Разговоры

— Виктор говорит, что с шампанским круче всего «Цезарь» или что-то типа того, — говорит Юрка, дирижируя палкой только что купленной копчёной колбасы. В воздухе пахнет весной, под ботинками мнётся грязный подтаявший снег, и его волосы почти светятся в лучах проглядывающего сквозь облака солнца. Смотреть на него снизу-вверх немного непривычно — с прошлой встречи аж на десять сантиметров вымахал — а больше и не изменилось ничего. Те же колючие зелёные глаза, те же леопардовые шмотки. Даже смотрит с прежним подспудным вызовом на всех окружающих, сутулится — как только Лилия до сих пор ему за это не ввалила… Отабек шагает рядом и пытается понять: что же изменилось сегодня, с Юркиным восемнадцатилетием. Внешне — почти ничего. Энтузиазма только больше: как же, теперь ему можно всё, чего до сих пор было нельзя. И за купленную самостоятельно, с предъявлением паспорта бутылку шампанского цепляется гордо, решительно даже. Не скажешь, что всего часа полтора назад это именно он сидел в зале ожидания, осоловело клюя носом. Даже Отабека не заметил, пока тот за плечо его не потряс. А сейчас вон энергия кипит и брызжет во все стороны. На лавочке у сквера их никто не тревожит. Даже полицейские, недовольно покосившись на бутылку, проходят мимо. А Юрка уже раскладывает на газете немудрёную закуску и выпивку. Вполне профессионально пытается открыть шампанское — где только научился? Фельцман своего золотого мальчика от таких наук, помнится, берёг. — Семейные праздники, — хмыкает Юрка на вопросительный взгляд. — Пить не давали, но открывать, наливать и ухаживать за дамами обязан уметь каждый мужчина. — важно поднимает он к небу палец. Слышать такие слова от гоповатого Плисецкого — по меньшей мере странно, не вписывается в образ, и протянутый ему пластиковый стаканчик Отабек берёт с некоторой опаской. Ничего особенного в шампанском нет: чуть кисловатое, стреляет в нос, обжигающе отдаёт алкоголем. Впрочем, Юрку это не останавливает: едва успев глотнуть из своего стаканчика, он почти переворачивает, смеясь, лёгкую пластиковую посудину. — Как же это всё клёво, ты не представляешь, — говорит он и щёлкает замершего друга на телефон. Фотографий у него за сегодня только уже штук двадцать: в аэропорту, в магазине с палкой колбасы наперевес, селфи в автобусе, ботинки на фоне мозаичного пола одной из станций. С учётом того, сколько времени им ещё болтаться по городу в ожидании поезда — есть все шансы побить суточный рекорд Питчита. — Что именно? — спрашивает Отабек, жуя неровно откромсанный новым Юркиным ножом кусок сервелата. — Я лет с двенадцати, однако, по Москве не шатался. Соскучился, — тянется Юрка и доливает себе ещё шипучего вина. Это Отабек понять может: сам несколько дней подряд без определённой цели гулял по Алматы, когда вернулся. — А фотографировать зачем? — уточняет он. — А это, — мстительно сообщает Юрка, отправляя последнее фото в Инстаграм. — Чтобы Никифоров завидовал. Чему должен завидовать Виктор — Отабек не очень понимает, но спрашивать ещё и об этом — не рвётся. Ежедневных излияний о «Русской Легенде» ему хватает и так. Юрка тем временем достаёт из кожаного чехла подаренный Отабеком нож, гладит по узорчатому булатному лезвию, обводит кончиками пальцев выгравированного на рукояти тигра. Потом чему-то своему улыбается и почти без перехода обнимает Отабека за плечи, шепчет на ухо, словно сообщая безумно важный секрет: — Лучший подарок за все годы жизни, — поднимает стаканчик, залпом выхлёбывает шампанское и неожиданно прижимается губами к его рту. Тот ошарашенно замирает, потом отталкивает: — С ума сошёл? — смотрит возмущённо. — Ты бы ещё на главной площади… — Да мне поебать, — ржёт Юрка. Глаза у него шалые, совершенно пьяные. Он плюхается на скамейку, едва не напарываясь на собственный нож, цепляет с газеты кусок колбасы, начинает жевать. А потом переводит взгляд на противоположную сторону улицы и снова ржёт, прихватывая ладонью живот. Отабек наклоняется проверить всё ли в порядке, незаметно отодвигая бутылку и нож подальше. Юрка с готовностью обхватывает его за шею и поворачивает голову туда, куда смотрит сам: на рекламный щит с двумя золотыми кольцами и надписью «Готовьтесь к свадьбе с Голден Гросс». — Бека, подари мне кольцо, — загибается он, утыкаясь другу в плечо. — Будем, как