Запах дома

Бывает в жизни такой момент, когда просыпаешься утром за несколько минут до будильника, сверлишь взглядом потолок, перематываешь перед внутренним взором все более-менее значимые события последнего времени и понимаешь: всё. Что-то капитально в тебе или в самой жизни сломалось и цепляет при каждом шаге, мешает, выворачивает душу. Запахом съёмной квартиры, в которой до тебя перебывало множество людей, влажным серым питерским небом, на фоне которого только мокрые поблескивающие листья каштанов и тополей выглядят ярко, нарядно, постоянно ноющими мышцами и связками, с которыми успел за годы тренировок сжиться намертво. А зачем всё это? Чего ради? Бился, старался, на что-то надеялся… Наверняка у Никифорова что-то такое было. У Кацуки — так точно. У Криса — несколько лет назад, когда Виктор уезжал тренировать своего японца. Вернулся — выжатый как лимон, издёрганный, злой. Поставил две лучшие свои программы, откатал последний сезон — и как будто исчез, испарился для всех из этого мира. Обозреватели поорали, конечно, поискали пару месяцев — и только. А всего-то и оказалось достаточно сменить причёску, имидж да цвет глаз. Откуда-то приносит через вентиляцию запах свежесваренного кофе. Каждое утро приносит, но ему, спортсмену, — нельзя. Строгие диеты, тренировки — а жить когда? Если на льду живёшь — оно того стоит, а если нет? Если как Кацуки, с трудом от него отрываешься? Стоит ли это всё затраченных усилий? Так, наверное, и решают для себя: всё, этот сезон был последним, и серебро на чемпионате мира — это лучшее, чего он способен добиться за свою карьеру. Юрка трезвонит так, что все мысли выветриваются одним махом. Он это умеет, Юрий Плисецкий. Тощий, высоченный, вечно колючий подросток, от которого куда бы деться. И на плече под футболкой у самой линии ворота — засос. И весь он такой расхристанный, встрёпанный, словно только из койки — да так и есть, скорее всего. А глаза — снова дикие, отчаянные, злющие: — Бек, у тебя помыться можно? А измученному всем этим Отабеку хочется одновременно обнять придурка, дать Никифорову по смазливому еблищу и выброситься из окна. Последнее актуальнее, но загреметь с третьего этажа с летальным исходом довольно сложно. Разве что вниз головой попробовать. Он отступает в сторону, пропуская Плисецкого в квартиру. — Опять? Юрка кивает, пряча слёзы в отросшей шевелюре, стягивает нога об ногу леопардовые кеды, бросает на полочку у входа скомканную куртку и практически на автопилоте бредёт в ванную. От него пахнет потом, сексом, ментоловыми сигаретами и — чем-то ещё, типично Юркиным. В некоторые моменты Отабека удерживает в этой квартире только его запах, который остаётся всегда. На полотенце, которым Юрка небрежно вытирал волосы, в кресле, где сворачивался по утрам с чашкой крепкого зелёного чая с лимоном, в прихожей… Отабек не помнит даже, когда вставать на полчаса раньше и готовить завтрак на двоих стало его привычкой. Он знает до мелочей особенности Юркиной диеты. Что он любит, что ненавидит, за что готов продать душу и почему, несмотря на агитацию того же Кристофа, на банкетах почти не пьёт. В его доме есть личные Юркины тапочки, кружка, махровое полотенце, в которое тот кутается после душа, как кот. Даже раскладное кресло и запасные одеяло с подушкой специально для него. Нет разве что щётки зубной, но такими темпами скоро появится и она. Отабек знает каждый его жест, может предсказать любое движение и даже программу, которую будет катать Юрка в очередном сезоне, видит задолго до её появления. Может представить его лицо и фигуру с любого ракурса, знает, какие вещи ему идут, а от каких Юрку надо оттаскивать буквально за шиворот. Чувствует, когда он устал, когда голоден или болен. Есть в этом что-то нездоровое, если подумать: так на человеке зацикливаться. Юрка плачет. Сидит, сжавшись, в