Устами младенца, или Сказка для Ангела

      Звонкий детский голосок разливался колокольчиком где-то вдали. Кристина… девочка моя… не уходи… не оставляй меня одного! Кристин…       Рука с трудом тянется вслед юной нимфе. И вдруг резкая боль пронзает всё тело, а с сомкнутых губ срывается чуть слышный стон.       Тишина. Лишь вдалеке затихает топот маленьких ножек по дереву половиц.       Это не сон. Не бред воспалённого воображения. Но… это же невозможно! Он, Эрик, Призрак Оперы, должен уже быть мёртв! И лежать на каменных плитах подвала, прижимая к груди засохшую розу — ту самую, что он так и не смог подарить Кристине.       Но вместо камня под ним мягкая постель. А сам он укрыт тёплым одеялом, в край которого судорожно впились его пальцы. И свет…       Эрик попытался разлепить тяжёлые веки. Глаза резануло, словно в них насыпали песка. Всё, что он успел разглядеть — это высокое окно, сквозь задёрнутые портьеры которого пробивался дневной свет, заливая помещение мягким полумраком.       Вне всякого сомнения, это место никак не могло быть подвалами Оперы.       Тело интуитивно дёрнулось — бежать! И тут же резкая боль скрутила всё в груди, не давая шевельнуться, не позволяя вздохнуть… Он лишь беззвучно хватал ртом воздух, надеясь, что хотя бы этот приступ станет для него последним…       — Тише, тише… Не двигайтесь, сейчас всё пройдёт.       Мелодичный голос с лёгким, почти незаметным акцентом не-парижанки не мог принадлежать ни одной из тех женщин, которые были знакомы Призраку Оперы. Не мадам Жири, не её дочь… и уж, конечно же, не Кристина — её голос он узнал бы из тысячи! А тем временем рука незнакомки подхватила его за спину, чуть приподнимая, а затем сухих губ коснулся край чашки.       — Выпейте это, вам станет легче. Эрик судорожно сделал глоток, затем другой, чувствуя, как приступ отступает. В воде явно было растворено что-то, но что — он, как ни силился, понять не смог.       — А теперь отдыхайте, — рука опустила его на постель. — Постарайтесь выспаться хорошенько!       Почему-то при этих словах ему вдруг стало необычайно спокойно. Словно он не должен дрожать, хоронясь от людей. Точно имеет право быть такими же, как они.       Рука, вновь обретшая подвижность, привычно взметнулась к лицу, поправляя маску.       И замерла, коснувшись кожи.       Маски не было.       Не может быть… Невозможно! Эти люди, давшие ему кров, видели его… Видели таким, каков он есть! Урод, чудовище!       Всколыхнувшиеся было чувства, впрочем, тут же были взяты под контроль железной волей разума. «Опомнись» — охолодил его рассудок. — Как бы там ни было, но, увидев тебя таким, никто не вышвырнул тебя из дома. Тебе дали кров, постель, тебя лечат… Конечно, не просто так, но об этом мы, дружок, подумаем позже. А сейчас отдыхай и набирайся сил: они тебе понадобятся, когда придётся делать ноги из этого райского уголка».       Голос разума его успокоил. Всё сразу встало на свои места. Если бы его хотели сдать полиции, то сделали бы это раньше. Если бы хотели убить — тем более. Значит, им нужны деньги. Которых у него, разумеется, нет, но ведь гостеприимным хозяевам знать об этом вовсе не обязательно! В конце концов, он ничего им не обещал, а значит, дать ему крышу над головой было их собственной инициативой. А, как известно, инициатива наказуема!       Эрик внутренне рассмеялся. Главное, он жив! Жив, несмотря ни на что! Мысль о том, что ещё несколько часов назад он мечтал о смерти, вдруг исчезла из головы, словно её и не было. «Будем решать проблемы по мере их возникновения», — он расслабился, погрузившись в мягкую подушку. И вдруг улыбнулся — совершенно искренне, беззаботно, как улыбался в далёком детстве, когда ещё не понимал своего уродства.       С этой блаженной улыбкой он и заснул.