Право на жизнь

- Ну что, готов? Рыжеволосый быстро кивает, отвечая на тихий вопрос парня рядом. Шумный треск, тихий скрежет металла - и дверной замок с щеколдой с характерным звуком падают на кофейный кафель пола на кухне. Теперь они могут пройти внутрь. Минсок никогда не думал о том, что скатится до воровства. Не такого родители от него хотели. Далеко не такого. Но никто даже не ожидал, что когда они поедут в гости к бабуле в другой город, в них на полной скорости влетит легковушка, решившая обогнать впереди идущую фуру. Машина всмятку. Она почти подмяла их под себя, а крышу, особенно на начале, где родители, просто вмяло вниз. Легковушка слетела наверх, своим весом подминая под себя их машину. Двое сразу насмерть, Минсок - кома. Шесть долгих дней в темноте, в неведении что и как, и что вообще произошло. Это же миг! Секунда! Несчастный случай по воле судьбы! И их больше нет. Он даже не знал об этом, а просто падал, падал, падал.. Падал в темноту. И никто не мог помочь ему. Никто, кроме себя самого. Минсок в темноте решил держаться за себя, карабкаться вверх, словно по скале, ползти, лезть, выбираться, все выше и выше, усерднее и усерднее. И тут он распахивает глаза, заставляя медсестру, заменяющую ему капельницу, заверещать от неожиданности. - Очнулся! - придя в себя, она вылетает из палаты, - Он очнулся! А потом все по старой схеме: перевод в общую, жесткая койка, сожалеющие взгляды. Но тогда ему еще не сказали.. - Где мои родители? - едва ли он мог шевелить языком, получив сильнейшее сотрясение, первым делом спрашивает за них. Но вдруг изменившийся взгляд врача перед ним заставляет сердце болезненно ухнуть в пустоту. - Мне.. Мне очень жаль.. Но Минсок уже не слышит его, только стеклянными глазами смотря будто бы сквозь тучного мужчину перед ним. Их больше нет.. Нет никого.. Сердце, казалось, перестало биться, а осознание ситуации еще никак не доходило до него, чтобы ощутить все, что произошло. - Только ты выжил в той аварии, мой дорогой, - продолжает доктор, а самому тяжело смотреть в глаза парнишки, который буквально ломался на его глазах, - Мне очень жаль.. Не жаль ему ничерта. Это Минсок осознает первее, чем то, что с ним произошло. До него не доходит, что он остался совершенно один. Один в этом огромном мире, где все друг друга ненавидят и то и дело поливают грязью, лижут друг другу жопы, чтобы вынести лишь для себя выгоду. Минсок точно не помнит что было дальше. Кажется, через неделю его выписали из больницы, а там, на ватных ногах, он идет к такси, так и не поняв, что дома его никто больше не ждет. Все было, словно в тумане - дома дядя, брат отца, его семья успокаивает. Какие-то родственники, все выражают соболезнования, успокаивающе хлопают по плечу. Много слез, горя, а Минсоку так и хочется закричать: "Вы что, люди?! С ума сошли?! Мои родители здесь, они просто не дома! Вечером вернется мама, затем - отец! Мы вместе отужинаем, посмотрим телевизор и ляжем спать!". Но он молчал. Он не проронил и слезинки. Его заставили надеть черный костюм, хотя двигаться еще было больновато, и все как-то быстро прошло: комната для венков, друзья, друзья друзей, родственники - все выражали соболезнования рыжеволосому Минсоку, одиноко утопающему средь искусственных венков. Кремация. И только сейчас он понимает, что он больше никогда не увидит их. Своих родителей. Что он один. Что больше никого никогда не будет рядом. Поднимает отчаянный и забитый взгляд на дядю, и вдруг перед глазами мелькают картинки - смех родителей, улыбка матери, неожиданный скрип колес, Минсока вперед тряхнуло, секунда, боль в переносице, отключка. Минсок ступорится также резко, заплывая в дебри воспоминаний от произошедшего, уходя в своеобразный секундный транс. Защитная реакция для дальнейшего убережения и так сломанной психики. Что делать дальше? Неужели это были последние его разумные слова? Мин не понимал ничего, и понимать отказывался. Мама.. Папа.. - Господи.. - шепчет