ванной, под струёй горячей воды, всхлипывает, сдерживая подвывания, сжимает зубами руку. Отабек чувствует через стенку, как его трясёт, слышит прорывающиеся стоны. Сползает по стене, запрокидывает голову. Думает, что сейчас бы закурить. Влажный ветер, задувающий в приоткрытое окно, шевелит листики подаренного Милкой развесистого куста в горшке. Как тот ещё не засох — чёрт его знает: Отабек регулярно забывает поливать, если вообще бывает дома. Душ за стенкой переключается в другой режим, шуршит — а значит, можно уже расслабиться. Юра в норме. Юра в очередной раз пережил. Отабеку кажется, что в такие моменты кто-то выкачивает из него все силы, отдаёт их, быть может, точно так же отупевшему и измотанному Юрке. Подниматься на ноги не хочется. Хочется смотреть на осыпающиеся с листьев за окном мелкие брызги и думать, как же было бы прекрасно запустить пальцы в Юркины мокрые волосы. Обнять, прижать к себе, не отпускать никогда… Мысли отдают горечью, диссонирующими запахами мяты и сандала. Отабек криво улыбается, прикрыв глаза. Он безнадёжен. — Бека? — Даже не заметил, как перестала шуметь вода, но отвечать не хочется. Пусть Юрка в кои-то веки посидит в комнате без него. Еле слышно поскрипывают половицы: — Бек… Что случилось? — Да, таким его Юрка наверняка видит впервые. В голосе растерянность, почти страх. — Всё в порядке, — Отабек, не открывая глаз, качает головой и удивлённо их распахивает, когда Юрка в одном полотенце садится на его ноги, смотрит пронзительным зелёным взглядом. — Ты какого хрена расклеился? — Такая вот импровизированная забота в стиле Юрочки с языком из наждачки и испуганным взглядом. Отабека продирает до костей: соприкосновение с чужим и весьма желанным телом рушит все тщательно выстроенные за эти несколько лет блоки. Последний осыпается, падая вслед за каплей воды, с Юркиных волос, расплываясь тёмным пятном на домашних Отабековых джинсах. И дрочил недавно вроде, а ведёт до сих пор, словно месяц к себе не прикасалася. «К чёрту всё», — думает он, машинально доставая из кармана телефон и набирая одной рукой: «Сегодня пропускаю». — Ты не ответил, — а в глазах, как всегда, вызов. Отабек смотрит туда, в их глубину — и ныряет с головой, притягивая Юрку к себе — за волосы, как хотел — и целуя: требовательно, нежно. Его губы пахнут имбирём и корицей: снова стянул из вазочки в комнате гостевое печенье. Юрка вцепляется ногтями в плечи, как боящийся свалиться котёнок, всхлипывает, а потом отвечает так, что Отабека сносит к чёртовой матери. Юрка, оказывается, ко всему этому ещё умеет кусаться, рвать футболки и охуенно делает минет. У него совершенно шалый взгляд, сильные руки, а ещё он любит быть сверху. Правда, на то, чтобы нормально растянуть, терпения не хватает — два-три раза двигает пальцами, плюёт на немаленький хуй, и Отабек кусает запястье, чтобы не заорать. Боль неожиданно отрезвляет, перебивает возбуждение. У Юрки измотанное, злое лицо, бешенный взгляд и рваные, дёрганые движения. Отабек только жмурится и шипит в прикушенную руку. В какой-то мере этой боли он даже рад: «Вот, значит, как ты меня воспринимаешь…» Комок в груди почти не даёт дышать, но ощущение раскалённой кочерги в заднице эту боль хоть как-то притупляет. Юрка, как натуральный тигр, рычит, кончая, кусает в плечо, ложится сверху, щупает обвисший и совершенно сухой член Отабека, вздёргивается, но тот успевает снять его с себя, пересадить на валяющийся рядом халат и, морщась, подняться на ноги. — Б-бека, — глаза у него огромные, испуганные, он пытается вскочить, но рука Отабека останавливает его ещё на взлёте, опускает обратно. — Всё нормально, я нарвался сам. Из задницы противно течёт, капает на пол. Наклоняться больно. Да вообще двигаться — не фонтан. Ощущения горькие, вязкие, как запах полыни после долгого, жаркого