кацудоны: в горе и в старости. «Не упусти свой шанс ;)», — тренькает на Отабековом телефоне смс от открывшего Инсту Никифорова. — Виктор говорит, что на верхних полках стрёмно, — Отабек привычно морщится от упоминания прекрасного и недостижимого, закидывая на багажную полку свой рюкзак. Шампанское из Юрки выветривается быстро, дурь — нет. Иногда Отабеку кажется, что это его крест на всю оставшуюся жизнь. Женщина с нижней полки косится на них с подозрением, но Юрке, похоже, плевать. Он продолжает разглагольствовать про Никифорова и Кацуки. Как эти двое Отабека уже достали — словами не передать. — О, такого выражения я у тебя ещё не видел, — фыркает временами совершенно невыносимый Плисец, постя в Инстаграм очередную фотку. — Вот у Якова оно часто бывает. Особенно на Виктора. У Юрки провокационно поблескивают глаза. Да ещё эта его задравшаяся на животе футболка… В вагоне душно. Пахнет курицей-гриль, дошираком и ещё какой-то дрянью. Поезд проходящий, откуда-то с югов. А от Юрки пахнет потом, шампанским и весенней Москвой. Отабек едва сдерживает желание его поцеловать: он вообще не знает, как реагировать на сцену в сквере. Сам Юрка то ли не помнит её, то ли и просто не акцентирует внимания, считая само собой разумеющейся. — А ты поезда любишь? — спрашивает притихший он, когда проводник приглушает свет. Отабек лежит на животе, листая новостную ленту. — Да, — отвечает он, слегка поворачивая голову, и в глаза неприятно бьёт свет от пронесшегося мимо прожектора. — Езжу только не часто. Спать люблю под стук колёс. Юрка садится на своей полке, пригнувшись, болтает ногами. Женщина с нижней сошла на прошлой станции, так что возмущаться некому. Отабек ловит одну из его ног, проводит по ней ладонью, переворачивается и начинает разминать напряжённую стопу: — Устал за день? — спрашивает он. — Не-е, — Юрка протягивает вторую ногу, потягиваясь и зевая, как кошак. — Если ты о ногах. Не выспался, соседи в поезде попались хуёвые. Тётка скандальная и её спиногрызы. Всю ночь бегали и орали, пока их охрана из поезда не выкинула. Всем мозг выебали. Говорит он медленно, почти лениво. Ноги — его слабое место, от прикосновения к ним Юрка растекается блаженной лужицей и только что не мурлычет, сползает вниз и оба они как-то незаметно оказываются на одной из нижних полок. Юрка дремлет, устроив голову на коленях казаха, изредка подаёт реплики о доте, о том, как крут Халк в последних Мстителях, о четверном лутце, который никак не может освоить Никифоров и о лучшем кошачьем корме в Питере. Мимо бродят по проходу полуночные сидельцы со стаканами, проверяющие и усталая проводница, от которой ощутимо пахнет кофе. Отабек что-то отвечает, иногда улыбается и смотрит в окно. Юрка делает селфи и шипит, когда он «случайно» дёргает его за волосы при очередном упоминании Виктора. А тот, между тем, оказывается прав: на нижней полке в плацкарте действительно ехать куда интереснее. От тяжести Юркиной головы затекают ноги, но тут как с тем котом на коленях: шевельнёшься — прогонишь. А будить его совсем — не хочется: во сне Юрка выглядит расслабленным и умиротворённым мальчишкой: всё ещё Фея, несмотря на изменившуюся комплекцию. «Нельзя, » — говорит себе Отабек, — «Мы всё ещё только друзья.» Но удержаться у него всё равно не получается. У Юркиных губ до сих пор кисловатый вкус шампанского. Плисецкий фыркает, обнимает его, утыкаясь в живот и ворчит чуть слышно: — Наконец-то дозрел. А Никифоров говорил, что до тебя ещё как минимум год не дойдёт, даже если я на шесте, как Кацудон, отожгу. Отабек кусает губу и думает, что кого-нибудь из них рано или поздно прибьёт. — Виктор говорит, что в Питер весна всегда приходит позже, — стуча зубами, сообщает Юрка. Темнота утреннего Питера в перевес дневной Москве — холодна и промозгла. Юрка зябко поджимает ноги, прыгая по ступенькам своего подъезда, и торопливо ковыряет ключом в замке. Отабеку хочется горячего чаю и хорошенько выспаться. В квартире темно и тихо — даже кошка навстречу не бежит: у соседки её оставили. Свет Юрка включать не торопится — он вообще темноту любит, видит в ней, как настоящий кот. — Самый тёмный и холодный час — перед рассветом, — хрипловатый его баритон звучит непривычно, пробирая до костей. — Виктор ещё добавляет «самый страстный». Отабеку кажется, что он