он слишком жалобно, или это просто голос дрогает? - Я.. Я.. Я остался один.. - он почти переходит на шепот отчаянный, безбожно хватаясь и зарываясь пальцами в рыжие пряди, - Нет.. Накатившая истерика застревает громадным комом в горле, и Минсоку казалось, что стоит ему сказать что-то еще, то слова просто хрипом отдадутся из рта, а неимоверное отчаяние, заставившее его сердце биться в разы быстрее, перейдет в слезы. В град слез, и Мин знал, что уже не сможет остановиться. Они оставили его.. Папа больше не вернется.. Мама больше никогда не приготовит ему завтрак из тостов.. У них никогда не будет большого дома, о котором они мечтали. У Минсока никогда не родится брат или сестренка, которую он бы мог водить в школу, с которой бы занимался математикой, бесился и тихо ненавидел ее за то, что она не моет за собой посуду. Отец больше никогда не скажет о том, что Минсок - неправильный, потому что он не любил футбол и любил играть на гитаре и одинокие прогулки. Мама никогда больше ласково не погладит по голове, приглаживая рыжие пряди, приговаривая, что отец не прав, и что ее сын волен делать все, что только его душе угодно, только не стоит убивать людей, из-за чего Минсок заразительно громко смеялся, а его смех подхватывала мать, а затем и отец. Ничего больше не будет.. Ничего. Минсок неожиданно давится всхлипом и, не в состоянии удержать свои эмоции боле, закрывает лицо ладонями, давясь накатившими слезами истерики. Его плечи дрожат, а рот, прикрытый ладонями, как и лицо, открыт в немом крике. Минсок закричит. Он сейчас точно закричит. Дядя незаметно машет работникам, чтобы те увозили тела на кремацию, а Минсок, ничего не видящий из-за слез, замечает, как родителей увозят от него. - Не-е-е-ет! - протяжно верещит он на весь зал, худыми пальцами цепляясь за стальные края железных коробов, - Не-е-е-е-ет! Дядя в секунду хватает его за шкирку и тянет на себя, но Минсок, одичавше кричащий о том, чтобы их оставили, не желал отпускать от себя таких любимых.. Таких родных.. Он беспомощно барахтается в сильных руках дяди, его заставляют отцепить пальцы, а работники работают в два раза быстрее, не давая больше времени на то, чтобы проститься с ними еще раз. Минсок пальцами цепляется в чужие, истошно орет, когда стальные короба затаскивают в специальные печи. Громкий лязг железа о железо. - Все, мальчик, - грубый голос рядом заставляет его стать на месте и неверяще смотреть на то, как печь начинают разжигать. Их больше нет. Его плечи сильно содрогаются из-за плача, Минсок стискивает зубы, пытаясь хоть как-то пережить, перетерпеть ту боль, которая резко накатила на него волной. Он всхлипывает громко и отчаянно, но, стоило ему открыть рот, как он начинает рыдать в голос громко, вольно, словно не существовало никакого зала, никакого дяди, который мог осудить за такое. Минсок ревет в голос, как подобает девчонкам или сильно отчаявшемся людям, и ему в голову приходит еще одно - он так сойдет с ума. Он уже сошел с ума. Но будет в разы хуже. Неожиданно полетевшая жена дяди хватает Минсока за плечи и тянет на себя, заставляя мужа отпустить безвольного ребенка, а парень просто ничего не хотел понимать.. - Все будет хорошо, -тихо говорит она, пытаясь не пугать мальчишку, понимая, что тот сейчас на пределе, - Все будет хорошо.. Она нежно обнимает его и чуть покачиваются, как качают детей, чтобы успокоить их или уложить спать. - Все будет хорошо.. "Нет, нет, что же ты делаешь, оставь!" - кричит сознание Минсока, пока он то открывает рот, заходясь в немом крике боли, то ревет во весь голос, срываясь в частых всхлипах на истеричный вскрик. Ему плохо. А тете не лучше, и Мин это понимает, но его боль сильнее этого понимания. Он вертит головой, не желая как-либо еще реагировать на слова женщины, но становится так плохо, что не остается ничего, кроме как, дрожа всем телом от сильнейшей истерики, попытаться обнять ее в ответ, чтобы лицом уткнуться в чужое плечо. Минсок