Nightfall

Иногда нужно бежать со всех ног — стремительно, не оборачиваясь и не опуская глаз. Бежать, когда сухой вереск горит янтарным закатным огнем, когда на болотистые пустоши наползает сыро-промозглая темнота. Нужно бежать к краю неба, туда, где осенние облака укутывают холмы, где дальняя кромка желтеющего леса исчезает за линией горизонта. Нужно — и хочется — бежать, даже зная, что бег не сдвинет тебя с места. И юная Искра бежит. За спиной у нее крепкий самодельный лук, а длинные волосы трепетно перебирает легкий ветер. Легкий — но порывисто-терпкий; он пахнет свободной охотой. Вон мелькает за старым деревом лисий хвост; Искра сдерживает рвущиеся вперед ноги, ступает неслышным сумраком и стреляет метко. И в руках ее молоденький кролик, а оставшаяся без добычи лисица исчезает в вереске, растворяется в жгучем янтаре. У нагретой солнцем мшистой скалы разведен маленький костер — и на нем жарится аппетитно-хрустящее мясо, пронизанное нитями дыма. Желтые листья утонут в болотистой глубине, но вереск сухой и жесткий, и Искра прижимается спиной к камню, запахнувшись в плащ и подобрав ноги. Она глядит в закат и думает, что за будущую ночь не только сохранит в кармане десяток монет, которые отдала бы за ночлег в таверне. Она надышится этим днем — возможно, последним теплым днем здесь. Конечно, не останется на зиму — она уйдет, стоит тонкому утреннему льду однажды затянуть вересковые омуты. Уйдет — куда? На Ауридон или в Хаммерфелл? Быть может, в Сиродил? Ей все дороги подвластны сейчас. Искра уснет, подняв лицо к небу, к милостиво-чистым звездам, обратившись душой к перепутью — прекрасно-символичному, ибо все пути для нее желанны и неизведанны… … и проснется в пламени. Кажется, само солнце опустилось вниз, опаляя вереск своим дыханием. Как продолжение заката — накатывающий пожар, и чернеющий дым заменил облака. Отчего горят болотные травы — был ли то чужой незатушенный костер или искра, соскользнувшая с умелой руки? Эта искра — ее соперница и убийца; но она знает, как и куда бежать. Вот только ветер усилился и подгоняет огонь, а ноги вязнут в мутной воде, попадая в затянутые предательской ряской окошки болот; бежать трудно, и уже нет времени выбирать дорогу — три слились в одну, и ведет она в Гавань. Где-то далеко, за многими страницами прожитых лет, угасшая Искра проснется на спине, глядя в потолок и сжимая край одеяла.

***

Она ненавидела свои сны. Они все были о Гавани — прямо или косвенно; и, даже начинаясь беспечно и счастливо, неизменно завершались беспросветным кошмаром. И проснуться было отчего-то так трудно — они словно затягивали ее в свою трясину, опутывали и держали, заставляя раз за разом пересматривать все заново. Голод. Потерянная свобода. Смерть, своя и чужая. Не-жизнь… только ее. Переговоры, которые должны были вскоре состояться, поворачивали ее на узкий путь. Очень узкий — по нему она сможет пройти лишь туда и обратно. И не только она, ведь с ней пойдут другие. Храбрые, безмерно храбрые люди; даже не увидев их, она уже знала это. Ей пришлось перейти три дороги — время ступить на последнюю. Была среди трех та, где судьей была она; и это было сложно. Была та, где ее судили; и это было больно. И была та, на которой ее загнали в угол, и она перестала ждать суждений… и осуждений. Искра поняла теперь, что тот вересковый пожар закончился только сейчас.