Так, что печального?

— Расскажи мне что-нибудь красивое и печальное, — попросила Изабелла, ложась на колени брата. — Чтобы рвало сердце… — «Рвало сердце»… Как поэтично. Ты слишком рано ушла в войну, моя девочка. Тебе бы слагать песни… Девушка шлепнула брата по ноге и недовольно поморщилась. За окном в купе проплывали редкие деревья. Мерный стук колес убаюкивал, и брюнетка вновь затихла. Эмиль огладил короткий ежик ее волос. Его темные пряди, собранные в свободный хвост, падали ему на глаза. Он ласково огладил скулу сестры и переложил руку ей на шею. — «Рвало сердце»… А рассказывал ли я тебе, как боги отказываются от своих миров? И как это больно — выдирать собственное сердце. Изабелла перевернулась на бок и уткнулась брату в живот. — Нет, — прошептала она, подтягивая ноги ближе, чтобы уместиться на узкой лавке. Эмиль погладил ее по волосам и перевел взгляд в окно. — Боги бывают разными: человеческими, драконьими, демоническими… У всех разумных есть свои боги. Даже у разумных улиток… Я встречал одного такого. Это был очень вдумчивый парень… — А каким богом тебе нравится быть? — прервала его сестра, пока Эмиль не увлекся. Молодой человек посмотрел на нее, будто не видя перед собой. — Человеческим, — наконец признал он. — Люди мне нравились дольше всех… Ротт замолчал, созерцая пейзажи за окном. Изабелла его не торопила. Тело медленно остывало из-за прохлады в купе, но слабое тепло брата согревало щеки и плечи. Эмиль провел по ее озябшей руке и спине, касаясь через грубую ткань плаща исполосованной шрамами кожи. Изабелла вздохнула, притираясь теснее и обнимая брата за талию одной рукой. — И что же? — спросила она, чтобы оживить разговор. — Богом может стать любой, у кого хватит сил. Когда мир рождается, он выбирает себе того, кто… кто возьмет его сердце, кто защитит и научит… Это трудно объяснить. Бог — это мать и отец мира. От него будет зависеть, каким станет мир и какой порядок будет там. — А боги тоже помнят? — Иногда да, иногда нет. Бывает по-разному… Но начало всегда одинаково… Рождаясь, ощущая лишь всепоглощающую любовь своего мира и желая творить, все новорожденные боги мечтают построить идеальное место… Для каждого бога свое, конечно. Человеческий бог создаст рай, где тепло, сухо и безопасно. А, к примеру, для русалок раем будет планета воды. — Рай, где огромные пауки жрут людей, и все залито кровью, а на небе нет солнца, — хмыкнула Изабелла с кривой ухмылкой. — Тоже рай, — спокойно пожал плечами Эмиль и улыбнулся своим мыслям. Девушка поморщилась. Он наверняка вспомнил какую-нибудь пакость, от которой непременно застыло бы сердце, узнай Белла о ней. Толкнув в бок, чтобы не расслаблялся, она вновь перелегла на спину. — Так и что печального? — непонимающе спросила она. — Бог всегда остро чувствует все, что происходит в мире, любые боль и несчастье его обитателей… Юнцы, переполненные любовью, как им больно страдать со своими созданиями. — Так ведь рай же! — недовольно отозвалась Изабелла, закидывая ногу на ногу. — И что же? Смертных мучит голод и жажда, боль и холод… Юные боги убирают причины недовольства, мир обретает черты… И вот, лишенные голода, живущие в тепле и достатке люди, не понимающие значения войн и пыток, глядят на мир. — И все у них хорошо! — категорично заявила Изабелла. Эмиль ласково и печально улыбнулся, склоняя голову, чтобы волосы соскользнули с плеча черными шелковыми лентами. — Те, кто никогда не видел боли, находят другое зло — всегда так много несправедливости. И юный бог вновь берется за инструмент, чтобы избавить от страданий своих возлюбленных детей… Я помню свой первый мир. Я был наивен, думал, что люди, не умея сравнить, поймут, в каком прекрасном мире живут… Мне казалось, что чуть-чуть, и случится чудо. И получится сделать невозможное! Но сколько бы я не исправлял, этого всегда было мало… Когда я избавил людей от болезней, они стали считать злом усталость. Когда я исправил их тела, они сказали, что зло — это время и старость. Когда они умирали лишь по собственному желанию, оставаясь вечно молодыми, злом