Гангстер

И всё-таки думать о случившемся Дима не стал и не собирался. Во-первых, потому, что он боялся выводов, к которым может прийти в результате анализа, а во-вторых, из-за того, что просто-напросто устал от мыслей о Хованском, которые и так почти что постоянно заполняли его голову. Случилось — и ладно. Не стоило заморачиваться насчёт всего этого. Зато теперь была явная вероятность того, что всё вернётся на круги своя хотя бы в отношениях с Соболевым. С Хованским такой надежды не было и не могло быть по ряду причин, которые были настолько очевидными, что о них даже не стоило вспоминать и загоняться по их поводу. Однако для Димы облегчением стало бы даже изменение ситуации с Соболевым, который успел его уже порядком подзаебать. Теперь же у Димы была твёрдая уверенность, что после случившегося в раздевалке инцидента Коля не рискнёт сунуться к нему. Если бы между ним и Юрой случилась драка, перевес был бы, естественно, на стороне Хованского. Главным образом потому, что у Юры имелась куча друзей, которых было больше, чем друзей Соболева. И те, и другие в обязательном порядке вмешались бы в драку — Дима был уверен в этом на все сто процентов. Лариным было принято решение сталкиваться с Хованским по возможности как можно меньше и не разговаривать ни с ним самим, ни с друзьями о нём, что в последнее время он делал довольно-таки часто. Однако беседа, случившаяся, когда Ларин и Юлик кушали в школьной столовой, сломала все планы Димы на этот счёт. — Я тут недавно говорил с Юрой, — совершенно неожиданным образом свернул Онешко тему с контрольной по физике, по поводу которой Дима сомневался, что написал её хорошо, на пресловутого Хованского. — А я-то тут причём? — флегматично пожал плечами Дима, чувствуя, как внутри всё сжимается от какого-то непонятного страха. Резко появилось раздражение оттого, что из-за Юлика и его манеры вмешиваться не в свои дела ему сейчас придется нарушать данное самому себе слово. — Послушай, я понимаю, что ты дружишь и со мной, и с ним. Но прошу тебя: будь добр, перестань постоянно пытаться нас помирить или что ты там делаешь. Мне, да и ему, наверное, тоже, это неприятно. — А что ты скажешь, если узнаешь, что тема нашего разговора напрямую касалась тебя? — поинтересовался Юлик, сверкнув глазами. — Я спросил его, почему он так относился к тебе. И знаешь, что Юра мне ответил? Оказывается, он просто ревновал. — Очень смешно и остроумно, — с презрением фыркнул Дима, отворачиваясь от Юлика. — Во-первых, к кому меня ревновать? Я, вроде как, свободный омега. А во-вторых, мы враги. С какой стати Хованскому придёт в голову ревновать человека, к которому он априори, как казалось Диме, не может испытывать симпатию? Вроде как, обычно ревнуют тех людей, в которых влюблены. Ну, или, на крайний случай, друзей. Однако их с Хованским даже неплохими приятелями с очень большой натяжкой было сложно назвать. Или он ревновал его как врага? Правда, непонятно к кому. К Коле Соболеву, что ли? Ларин мысленно иронично хмыкнул. Он бы никогда не стал называть Соболева своим врагом, и вовсе не из-за того, что испытывал к нему какие-то нежные или дружеские чувства, а как раз-таки наоборот. По отношению к нему у Ларина в душе было только презрение и какое-то иррациональное отвращение. Дима всегда считал, что враги должны соответствовать друг другу во многом и быть друг друга достойны. Ларин ни в коем случае не страдал самовлюбленностью и нарциссизмом, но был целиком и полностью убеждён в том, что они с Колей не являлись равными и не могли ими быть. Да и свою ненависть, если уж на то пошло, Хованский выказывал задолго до того, как Коля начал проявлять к Диме чересчур большой интерес, а Ларин — пытаться какими угодно способами отвязаться от него. Юлик, слава богу, вроде как заткнулся, то ли понимая разумность Диминых доводов, то ли просто не захотев и дальше спорить. Всё-таки Онешко всегда умел замолчать тогда, когда до того момента, как его уебут, хватило