дня. Как мелкие противные колючки шиповника. Юрка догоняет уже на выходе, пытается неловко обнять, прямо поверх пальто, удержать. — Бека, прости, — бормочет он. — Прости, пожалуйста! Не уходи. Проглотить комок в горле не выходит. Вывернуться — легко, особенно когда изучил пластику человека, каждое его движение. Ноги сами несут его к ближайшему парку у небольшого озерца. Вот за это, единственное, Отабек Питер и любит. За обилие зелени и воды, но сейчас так отчаянно хочется домой. Бросить всё, послать на хуй инфантильного белобрысого засранца с его великой любовью, которая после расставания с Кацуки переебалась с половиной Питера и закатила оргию на банкете после прошлого Гранпри. Дышать всё ещё больно. Ходить тоже. И стоять. От озера несёт тиной, и даже напиться в хлам в восемь утра — нечем. Алкоголь продают только с одиннадцати. Возвращаться в квартиру не хочется — от одной мысли тошнит и давит в груди. Осознавать, что ты первая попавшаяся подстилка, хуже шлюхи — для снятия недотраха, — оказывается ох как больно. Милку, может, попросить зайти за паспортом — и рвануть домой, в Алматы. Вернуться в свою собственную комнату с запахом книг, детства и пропитки для натуральной кожи. Согласиться на постоянную работу диджея, взять себе какой-нибудь не слишком пошлый и затасканный ник… Задница болит. Кажется, ещё и трусы насквозь промокли. «Откуда только в нём столько спермы?» — отстранённо думает он, со стоном опускаясь прямо на мокрую траву, откидывается на ствол ближайшего дерева. — «Неужто Никифоров недоёбывает?» Отчего-то кружится голова и противно звенит в ушах. «Это нервы?» — почти безучастно удивляется Отабек. Рядом шуршит трава, в зелёных глазах падающего рядом на колени Юрки — паника: — Бека! Ты как? Ты живой вообще, Бека? «Он же заревёт сейчас», — с удивлением думает Отабек, тянется растрепать, успокаивая, его блондинистую шевелюру, но тут за спиной парня вырастает другая, не менее знакомая фигура. — Ну и на кой-будил, — говорит огородное пугало голосом Никифорова. — Знаешь же, где искать: по прямой шёл. Юрка оборачивается и смотрит мрачно: — Поднять помоги, у него вся задница в кровь — как сюда-то ещё дополз. — Впаяют тебе срок, однако, Юрочка, — вечную идиотскую улыбочку хочется разъебать в сопли, но руки почти не слушаются. Странно, а ведь почти не пил. — Чтоб ты сдох, — негромко, но отчётливо шипит сквозь зубы Отабек, давя поднимающуюся откуда-то изнутри ярость. От Никифорова несёт алкоголем, сигаретами и смятой постелью. Отабек думает, что через пару лет от него, наверное, будет нести так же. Юркины мокрые волосы пахнут как букет полевых цветов: летом, корицей, травой и совсем немного — мёдом. *** В больнице тихо. Тоскливо воняет анальгетиками, отвратительным заменителем спирта и медицинским латексом. Лежать на животе — неудобно. На боку и на спине — ещё пару дней — нельзя. Убежать — некуда. Плисецкий сидит рядом, смотрит взглядом побитой собаки, пытается говорить, иногда орёт матом, когда убеждается, что его не слушают. Игнорировать его сложно, выгнать нельзя, заплатить, чтобы именно его не пускали, нечем. А от звуков этого голоса у Отабека неприятно тянет в груди. Остаётся только кусать подушку и отключаться в попытках представить собственную спальню там, дома. Где Юрка, несмотря на годы знакомства, так до сих пор и не побывал. Срок ему, конечно, не впаяли — Отабек не стал подавать заявлении, да и с чего бы. Уходить из спорта он собирался и так: самого главного своего приза всё равно так и не добился. Погоня оказалась за миражом, за призраком, которому сам он — до звезды даже как друг. Юрка снова говорит, рассказывает про тренировку. Как сделал-таки с сотой попытки чистый четверной лутц. Зачем только срывается сюда сразу после тренировок? Торчит в больнице всё свободное время, с медсестричкой