Вишенка

      В комнате царила блаженная тишина. После чудовищного торгового центра её мягкость ложилась бальзамом на душу, а свежее тирамису на фарфоровом блюдечке казалось едва ли не панацеей. Хотя по большому счёту это был лишь лёгкий перекус перед главным блюдом, которое имело наглость раздразнить Дазая ещё там, в примерочной.       Осаму хлопнулся на не заправленную с утра кровать, отбросил баллончик взбитых сливок к изголовью, приподнял блюдце с тирамису на уровень глаз и любовно уставился на него. Дазай с самого детства трепетно любил сладости. И жутко этого стеснялся, оттого скрывал. Это не составляло труда, однако скрывать свою маленькую слабость ещё и от Накахары совершенно не хотелось. Вот и переросло это со временем в различные «сахарные игрища», как презрительно называл их Чуя, арктически холодный ко всему сладкому. Излюбленной игрой Дазая были поцелуи с конфеткой. Маленькой карамелькой с любым фруктовым вкусом, которую так сладко было перекатывать на чужой язык, терять и искать, отбирать и возвращать снова. Иногда такого конфетного поцелуя было достаточно, чтобы довести Осаму до бурного оргазма, сотрясающего тело. Когда такое случилось в первый раз, Чуя был так умильно ошарашен, что Дазаю захотелось проделывать такое чуть ли не каждый вечер. Однако вскоре он отказался от этой идеи, уяснив себе дальнейшее поведение любовника: Накахару подобная чувствительность возбуждала настолько, что он принимался так неистово любить Дазая, что наутро тот едва мог подняться на ноги. А теперь вот и вовсе начал бросаться метафорическими вишенками, и Дазай очень-очень не хотел на этом останавливаться.       Пирожное покоилось на хрупком фарфоре и смиренно ожидало своей участи. Такое прекрасное, что на мгновение, лишь на мгновение, Дазаю стало жалко его есть. Но стоило представить, как савоярди и воздушный крем растворяются на языке, заполняя рот божественным вкусом кофе с тончайшей ноткой коньяка, и жалость пропала. Осаму поднёс блюдце к лицу, прикрыл глаза и шумно вдохнул тёплый запах тирамису. После чего, глупо и счастливо улыбаясь, подхватил десерт пальцами и откусил маленький кусочек.