заходится неимоверно громким криком боли, словно ему сломали сразу все кости, но оставили жить и терпеть эту боль. Нет. Это было сильнее.. Он также резко затихает, и только через пару секунд его плечи снова содрогаются от рыданий, но куда более тихих, чем до этого, и Мин только отпихивается и вертит головой отрицательно, не желая никуда идти, когда его пытаются утянуть отсюда. Прямо на глазах обрывается мир. Чужой мир. Чужая вселенная, которую Минсок строил долго и чопорно в своем восприятии. Обрываются нити и валятся блоки с каждым всхлипом, с каждым криком, и Мин уже ничего не хочет. Он плачет так, что его начинает тошнить, потому что тошнотворный ком уже подкатывает в горлу. Глаза саднят, не говоря уже о том, что они давно красные. Горло болит от криков, но Минсок.. Минсок просто не перестает. Сейчас его можно только заставить что-то делать, но вряд ли тетушке хватит духу принудить его куда-то идти. Минсок хочет, чтобы его все бросили. Просто все и разом. И это эгоистично настолько, что в пору дать себе пощечину и удар в поддых, крикнув: "Посмотри! Тебе пытаются помочь! Оглянись вокруг, ты не один!". Но для Мина... Для Мина он остался один. Один - значит без родителей. И от этого становилось в разы больнее. Больнее так, что голова начинала просто раскалываться, словно она - грецкий орех, а сверху бьют молотком в попытках расколоть и достать содержимое. Протухший внутри мозг - Минсок никак не считал иначе. Его гложило горе. И он был полностью убежден в своих мыслях. Он был никому не нужен. Это было эгоистично. И именно сейчас его нужно послать к черту и оставить. Родственникам не нужна эта ноша. Не нужно добиваться спасения того, кто сам этого не желает. Но они спасают. Его ведут из зала, заставляя насильно идти, пока дядя остается внутри, дожидаясь праха в красивых позолоченных вазочках с красной росписью. Минсока садят в машину, пока он не может даже слова вымолвить, и куда-то везут, везут, везут. Его поселяют в доме дяди, который оформил над ним опеку, в комнату, что была на самом чердаке. И, кажется, она была самой красивой здесь, в доме, сделанном на европейский лад, потому что на потолке было большое окно, через которое можно было увидеть звезды, а в комнате было столько свободного места, что можно было спокойно поселить еще двоих, но комнату, которую так хотел каждый ребенок мира, отдали именно Минсоку. Которому просто ничего не нужно. Привыкать к новой семье оказалось довольно болезненным. Минсок не рвался есть и за неделю скинул с пять кило, а на вторую - еще пять. С добрый десяток, и его милой припухлости, доставшейся от отца, словно и не было. Мальчик заметно отощал, а глаза словно впали. Синяки под ними становились уже не фиолетовыми - серыми, почти черными, приводя в ужас любого, кто приходил проведать его. И тут тетушка решает - так нельзя. Только она занималась им. Она привила своим детям и Минсоку то, что теперь они - большая семья и все друг другу родные, несмотря на то, что до этого дети Мина ненавидели и чуть ли не желали ему смерти. Минсок и не был против. Однажды ночью, лежа в кровати в невозможности уснуть, он как-то ловит себя на мысли, что он не хочет жить. Не хочет жить без них. И идея с самоубийством кажется настолько манящей, что он заметно оживляется на следующий день, активно планируя свое самоубийство. Он идет в ванную и пропадает там на добрые двадцать минут, заставляя тетушку забеспокоиться. Она звала его, но ответом был ей шум воды. И тогда-то все зашевелились.. Дядя с ноги вышибает дверь, заставая Минсока в тот момент, когда он подносит лезвие к тонкой коже запястья кровавыми пальцами, а рядом - детали разобранной бритвы, на которое он и убил все это время. Таких попыток было три. - Что ты делаешь, опомнись! - басовитым голосом орал на него дядя, после всего стоя на кухне перед мальчишкой, который искал спасение в рукавах растянутого черного поло, молча, словно он нем. - Смотри на меня! Минсок не поднимает