бы всего лишь одной жалкой реплики. Ларин очень часто поражался этой его особенности. Хотя, в принципе, ничего удивительного тут не было, учитывая то, что Юлик всегда был хитрым, как лис, правда, скрывал это при помощи выражения больших карих глаз. В них читались полнейшая невинность и бескорыстность всех его помыслов. Ну уж Дима-то точно знал, что его товарищ всегда может при желании добиться чего угодно и прекрасно умеет лгать, делая это донельзя виртуозно — иногда его ложь была просто гениальной. Ларин во многом восхищался своим другом и даже по-доброму завидовал ему, но иногда Юлик действительно выводил его своими постоянными расспросами, разговорами на темы, которые Ларин не хотел бы поднимать вообще, и полнейшим отсутствием тактичности. Сейчас он мог молчаливо сидеть и пить чай, а через пару секунд ткнуть Диму в бок и опять взяться за своё. Примерно это и случилось, а толчком послужил тот факт, что в столовую неторопливым шагом вошёл и сразу же направился к буфету Хованский. Быстро купив себе еды (основная масса учеников уже успела купить всё, что было нужно, и большущая раньше очередь рассосалась), он стал искать взглядом, куда бы ему присесть. — О, а вот и Юра, — обрадовался неизвестно чему Онешко. — Мы тут как раз о тебе болтали. — Дима почувствовал, что начинает всем сердцем ненавидеть своего друга. Кажется, так как Хованский перестал быть его врагом, появился отличный кандидат на его место. — Это все неважно. Мы просто упомянули тебя пару раз, — отмахнулся он на удивленный взгляд Хованского, чувствуя, как краснеют щеки и кончики ушей от непонятного стыда. Да, Дима никогда не умел правдиво лгать. — Понятно, — хмыкнул Хованский, ставя свою тарелку на стол и садясь рядом с Лариным. — Ну, всё, Дим, я, пожалуй, пойду, — заторопился Юлик. — Буду ждать тебя в классе. Приятного тебе аппетита, Юр. — Он встал, поправил лямки рюкзака, унёс грязную посуду и ушел из столовой. Дима проводил его грустным взглядом, понимая, что остался с Хованским тет-а-тет. Другого и ожидать не стоило. Казалось, Юлик, встречающийся с товарищем Хованского Никитой Гридиным, после того, как устроил свою собственную личную жизнь, решил заделаться сводником. И почему-то начать «карьеру» он решил именно с Ларина. Черт его знает, по каким причинам Онешко взбрело в голову, что именно Хованский станет для Димы идеальным альфой. Хотя у самого Ларина были некоторые подозрения на этот счёт. Дело, очевидно, было в том, что, когда он в очередной раз ныл о том, что ещё никогда не заводил отношения, Юлик предложил ему свою помощь, ведь знал и хорошо общался с половиной школы. Дима, естественно, согласился, и приятель стал расспрашивать его о том, с кем именно он бы желал завести отношения, а с кем, напротив, никогда бы не стал связываться в этом плане. Ларин от такого вопроса растерялся и смог назвать только пару человек, которых на дух не переносил. Про Хованского он тогда вообще забыл почему-то. Ну, Юлик и сделал для себя из этого какие-то выводы, должно быть, посчитав, что раз Дима не упомянул его имя в перечне неприятных ему людей, значит, для Ларина он относится к противоположной категории, просто Дима боится или стесняется этого. А тот даже и помыслить не мог, что Юлику в голову придёт подобное. Впрочем, он и сейчас не был уверен в своих выводах полностью, но вероятность того, что Юлик именно из-за этого пытается свести его с Юрием, была высока. — Послушай, Хованский, — устало вздохнул он. От огромного количества мыслей и эмоционального напряжения уже начинала болеть голова, а сейчас, кажется, начиналось всё самое трудное. — Мне Юлик тут сказал одну очень интересную вещь. Я ему не поверил, но сейчас тут подумал и решил, что всё же стоит уточнить у тебя. — Ну, давай, спрашивай, — пожал плечами Юра. По нему было заметно, что он весь напрягся и волнуется. — Ты ревновал меня? — с замиранием сердца спросил Дима. Он и сам не понимал, какие эмоции и почему именно их сейчас