спит, когда тонкие Юркины пальцы стаскивают с него шапку, шарф и куртку. Именно вот сейчас, в темноте, он так напоминает Виктора, что от этого почти тошнит. — Ну чо ты жмёшься, как девственник, — раздражается Юрка, уже больше напоминая себя прежнего, настоящего. — Н-но… — неуверенно пытается возразить Отабек. Он, конечно, хотел в этот день признаться, даже поцеловать, если получится. Вообще, затем и приехал, собственно, но вот такого — точно не ожидал. Впрочем, проступающая в темноте фигура Юрки тоже выглядит неуверенно, хоть и пытается он, по своему обыкновению, храбриться и перебивает Отабека, не успевает он начать: — Забирай меня скорей, Трахай ночью у дверей И чего-то там ещё, Восемнадцать мне уже, — напевает Юрка, пританцовывая поближе. Как раз пытающийся глотнуть воды из бутылки Отабек давится, кашляет. — Ну вот, — огорчённо вздыхает Юрка, хлопая его по спине. — А Виктор говорил, это помогает. Очередное упоминание Никифорова отзывается зудом в энном месте. Отабек, конечно, в курсе, о чём болтают в раздевалках русские спортсмены, но Легенде он за такие разговорчики уже яйца оборвать готов. Просветитель молодёжи, мать его. — Бек, серьёзно, — глаза Юрки поблескивают в свете фонаря. — Я взрослый уже, мне правда можно. Отабек выдыхает, делает всё же пару глотков и решительно притягивает его к себе: — Можно ему, — ворчит он и целует, позволяя себе, наконец, расслабиться. — А как с Яковом потом объясняться — так «Бека»… Юрка обиженно фыркает, но решает не выворачиваться. Отабек отпускает его сам и принимается невозмутимо расшнуровывать ботинки. — Да чо не так-то? — взрывается тот, пинает тумбочку и чешет куда-то по коридору. Пол выложен ламинатом и ступни в носках по нему слегка скользят. В комнате у Юрки всё тот же срач, который Отабек там видел пару дней назад в окне скайпа. И настолько это всё им, Юркой пропитано: леопардовый плед, наполовину стянутый с кровати, раскиданная одежда, несколько грязных кружек у стола с открытым уже ноутбуком — что губы Отабека непроизвольно растягиваются в улыбке. Правда, валяющаяся у кровати мятая дакимакура с Кацуки Юри в Эрос-моде эффект, на его вкус, заметно портит. Юрка, стоит, наклонившись, у ноута и что-то торопливо набирает в месседжере. Бормочет расстроенно: — А как охуенно всё начиналось… Кожа, несмотря на возникшую уже необходимость бритья, у него всё ещё мягкая и нежная. А ещё Юрка забавно втягивает живот, если провести по нему ладонью. Правда, долго наслаждаться этим ощущением он не даёт, перехватывая инициативу. И Отабек понимает, что в парке он ещё сдерживался. Так что вопрос, кто кого будет трахать оказывается весьма интригующим, когда они вдвоём оказываются на кровати. Юрка ёрзает сверху, водит пальцами по его прессу и явно великолепно себя чувствует. Целоваться ему, впрочем, тоже нравится, судя по количеству повторов, а внутреннего протеста такая поза у Отабека не вызывает. Юрка гибкий, горячий и совсем не тяжёлый, несмотря на свой немалый рост. Тонкий, как тростинка, жилистый. — Ну так что ты там хотел мне показать? — Шепчет этот мартовский кошак Отабеку на ухо, и от голоса, от его интонаций возбуждение продирает, как никогда раньше, но следующие Юркины слова буквально воздух из него вышибают. — Виктор говорит… Отабек резко перекатывается, не давая ему закончить, нависает сверху, давя в себе желание обложить Юрку матом. Виктор достал его до самых печёнок, выебал мозг и потанцевал сверху. Виктор задолбал Отабека провокационными фотками на фоне полуголого Юрки в раздевалке и своими селфи на его фоне. Виктор задолбал его идиотскими смсками и советами, куда Юрку можно и нужно сводить. Виктор задолбал его своей гиперзаботой о младшем представителе взрослой российской сборной. И, наконец, Виктор заебал его постоянным звучанием этого имени в устах самого Юрки. — Юр, — медленно выдыхает он. — Давай хотя бы здесь как-нибудь без него обойдёмся? Этот паразит ржёт, вытягивается послушно, подставляется под ладони и поцелуи, а когда они лежат после, кутаясь в один на двоих плед, заявляет: — А ещё Виктор говорил, что снизу круче, и что лучший день рождения со своим парнем надо начинать с хорошего глотка шампанского. Отабек поднимается и угрожающе нависает над Юркой снова, а тот, довольно улыбаясь, заканчивает: — В кои-то веки не напиздел!