одной подружился, собственноручно утки ему выносит. Как, однако, меняет людей чувство вины. Раньше с Никифоровым ебался, даже в кино не хотел идти… Сейчас, интересно, когда успевает. Отабеку плевать сейчас уже и на это. Ему кажется, что эмоции он испытывать разучился. Переломался, перегорел, оставил в прошлом. Только тянущая боль в груди возвращается с каждым приходом Плисецкого, от которого теперь тоже пахнет больницей. День на десятый, когда Отабек сидит на специальной подушке, глядя в одну точку, Юрка не выдерживает, срывается: дёргает резковато, обнимает. — Да прости ты меня, ну пожалуйста, Бека. Долбоёба кусок, ты же знаешь. Врежь мне, ебани со всей дури, чтобы я тоже из катания вылетел. Да хоть выеби прямо здесь. Хоть порви — вместе потом лежать будем, — его мелко потряхивает. «Насколько же ты вымотался за эти дни», — думает отстранённо Отабек. — «И чего ради?» От неловких движений Плисецкого у него снова начинает ныть шов. Он поднимает руку, кладёт, едва касаясь, Юрке на спину. Говорит медленно: — Я не злюсь. Мне просто ничего от тебя не нужно, — морщится сам, от того, как мёртво, неестественно звучит его голос. — Шёл бы ты к Вите, Юр. Со мной правда всё в порядке. Тот отклоняется назад, смотрит больным взглядом — и целует. Не так, как тогда: осторожно, неуверенно и даже, мать вашу, нежно. Отабек отшатывается резко, бьётся затылком о стену, шипит сквозь стиснутые зубы: — Юр, отъебись. Я — не подстилка. Хочешь вымещать нерастраченные чувства — купи куклу резиновую, ассортимент сейчас богатый. Даже на Никифорова есть похожие. Меня только не трогай. Я и с первого раза отлично понял. Юрка уже натурально ревёт, глотает слёзы, вцепляется в футболку, обнимает ещё крепче, чтобы точно никто не отодрал, и шепчет куда-то в подбородок: — Нахуй Никифорова, — в палату на вопли уже кто-то ломится, но Юрка предусмотрительно заклинил дверь. Умный мальчик. — Я тебя люблю. Там ещё, пока на кухне валялся, понял. Казалось бы все чувства сдохли, закопаны, а верить хочется всё равно. Только это же Юрка: сегодня одно в голову взбредёт, завтра — другое. Чувство вины тоже порой перерастает в болезненную привязанность. Главное не давать ей развиться. Тем лучше, что после такого выверта Юрку к нему больше не пускают. Лечащий врач с пониманием относится к просьбе не предоставлять больше никакой информации о состоянии его здоровья ни ему, ни вообще кому-либо, кроме прямых родственников. Но облегчённо выдыхает он только когда огни взлётно-посадочной полосы Внуково остаются далеко позади. В Алматы его встречает мама. Обнимает, смотрит сочувственно. По официальной версии по пути на тренировку он наткнулся на троих гопников. К полным жалости взглядам он тоже оказывается не готов. Лежит, свернувшись в позу эмбриона на старой своей кровати, думает о том, что давно пора купить собственную квартиру. Хотя бы в ипотеку — благо деньги на первый взнос пока ещё есть. Потому что в комнате пахнет теперь только пылью, лаком и старыми шторами. На этапах Гранпри Юрка катает неожиданно совсем не те программы, которые готовил к Чемпионату России. От старой привычки отказаться сложно: Отабек смотрит трансляцию Кубка Китая ранним утром. Юра выезжает на разминку в чёрном матовом костюме с отблескивающими алыми вставками. Он затянут в облегающую ткань почти полностью: на груди только отделанный красным зигзагообразный вырез и разбегающиеся от него тонкие ломаные полоски разрядов. Обыкновенная чёрная шляпа с этим костюмом не слишком-то сочетается. Впрочем, Юре явно нет до этого дела: он вдумчиво выводит несколько спиралей, пару твиззлов, разгоняется, прыгает тройной аксель. Расслабленно скользит по льду, мельком смотрит в камеру. Алтын знает это его выражение, сосредоточенно-отрешённое. С таким настроем Юрка катает лучшие программы. Но сегодня он выступает