Nightfall

В Хладной Гавани можно верить только в себя. Аэдра бессильны — Искра чувствует, как тускнеет светлое серебро амулета на шее. Как тускнеет надежда в душе, зарастая колючим кустарником отчаяния. Листья его отдают горечью — вынесенной из детства, привычной горечью неразделенных взглядов; маленький алтарь Мары в темном углу покрыт кровавой коркой, и это — кровь ее матери. Это — мозоли на ладонях, это — голод и оледенелые виндхельмские улицы; это — ее наивные детские слезы. Искра не верит в божеств — она сделает так, чтобы божества поверили в нее. Не сделает — она спрячется, она закроет лицо руками и будет кричать, кричать, кричать, будет дрожать и молить о пощаде, лишь бы не возвращаться в Гавань снова, лишь бы не дышать этий пылью и тленом, лишь бы не выдергивать эти шипы из отсутствующей души заново… Портал. Искра смотрит вперед так же твердо, как и ее соратница; но, в отличие от Лирис, внутри нее твердости нет. Она помнит черное отчаяние Титанорожденной в тот день, когда пришлось убеждать ее уйти прочь из высасывающей силы тюрьмы, помнит ее запавшие глаза и бессильно-безразличный голос — помнит, потому что это ей так знакомо. Но Лирис смогла переступить через слабость, отпустить призраков прошлого; и Искра думает — отчего же ее клинок не дарит ей той же уверенности? Отчего Титанорожденная, сжав в ладонях рукоять топора, светлеет лицом и улыбается — назло мрачно-нависшему небу Гавани, а ее меч кажется всего лишь полоской бесполезно-серебристого металла? Она молчит, оставаясь внешне неизменно-хладнокровной — но не может освободиться от чувства… недостойности. «Здесь мог бы быть кто-то другой — сильнее меня, лучше меня, а я бы осталась в Убежище, я бы осталась там, где мне самое место…»

***

— Лирис, — неожиданно для самой себя спросила Искра, когда они вместе чистили оружие после возвращения из Гавани. — Ты во что-нибудь веришь? Титанорожденная бережно полировала широкое лезвие топора отрезком ткани — и усмехнулась ей в ответ. — Конечно. Видишь его? — она скользнула ладонью по топорищу. — В него я верю больше всего. Верю и в свои руки — иначе как он сможет показать свое мастерство? — А во что-то еще, кроме себя? — Искра повела плечом, усмехнувшись. — Божества… даэдра? — Это вторично. Я не могу во всем положиться на них — хотя бы потому, что моя сила мне ближе, я ее чувствую; и, к тому же, далеко не всегда есть время читать молитвы. Я верю, что души тех, кем я дорожила, и тех, кто дорожил мной, всегда будут рядом, и их незримая поддержка никогда не оставит меня. Я верю в Скайрим — мы обе там выросли, так? — в особенную мощь этой земли, верю и люблю его всем сердцем. Этого мне достаточно. Искра немного помолчала, разглядывая свои наручи, покрытые бурыми пятнами. Лирис рывком отставила топор в сторону, отряхнула ладони. — Нам всем выпала нелегкая доля, — мягко сказала она, сжав ее плечо. — Не каждый сумеет пережить то, что суждено нам, и остаться прежним. Если ты ищешь источник сил — ищи. Если найдешь — береги его; всегда помни, что своих собственных может не хватить. «А что, если их не было изначально?»

***

Алтарь Мары все так же покрыт кровью, в амулет на шее мертвенно-холоден — Искра прячет его в карман на поясе. Коридоры Санкр Тора — не пепельно-ледяные пустоши царства Лорда Порабощения, но тут ей еще страшнее. Страшно от того, что они могут упустить все. Упустить Амулет — не тот, что бесполезно спрятан у нее, а тот, что поможет им победить, положить конец безумию, затопившему Тамриэль. Страшно от того, что впереди ждет месть, но она не может быть уверенной, что ее рука не дрогнет. Искра думает о Ситисе — о той Пустоте, которую она считала истинно-близкой. Но его темного дыхания давно уже не чувствуется в ее деяниях — имеет ли она право взывать к нему? … нуждается ли она в воззваниях? «Да…» «Ложь» Она говорит: я — свое единственное божество. И не верит в это. Она говорит: я — должна верить. Иначе как в меня будут верить другие? Теперь это — не ее личное желание, высказанное вслух. Теперь это — долг.