взгляда. Неожиданный всплеск, и его щеку словно обжигает, заставляя за нее схватиться, а лицо разворачивает в сторону. Боль приходит только через секунду, заставляя с ужасом взглянуть на разъяренного мужчину перед собой. - Ты совсем из ума выжил?! - откуда-то взявшаяся тетушка кидается на дядю, заставляя его отойти от Минсока, который так и остался сидеть на месте, - Не трогай моего ребенка! Моего.. Это слово режет по развороченному нутру больнее, чем осколок по венам, потому что.. Он больше ничей ребенок. У него никого нет. Все это заканчивается тем, что женщина выгоняет его из дома, а возвращается он обратно через неделю - с цветами, конфетами и.. извинениями. Но Мину это было не нужно. И, вроде бы, было затишье, пока дядя не поднимает руку на своего сына, вернувшегося пьяным далеко за полночь, заставляя тетушку задуматься о разводе. А так и было. Долго и чамржно - тетушка тут же забрала детей, захотела взять с собой и Минсока, но дядя, как его единственный законный опекун, просто не позволил. Тогда-то Минсок и узнал что такое раскаленная бляха по бедру. Он ничего не видящим взглядом просто лежал на полу, в невозможности пошевелиться - дядя бил его так, что теперь было трудно дышать, но почему-то боли не было. Вечная пустота словно тянула его внутри, потому что никакой болью ее нельзя было заглушить. Его грубо хватают за шкирку и приминают к столу, разом сдергивая штаны с бельем, при этом грубо царапая ногтями, заставляя содрогнуться. А он даже не сопротивляется. Внутри нет страха. Внутри нет ничего. Только пустота. Он так и остается лежать, когда от него отходят, и даже не знает, что позади него над газом дядя греет чертову бляшку ремня, размером с ладонь мальчишки. Ему не было страшно. Совсем. - Ну что, готов? - хриплый бас позади, на что Минсок молчит, но заметно белеет и стискивает зубы, - Ты получишь тридцать ударов ремнём и будешь сам считать каждый удар. Громко и чётко. Если ты собьёшься — я начну сначала. Если ты меня понял, то повтори, что я сказал. Повторяй, блять! Минсок молчит. Но только теперь доходит, словно в замедленной реакции. Дядя становится сбоку и примеряется. Мин сильнее стискивает зубы и вовремя - первый удар заставляет его дернуться и взвыть сквозь зубы. Он был настолько сильным, что остался не то, что красный след после, по краям тут же словно вздулось, а от бляхи остается темно-бордовый цвет выжженной кожи, тут же выбивая из Минсока непрошеные слезы. - Заткнись! - рычат позади, - Считай! - О.. Один.. - еле слышно всхлипывает Минсок, не понимая за что с ним такое происходит. Второй удар был сильнее. — Два! — выкрикнул мальчишка, вскидывая голову. Дядя видел, как ему больно. Но силу удара не ослабил. Первые десять ударов Минсок едва ли выносил - он выкрикивал счет, то и дело всхлипывая и дергаясь, в невозможности вытерпеть. Кожу еще больше опаляло от раскаленного железа. Две минуты на то, чтобы нагреть бляху еще раз - дядя входил в извращенство, с особой изощренностью избивая полуголого племянника ремнем. Второй десяток мужчина наносил уже по самому низу задницы и по верхней части ног, заставляя Минсока кричать громче, пытаясь вырваться. Но, получив сильный подзатыльник, цепляется пальцами в край стола, на котором лежал. Кулаки побелели — с такой силой он сжимал подлокотник. Последние десять ударов он почти не чувствовал - порядком осипший, ощущал лишь тянущую боль, смешавшуюся в один огромный ком, не чувствуя отдельных вспышек боли. Дядя бил его еще ниже, прямо по задней части бедра, что неподалеку от коленки. Кожа на местах, где касалась бляха, тут же становилась красно-бордовой, приводя в ужас. Вот бы видели это родители.. Они бы не допустили такого. Ремень падает вниз с характерным звуком стукнувшейся бляхи о пол. - Одевайся и иди в свою комнату, паршивец, - скрипит он зубами позади, на что Минсок не сразу реагирует, - Быстро! Мин дергается и, отпрянув от стола, тут же хватается за гладкую поверхность