испытывает, но, определенно, все они были пропитаны страхом того, какой же ответ даст Хованский. Дима не знал, что бы ему сейчас хотелось услышать: подтверждение или опровержение. — Да, ревновал, — отведя взгляд, ответил Юра. Дима видел, с каким трудом ему дался этот ответ, и, возможно, сжалился бы и перестал мучить его своими дальнейшими расспросами, если бы не дикое желание докопаться до сути происходящего, понять все причинно-следственные связи и, наконец, избавиться от отягчающих душу размышлений. — Но к кому и из-за чего? — задал он следующий вопрос, пытливо всматриваясь во всю поникшую фигуру Хованского и в его лицо, опущенное сейчас вниз. Взгляда Дима поймать не мог, как ни старался. — Да ко всем, бля! — неожиданно громко воскликнул Хованский, резко выпрямляясь и вскидывая подборок вверх. — К сраному Соколовскому, с которым вы милуетесь при каждом удобном случае! К Лиепе, с которым ты шляешься где-то после школы до поздней ночи! — Ох, — вздохнул Дима, пораженный и шокированный таким всплеском эмоций. — Но ведь все это продолжается уже несколько лет. Я имею в виду, такое мое времяпрепровождение. А ревновать ты меня начал, насколько я понял, после того случая, когда я напился и ночевал у тебя дома. Значит, должно было произойти что-то, что стало толчком. — Нет, ты заблуждаешься, — выдохнул Юра, кажется, успокаиваясь. Дима уже давно заметил эту его особенность: он всегда остывал после ссор и стычек быстро. — Просто в тот момент она достигла апогея. Не хочу говорить почему. Просто забей. — Как скажешь, — пожал плечами Дима, чувствуя неловкость и не зная, что ещё стоит сказать. Он всё ещё ничего не понимал. И как теперь стоило вести себя с Хованским? «Да кому ты врёшь, Ларин? Ты уже давным-давно, с того самого момента, как Юра помог тебе тогда, когда ты напился почти до полумёртвого состояния, подозревал о чём-то подобном. Признайся себе уже в этом, наконец. А так же в том, что тебя это нихуя не отпугивает и даже совсем наоборот. И, возможно, Юлик был прав, если действительно предполагал это, и в глубине души тебе нравится Хованский. Хватит уже ебать мозги себе, ему и всем остальным! — неожиданно зло подумал Дима. Вздохнув, он попытался успокоить взявшийся абсолютно ниоткуда и ничем не обоснованный гнев на себя и на Хованского. Всё-таки никто не виноват в том, чувствует он или не чувствует симпатию, любовь и так далее к другому человеку. Люди не выбирают этого и не могут контролировать. Глупо злиться на себя за то, что тебе нравится бывший уже враг, и глупо злиться на этого врага за то, что он влюблён в тебя. Надо что-то предпринимать. — По выражению лица Хованского нельзя сказать, что он ожидает взаимности. Впрочем, оно и не удивительно. Сами друг друга хуесосили столько времени. Будь ты сейчас на его месте, тоже ничего хорошего не ждал бы. Кроме, разве что, насмешек и того, что тот, к кому у тебя чувства, растрепет о том, что узнал, всей школе». — То есть я тебе… нравлюсь? — решил всё же уточнить Дима после достаточно продолжительного на его взгляд молчания. Хотя, казалось бы, тут и так всё очевидно. — Получается, что так, — кивнул в знак согласия Хованский. После признания в том, что он ревнует, ему вроде как было на всё насрать, судя по его виду, но Дима снова был уверен, что это всего лишь очередная маска. Точно такая же, как вечная маска «гангстера», который ничего не боится и способен задавить все и всех, если ему захочется. — Но это тебя ни к чему не обязывает. — Я понимаю, — вздохнул Дима. — Но что, если мне хочется, чтобы обязывало? — вдруг спросил он, поднимая на Юру взгляд. Хованский удивленно посмотрел в ответ, явно не веря в то, что ему не послышалось. — Ну-у-у… — протянул он нерешительно. — В таком случае, пускай обязывает. — Весь образ самоуверенности и безразличия пропал, будто его и не было. Дима возликовал от осознания того, что был прав и что всё это ненастоящее. — Превосходно, — искренне улыбнулся он Хованскому.