***

      Причмокивая и мурлыча, Дазай доедал своё тирамису. Чуя неторопливо курил, высунувшись из окна, и краем глаза наблюдал за сладкоежкой. Тот был умилительно счастлив и, казалось, совершенно забыл о Накахаре. Чуя вдруг почувствовал укол ревности. Ревности к пирожному. Хихикнув над собственной глупостью, он затянулся сигаретой и задержал дыхание, выпустив дым лишь тогда, когда почувствовал лёгкое головокружение. Возбуждение, заработанное в примерочной, и не думало отступать, а самозабвенно поглощающий тирамису Дазай выглядел так соблазнительно, что терпеть дольше не было сил.       Чуя зажал зубами сигарету, запрыгнул на подоконник и сильно свесился из окна спиной вперёд. Наблюдая за трапезой Дазая сквозь белёсый сигаретный дым, он опустил руку вниз, сжал себя через брюки и принялся массировать. Медленно, прислушиваясь к ощущениям. Представил, как Осаму целует его и приторная сладость тирамису смешивается с горечью табака и вкусом самого Дазая — неописуемым, неповторимым. Фантазия оказалась до дрожи приятной, и Чуя, бросив в окно тлеющую сигарету, сполз с подоконника и присел вплотную к Осаму. Тот обернулся к нему, будто только сейчас осознал его присутствие. Губы и подбородок Дазая были вымазаны пирожным, на кончике его носа красовалась капелька крема, густо присыпанного крупной шоколадной пудрой. Чуя потянулся, смахнул языком эту капельку и принялся слизывать остатки крема, собирать губами крошки савоярди; Дазай жмурился и улыбался, перехватывал мягкие губы, вовлекал в короткие поцелуи с привкусом табака и крепко держал в руке хрупкое белое блюдечко, в воздухе над которым замерли испачканные тирамису пальцы.       Чуя делался всё настойчивее, поцелуи — длиннее и глубже. Осаму чувствовал, как маленькие руки в тонких кожаных перчатках оглаживают ноги и бёдра, как мнут и оттягивают одежду. Он понимал, что его безмолвно уговаривают лечь, открыться, отдаться, как бывало уже не раз. Вот только сегодня у него были другие планы.        — Придержи коней, — промурлыкал и отстранился. — Блюдечко разобьём.       Дазай встал, аккуратно поставил фарфор на комод и обернулся. Махнул головой в сторону кровати — мол, давай, Чуя, ложись. Тот послушался и удобно устроился на подушке, в красках представляя, как скачет на нём любовник и как звонко в такой позе можно шлёпать его по упругим ягодицам.       Дазай не спешил. Глядел насмешливо на раскрасневшееся лицо, улыбался. А потом поднёс руку ко рту и принялся медленно, дразняще облизывать свои пальцы. Проводил по ним языком, обхватывал губами, сглатывая крем. И медленно, мучительно медленно стал приближаться к кровати. Забрался на неё, умостился на бёдрах Накахары, облизнул мизинец, звонко причмокнув напоследок. Чуя наблюдал и дышал всё чаще. Дазай начал расстёгивать свою рубашку. Пуговка за пуговкой, нарочито аккуратно. Лёгким движением головы намекнул присоединяться. Тонкие пальцы в чёрной коже быстро и ловко освободили своего хозяина от жилета и рубашки. Дазай наклонился, ощутил забинтованной грудью жар другого тела, позволил обвить себя руками, забраться кончиками пальцев под краешек тонкой марли и целовать. Он и сам целовал в ответ, гладил мраморные плечи и грудь. Когда губы от поцелуя начало саднить, Осаму спустился ниже, мелкими укусами покрывая шею и ключицы.       Чуя принимал горячие ласки и нетерпеливо ёрзал, однако Дазай словно бы не понимал намёков и не спешил избавлять их от лишней одежды. Тело горело, и там, где Дазай касался его, казалось, остаются раскалённые угли, прожигающие насквозь. И вот среди этого жара, от ямочки меж ключиц и до середины груди, разлился вдруг ледниковый холод, снизу вверх перекрываемый новым потоком лавы: Дазай слизывал дорожку взбитых сливок и едва не рычал от удовольствия. Чуя скривился. Растворяющийся сахар оставался на коже липкой лентой, стягивал. Противно, мерзко. Пока Чуя боролся со своим отвращением, Дазай перешёл ко второй порции сливок, оказавшихся теперь на животе, и мял ладонями бока и ягодицы.       Наконец остатки одежды Накахары улетели на пол; вкус его смазки смешался с ванилью и растворился во рту Дазая. Чуя хрипло выдохнул и застонал.        — Ну быстрее же… — пальцы требовательно оттягивали волосы. Дазай ухмыльнулся и рывком перевернул партнёра на живот, приподнимая зад и вынуждая встать на колени.        — Какого?..        — Тише, тебе понравится. Вишенка, — гаденько хихикая, Дазай выдавил ещё немного сливок ровнёхонько меж ягодиц Чуи и принялся их слизывать, настойчиво проникая языком в ту часть Накахары, которая с самого начала пробуждала в нём грязные мыслишки. Чуя поначалу вырывался, но потом, вроде как, вошёл во вкус и поскуливал в подушку, изредка выдавая сдавленное «Мы так не договаривались» или «Господи, как стыдно».       Осаму отстранился, собрал пальцами смазку Накахары и ввёл один внутрь, нашёптывая какие-то нежности, называя любовника то вишенкой, то пироженкой, то сладкой булочкой. Чуя морщился и пунцовел, действительно становясь похожим на упомянутую вишню — спелую, сочную. Когда Осаму уже было пристроился сзади, спустив брюки, Чуя вдруг перевернулся на спину и зарядил подушкой ему в лицо:        — Нет! Не надо!       Дазай обиженно надул щёки:        — Почему?        — Ты… ты же огромный!        — И нежный, — он навалился сверху, преодолевая слабое сопротивление, и вошёл. — Как воздушный крем, которого много и который мягким облаком заполняет нутро…       Чуя плаксиво ругался и тихонько причитал, Дазай медленно двигался в нём и всё шептал что-то о своих десертах. О бисквите, который нужно очень аккуратно взбивать, чтобы он получился по-настоящему вкусным и нежным. О густом сметанном креме, который, напротив, взбивают на высокой скорости, добавляют в него сахар, ваниль и щепотку корицы — для пикантности. О фруктах, свежих, сочных, идеально ложащихся меж коржей, превращающих пушистый бисквит в настоящее произведение искусства. О вишенке, вымоченной в коньяке, чья единственная цель — быть поглощённой.       Под сбивчивый шёпот ругательства обратились в стоны. Ускоряющиеся толчки становились глубже, выбивали из груди восторженные крики. Чуя не мог определить, что же приносит ему это постыдное удовольствие: чувство заполненности или этот навязчивый бархатный шёпот. Или и то, и другое, сливающееся в единство?        — Дазай… Я сейчас… — почти неслышно, как хруст свежей вафли.        — Вся сущность любого торта — в этой вишне. Давай…       Дазай толкнулся грубо, глубоко, и замер, изливаясь внутрь. Чуя хрипло закричал, прогнувшись в спине, смяв ладонями бинты на чужих предплечьях, и кончил следом. Горячая жидкость стекала по бёдрам, другая такая же каплями собиралась на животе, впитывая в себя жалкие крупицы сахара, оставленные взбитыми сливками. Повинуясь внезапному порыву, Дазай собрал её губами под растерянный взгляд Чуи. Примостившись рядом, Осаму лизнул его губы и промурлыкал:        — Вся вселенная в этой маленькой вишенке, Чуя. Вся вселенная…