столешницы, крепко цепляясь пальцами - ноги, от боли ватные, неимоверно гудят. Но рык позади оказывается куда страшнее, заставляя парнишку пошевелиться и, одевшись, буквально сбежать из кухни, замечая как дядя закуривает позади него. Он запирается у себя. Через три месяца тетушка с дядей разводятся, а Минсок все чаще запирается в своей комнате, при этом стараясь как можно реже попадаться дяде на глаза, а, попавшись, тут же скрывается, а тот его не трогает, пока не появляется она. У нее были черные длинные, почти до поясницы, волосы, которые она постоянно поправляла, хотя и носила их распущенными. Она любила пользоваться ярко-красной помадой, выбелять лицо, завидуя мраморной коже Минсока, и надевала чересчур короткие платья, пытаясь соблазнить то ли дядю, то ли Минсока. Как она называла себя "сожительницей", так мальчик понимал "любовница". Дядя не спешил с ней расписываться, а тетушка больше не звонила узнать о благополучии "своего мальчика", которого теперь напрочь позабыла, когда сожгла все мосты. Новая женщина дяди настаивала на том, чтобы Минсок завтракал вместе с ним, из-за чего мужчине пришлось буквально перешагнуть через себя, но все-таки разрешить. И, казалось бы, теперь все налаживается, пока неожиданно у дяди не появляются большие деньги. - Я продал квартиру твоих родителей. Как твой опекун, я имею право сделать это, - извещает он за завтраком, обращаясь к Мину, который в секунду бледнеет. Он продал его дом.. Его единственный дом.. Слова комом застревают в горле, заставляя Минсока открывать и закрывать рот от удивления, словно он рыба. - Что? - злобный смешок рядом, дядя берет в руку нож, чтобы разрезать яичницу на тарелке. Вспышка. Безумие. Минсок заходится злобой так, что мгновенно подскакивает с места и, перегнувшись через стол, выхватывает чертов нож из грубых рук. Дядя в шоке, а его любовница только хлопает глазами от удивления. В один рывок мальчик втыкает холодную сталь в его руку, придавливая к столу. - Какого черта ты творишь?! - взвизгивает бешенная девка, а Минсок, вышедший из себя, проворачивает нож по часовой, заставляя дядю сначала хрипнуть от шока, охватившего его, а потом буквально завопить. Кровь была повсюду - на белой скатерти, на его штанах, куда она капала. - Нравится, тварь? - шипит парниша, также злобно усмехаясь, как ему когда-то, приводя дядю еще в больший шок, - Думал, что я все забуду, тварь?! Он вынимает нож с той же легкостью, из-за чего из раны хлестанула кровь, брызнув дяде на рубашку, чем вызвала тихий смех и более громкий вопль девицы. И тут он неожиданно приходит в себя, словно за него вообще был другой человек. Трясущиеся руки не удерживают ножа, который тут же валится на пол, лязгнув где-то внизу. - Милый! - девица подлетает к дяде, который, словно опомнился, тут же взвывает от боли, а Минсок так и остается стоять на месте, не понимая зачем он это сделал. Нет, надо уходить.. Надо уходить и это точно. Минсок на ватных ногах направляется к двери, где спешно обувает старые потертые кеды и забирает отцовскую джинсовку, что была на несколько размеров самого мальчишки, хватает серую шапку с нашивками, которую подарила мать, и буквально вылетает из дома, надеясь, что здесь никогда не появится. - Давай, быстрей, быстрей! - подгоняет его шепотом Лухан, прикрывая за Мином дверь, отозвавшуюся скрипом. - Смотри на меня, - командуют рядом, заставляя Минсока глянуть на такое же замученное, как и у него самого, лицо рядом, - Мы найдем эти триста тысяч.. Мы станем богатыми.. Это соблазнительно. Раньше они воровали не больше чем на десять тысяч, обменивая при этом награбленные вещи на деньги в одной из точек и забирая при этом втрое меньше наличкой, но нужно было крутиться. Как им подкидывают это место, предлагая найти у слепого старика спрятанные триста тысяч.. Нет, не вон. Долларов. Триста тысяч долларов, черт побери! Они не могли не согласиться. - Много треплешься, - тихо усмехается Минсок ему в ответ, - За дело.