последним. «Не промандражил бы», — думает Отабек. Он отслеживает остальные выступления краем глаза, и когда на лёд выходит Юра — уже знает, кто сегодня станет первым. Даже тянется закрыть вкладку: то, что видеть Юрку ему до сих пор больно, стало ясно ещё после разминки. Но в этот момент камера выхватывает лицо фигуриста крупным планом, показывая прикрытые глаза и шевелящиеся губы, которые отчётливо проговаривают: «Бека, ты смотришь, я знаю» — и снимает шляпу, отдавая её тренеру. И Бека смотрит. Смотрит на удлинённый вариант собственной причёски, который выглядит чуждо и странно на блондинистой Юркиной голове. Смотрит, как с первыми аккордами меняется освещение и — Here we go again. Юра вздрагивает — по костюму пробегают алые всполохи: словно оголённое бьющееся сердце. I kinda wanna be more than friends Он отталкивается, разворачивается, словно потерянный, разгоняется и входит прыжком в либелу. У него потрясающая пластика, которую сейчас он использует вовсю, но одновременно с этой гибкой мягкостью резко контрастируют рваные, ломаные движения, от которых по затянутому в чёрное телу пробегают разряды-всполохи. Юрка то замирает на месте, то плавно движется, выгибаясь и показывая хореографические элементы, то вдруг разгоняется и взлетает в прыжок… Первым идёт тройной аксель с поднятой рукой, в момент которого из потайных манжет у локтя вылетают дополнительные: лёгкие, шифоновые. Разворачиваются, развеваются вспышками, пятнами крови. А потом, на самой высокой ноте — бильман и, через Моухок, — во флип: одна рука алым пятном у груди, вторая — всполохом, над головой. Идеальное приземление, выезд, секундная пауза — и резкий обрыв в рвано-бешеную дорожку. Не злую, не рвущую на куски противников — на этом этапе равных соперников всё равно нет. В каждом движении сквозит совершенно непривычное для всех, кто хоть сколько-нибудь знает Юру, отчаяние. Его программа — крик в пустоту. Oh oh I want some more Oh oh what are you waiting’ for? What are you waiting’ for? Say goodbye to my heart tonight И припев — как биение сердца, на которое и похожа гнущаяся в комбинации вращений фигура. Выезд, разгон — Here we go again. Каскад четверной сальхов — тройной риттбергер. Он и это, оказывается, может… Кораблик на внутреннем ребре, снова резко-плавные движения — как только равновесие удерживает — разворот, ласточка, короткая дорожка, ещё одно вращение, переходящее в гидроспираль, из которой Юрка не выходит — сбавляет скорость, опускаясь всё ниже, и в конце концов замирает на льду вместе с музыкой. Зал даже не хлопал на прыжках. Комментатор — и тот помалкивал, начав говорить только когда закончилась музыка. Даже оценки нет смысла слушать, чтобы понять, кто сегодня фаворит. Юрка тяжело поднимается, скользит, ловит на ходу одну из игрушек, улыбается криво на камеру и отчётливо кусает губу. Ему баллы тоже, судя по всему, не интересны — едва их выслушав, дежурно кивает, говорит несколько слов тренеру и куда-то убегает. Трансляция завершается таблицей с результатами, а Отабек всё сидит и слушает, как колотится сердце, и пытается справиться с желанием сейчас же написать Юрке. Потому что вот это всё — и для него? Правда, что ли? Столько сказать одной программой мог когда-то, наверное, один Никифоров. Разве что он говорил — всем, вот его и слышали. Пытался-то вложить посыл практически каждый. И может, всё дело в том, что на этот раз послание было — для него? *** Произвольную Юрка катает в голубом с белыми вставками, и чем-то она напоминает Отабеку ту самую Агапэ. Разве что ритм у Юрки тот же, что и в короткой этого года: плавно-рваный. В такт музыке, которая даёт ему возможность точно так же играть элементами. Эта уже не сшибает наповал. Её комментируют — да и не выкладывается Плисецкий настолько: видно, что сырая, на коленке слепленная, не