стал случай… Эмиль замолчал, откидываясь удобнее за столиком и вытягивая ноги. — А когда я сделал так, чтобы зло больше не касалось их, мне сказали, что зло — это неразделенная любовь, что терзает души… — Ну это уж никак не исправить! — поднялась с колен Изабелла, сев на лавке. — Я же бог, всемогущий все же... Я заглянул в глаза каждой душе и на каждом человеке нарисовал особенный знак. Чтобы каждый мог найти того, кто необходим. Ротт удивленно посмотрела на брата. Эмиль мечтательно улыбнулся, а потом усмехнулся, полный самоиронии: — И они сказали мне, что разлука — вот корень всех несчастий. Ревность и зависть царят в моем мире! Как они могли такое сказать… Эмиль уронил лицо в ладони, мотая головой в отрицании. Изабелла усмехнулась, доставая сигарету и прикуривая. Брат, когда увлекался, становился совершенно невыносим… Это все из-за чувств. — И что, исправил? Юноша усмехнулся. — Да. Тогда они сказали, что их беды от грубости и злости. И потом было еще много зол. А мне все казалось, что идеал рядом, что вот сейчас я смогу! Эмиль закусил губу, улыбаясь и глядя в воспоминания слепыми серыми глазами. — Я так отчетливо помню тот миг, когда устал… — вдруг потеряно сказал он, поднимая взгляд. — Я исправлял дефект зрения… Знаешь, это мучительное движение глазом, когда надо посмотреть на что-то, — он тщетно показал на глаза, но Изабелла только непонимающе покачала головой. — Конечно не понимаешь. Для тебя не существует подобной мелочи! А они видели… Для них это было злом… И я посмотрел на мир, что я создал, на его рафинированных обитателей, для которых лишнее движение глазом — зло… И понял, что весь мой мир — это пустая трата времени, что все те, кто должен был жить, лишь выживают, утеряв смысл куда-то стремиться. Я возненавидел все, что кропотливо создавал и настраивал! И это чувство было так сильно, так отвратительно, что я расцарапал себе грудь и достал сердце своего мира, которое должен был беречь… Эмиль поднял свою узкую ладонь с тонкими пальцами, и Изабелле даже показалось, что она видит лежащее в ней сверкающее сердце того недостижимого мира. И кровь, всюду кровь, пятнающая непорочную чистоту. — И что ты с ним сделал? — хрипло спросила девушка. Улыбка брата была печальной до рези и мягкой как горький мед. — Я возненавидел свой мир. Что я мог сделать? — спросил он невинно и отстраненно, поднимая брови в кукольном удивлении. — Я выбрал свой любимый некогда город, там всегда жили счастливые люди, благодарные мне. — А дальше? — А дальше, — в глазах Эмиля горела беззвездная невозмутимая тьма, он повернул ладонь, чтобы иллюзорное сердце упало в пропасть, — я уронил яблоко раздора, девочка. И глядел, глядел, как люди познают боль и страдания, как жадно и неумело пытаются мараться в крови… И это было великолепно! Эмиль засмеялся, истерично и восхищенно. Как может смеяться гений, чей шедевр после долгих лет работы сложился, будто паззл. Изабелла не выдержала и залепила брату пощечину. На лице юноши появилось озадаченно-обиженное выражение. Он приложил тонкую кисть к горящей щеке. — Что в этом печального? — с отвращением спросила девушка, складывая руки на груди и отстраняясь. Эмиль хмыкнул на этот раз немного смущенно и с глубоким облегчением рассмеялся. Изабелла даже глянула на него подозрительно. Юноша откинул волосы за спину и посмотрел на сестру: — Мы знакомы больше четырех тысяч лет, девочка. И сегодня ты впервые угадала то, что я хотел бы чувствовать. Девушка задохнулась от возмущения, а Эмиль засмеялся снова. — Учусь, — фыркнула она через какое-то время. — Скорее удачно попала, — хмыкнул брат. Изабелла снова упала на его колени, чувствуя, как ее за плечи обнимают тонкие руки. — Ты хотел стыд за глупо просранный мир? — задрала голову девушка, глядя на Эмиля. — Всего лишь, — потрепал ее по подбородку брат, заставив съежиться от щекотки и улыбнуться. — Так что же, все-таки, печального в этой истории? — успокоившись, спросила девушка, уткнувшись в чужой живот. — Если тебе мало, то подумай о том, каким будет второй мир разочарованного бога…