как железо царапаю. Петь, соответственно, не умею и не могу. Как и играть, впрочем; нет во мне музыкальных талантов. Мать, бывало, говорила о том, что вот вырасту я и сразу так похорошею, что все парни табунами за мной бегать будут и замуж звать; что и голос тут же станет сладко-мелодичным, и жесткие волосы начнут виться мягкими блестящими кольцами. Я смеялась тогда — смеюсь и сейчас. А смех мой изрядно противен, как слышите. Искра говорит решительно, раздраженно, словно насмехаясь над своими недостатками, — но на языке ощущается лишь бесконечная горечь. Все вокруг так красивы, так идеально-безупречны по сравнению с ней — с уродливым Бездушным, застрявшим между жизнью и смертью… И последний, седьмой вопрос добивает ее точным ударом в самое сердце — напомнив ей о том, по чьей вине она сейчас — Vestige, никчемный отпечаток той личности, кем она была раньше, «пустой сосуд»… который, увы, уже не наполнить; напомнив ей о противоречиях, раздирающих мир… и Искра, озлобленная, говорит отрывисто и жестко. — Сложно оставаться в стороне от политических конфликтов, когда идет война, — но я пытаюсь. Пытаюсь не обращать внимания на то, что происходит в Сиродиле, на вести о сожженных городах и захваченных фортах… и к Пакту я отношусь не лучше и не хуже, чем к другим альянсам. Я никогда не подниму оружия во имя его, и ладно; меня не волнуют разборки трех капризных монархов. Зато сильно волнует Слияние планов. Я — человек без души, испорченное, сломаное создание этой отвратительной борьбы, одна из тысяч несчастных… и я ненавижу того, кто сотворил со мной такое. Я ненавижу Маннимарко — не знаю, можно ли считать это религиозным убеждением, но этот некромант метит в боги; я ненавижу весь его отвратительный культ, и да, это приводит к конфликтам. Здесь, на Золотом Берегу, тихо — тут нет Темных якорей и нет культистов, однако в остальном мире все совсем не так. И, отправляясь на задание, к примеру, в Даггерфолл, я понимаю, что если мне встретится Червь — он умрет на месте. Меня никогда нельзя было назвать религиозной — даже несмотря на то, что моя мать могла часами простаивать перед алтарем Мары, и с детства старалась привить мне то же благоговение перед божествами. Но в Братстве я узнала о Ситисе — и сейчас можно сказать, что Пустота истинно занимает мое душу… вернее, то место, где она должна была быть. Женщина умолкает, скривив губы в печальной усмешке. А потом поднимает голову и улыбается шире. — Надеюсь, мои ответы удовлетворили вас, господа. Сколько их позади? Слишком много, чересчур много… но, пусть я и не привыкла к таким беседам, они мне очень помогли. Помогли разобраться в самой себе, возможно, даже где-то позволили облегчить… ну, что там у меня вместо души. Обычно я ухожу, не прощаясь, — но мне даже не хочется уходить. Спасибо за то, что выслушали. Их пути разойдутся — они навсегда покинут холодный каменный зал, в котором оставили часть себя. Искра, вернувшись в Убежище, долго будет размышлять — неужели это все было реальностью? Неужели еще недавно она сжималась в кресле, слушая свой голос, многократно усиленный эхом, отвечая на вопросы Распорядителя? Было или не было — она постепенно забудет; но получилось ли у нее познать свою сущность — станет понятно в будущем.