обкатанная. Она и называется — «Faded», «Обессиленный». Если короткая была криком души, то эта — скорее зов. Он завершает программу тем же самым жестом, что когда-то был финалом Агапэ, и камера снимает ложу русских болельщиков, у ограждения которой в своей характерной позе стоит и хлопает с довольной улыбкой старый добрый Никифоров, чтоб ему провалиться. Со своей фирменной серебристой башкой, в модном пальто и без линз. Отабек быстро разыскивает запись короткой программы, проглядывает описание и вздыхает, в произвольной наверняка тот же самый постановщик: только эти два кретина могут на голом энтузиазме слепить программы за два с половиной месяца. А комментаторы в один голос вещают, склоняя блаженно лыбящегося экс-чемпиона на все корки. Он и сам бы просклонял, но писать и звонить Юрке ему больше не хочется. А того, на экране, словно и не трогает первая за три года серебряная медаль вместо золотой: налажал-таки с лутцем, юный гений. Серию Гранпри Отабек больше не смотрит: находит, наконец, работу. Радио, ночной клуб — время летит быстро. Он даже учится этим временем наслаждаться, хотя без Юрки его и становится слишком уж много. Отабек прыгает с парашютом, записывается на какие-то курсы, доброжелательно вещает в микрофон очередную банальность. Поздравляет всех с наступающим Новым годом и не чувствует даже запаха мандаринов, кем-то в честь праздника сюда принесенных. Зачитывает спортивные новости, сбиваясь на имени трёхкратного золотого призёра Гранпри и совершенно не ожидает найти этого чемпиона прямо у входа в офис радиостанции. Бледного, понурого, ещё более тощего, чем обычно. Встрёпанного, с бритым затылком и увесистым рюкзаком. И от него, стоящего у окна, такой безнадёжностью веет, как от котёнка в коробке на улице: подобрать бы да обогреть. — Опять чего попало с собой напихал? Спину сорвать хочешь? Юрка, вопреки ожиданиям, — не оборачивается. Вздрагивает только и тут же послушно сбрасывает с плеч лямки. Отабек прикрывает глаза, вслушиваясь. Понимает: снова он пытается не зареветь. Барышня, ёлки. — У меня других сумок нет. — С чемоданом не проще было? — Неудобно. — Юра, наконец, оборачивается. — Значит, ты меня больше не игнорируешь? Отабек качает головой. — И не злишься? Он повторяет жест и улыбается уголками губ: «Если уж даже здесь меня нашёл…» — Значит, ты видел? Отабек кивает, Юрка улыбается, опускает голову и кусает губу, с трудом выдавливая из себя слова: — Тогда… Ты всё-таки меня типа… любишь? Говорить он никогда, наверное не умел нормально. О таком, по крайней мере, точно. — Типа, люблю, — соглашается Отабек. — Но это ничего не решает. — Почему? — Вскидывается Юрка. — Потому что в прошлый раз мне это не помогло. — А что тогда решает? Что может помочь? — Алтыну уже почти смешно, насколько он сейчас напоминает пацанёнка, которому родители объясняют, почему нельзя дёргать за хвост кошку. — Ты как ребёнок, — он покачивает головой, оглядывая Юркину стрижку, кожанку, гриндерсы. Дорвался, видать, кто-то. — Подражаешь взрослому, бегаешь за ним, а сам ненавидишь это всей душой. Так, что готов мстить. Пока не вырастешь и не сможешь стать равным, никому ничего не доказывая, — отношения выстроить не получится. — Я могу, — вздёргивается Юра. — Просто, я… Он мешкает, смотрит Отабеку в глаза, и — понимает. Подходит, отбросив ногой с дороги рюкзак, целует. Тот притягивает его к себе, ерошит волосы, потом отстраняется, ловит ошалелый взгляд и, неожиданно для себя, смеётся. Стоит, прижимая к себе оторопевшего Юрку, — и неудержимо, непонятно над чем — смеётся, не в силах остановиться Юрка пахнет самолётом, почти выветрившимся ментоловым шампунем и продающейся за углом шаурмой. И его запах — это именно то, чего Отабеку так отчаянно не хватало все долгие месяцы в Алматы. Юрка неожиданно пронзительно пахнет домом.