Быть собой

Валка не знала, почему она отличалась от других. Так уж сложилось, что она не радовалась всякий раз, заслышав предсмертный драконий крик, не испытывала удовлетворения при виде покрытых чешуёй мёртвых тел, не жаждала драконьей крови. У неё не было ни малейшего желания убивать. Никогда. Между тем война между викингами и летающими рептилиями не утихала, напротив, сражения учащались, становясь длительнее и ожесточённее. Но Валку волновала не только угроза нападения на деревню — ещё больше её тревожило то, что творилось с ней самой. Всё началось ещё с её детства. Валка помнила, как во время одного из драконьих налётов она, испуганная, заплаканная, чудом выжившая, пряталась среди обломков своего некогда уютного дома. Зловещий густой дым расползался от развалин высоко вверх, скрывая происходящее в стороне, там, откуда доносились оглушительный рёв, перезвон остро заточенных клинков и яростные выкрики. Напряжённую предрассветную мглу разрывали хлопки катапульт, похожие на громовые раскаты; совсем рядом, сквозь общий оглушающий шум, раздавалось рычание неприятеля — то грозное, то преисполненное боли. Жители деревни боролись с драконами где-то за стеной огня, жадно лижущего обвалившуюся кровлю, молодую траву, разбросанные неподалёку от её жалкого убежища брусья… Услышав шорох, Валка повернула голову к источнику шума и встретилась глазами с Жуткой Жутью. Группа из десяти дракончиков замерла в нескольких шагах от неё и с интересом разглядывала сжавшуюся в комочек девочку. Они не нападали, даже не выглядели враждебно — просто смотрели, причём пристально, будто испытующе. Затем один из них, ярко-фиолетовый — его окрас напомнил Валке цветок какого-то диковинного растения, найденного ей накануне в лесу, — подкрался чуть ближе, осторожно обнюхивая краешек её изодранного платья. Валке, уставшей бояться, было всё равно, однако Жути ничего и не делали. Тут послышался гневный возглас вождя, и в дракончиков полетел подвернувшийся ему под руку булыжник. Фиолетовая Жуть мгновенно отскочила прочь от Валки и рванула наутёк, остальные, громко забулькав, кинулись догонять собрата. Дальше девочку увели прочь подоспевшие на помощь соседи; общими усилиями пожар удалось затушить, а домик — отстроить заново. Последующие моменты почти полностью стёрлись из памяти Валки, зато эпизод с Жуткой Жутью запомнился ей на всю жизнь. Отчего же драконы, которые всегда хотят убить, не убили? Её, беспомощную, потерянную и такую маленькую? Несколько объединённых огненных залпов, укусов или глубоких царапин — и она оказалась бы прямиком в Вальхалле. Впоследствии Валка не раз задумывалась над этим вопросом; с той поры в её душе зародилось смятение, не дающее ей покоя вот уже много лет подряд. За Валкой удивительно быстро закрепился статус защитницы драконов, всячески пытавшейся доказать свою правоту, потому что она постоянно призывала племя Лохматых Хулиганов прислушаться к ней, но все её попытки оканчивались неудачей. Похоже, никого на острове Олух не интересовало мнение Валки. Всякий раз, когда на общем собрании она старалась вмешаться в разговор и образумить соплеменников, её то не замечали, то перебивали все подряд; что и говорить, вежливостью Лохматые Хулиганы никогда не отличались. А если Валке и давали высказаться, то предпочитали пропускать её слова мимо ушей. Один раз Рёрик Длиннобородый — старый и уважаемый викинг, для самой же Валки — несговорчивый грубиян, резче всех размахивающий секирой и сносящий драконам головы, — посоветовал ей для начала подрасти, прежде чем лезть в дела взрослых (Валке тогда недавно исполнилось пятнадцать). Конечно, она понимала, что Рёрик, в общем-то, был прав, но всё равно оскорбилась до глубины души. Когда Валка пыталась донести до окружающих смысл своих сбивчивых речей — она всегда волновалась и краснела, стоило только кому-нибудь обратить на неё внимание, — многие лишь закатывали глаза, и обязательно находился кто-нибудь, кто обрывал Валку на полуслове с таким видом, будто её здесь и не было. Это отбивало у неё всякое желание кому-то что-то доказывать. Увы, никто не воспринимал Валку всерьёз. Более того, она часто ощущала на себе насмешливые взгляды практически с ней не заговаривающих молодых людей и неприятно-сочувственные — викингов постарше. В такие моменты ей казалось, будто к странному, не блещущему умом Ведрону и то относились привычнее, чем к ней. Сам же Ведрон, по природе добродушный и отзывчивый, один из немногих всегда приветливо обращался к Валке — впрочем, он со всеми жителями Олуха был одинаково добр. Старейшина Готти, в силу своей немоты, ничего не говорила Валке, когда она снова заводила ту же песню, что и раньше, — только смотрела на неё со смесью досады и усталости, иногда еле заметно качая головой; Молчун Свен, пастух, всегда серьёзный и мрачный как туча, ещё сильнее хмурил густые брови; Шлак, друг Ведрона, конечно, тоже совсем не слушал Валку, но хотя бы ни в чём не упрекал её и просто осторожно переводил обсуждение в другое, более нейтральное, русло. Зато Гнилец, несговорчивый ворчун и ярый драконий противник, невзлюбил Валку с первого же её заявления насчёт драконов. От пышущего злобой взгляда этого викинга её даже в дрожь бросало — но не от страха, а от ответной неприязни. Уже за один только посох, увешанный драконьими зубами и когтями, Валка была готова возненавидеть Гнильца. Схоронив свою третью по счёту жену («Немудрено — с таким-то скверным характером!» — думала Валка), он жил теперь, как волк-одиночка, за капустным полем на другом конце деревни, не жалуя и без того редких гостей в своём краю. Гнилец редко показывался на глаза другим викингам и, в силу собственного злопамятства и вредности, не был так уж уважаем среди Хулиганов; Валка благодарила всех богов за то, что костлявый старикашка поселился на отшибе, иначе она бы не вытерпела его долгого присутствия рядом с собой. Что поделать, ей со многим пришлось смириться, и не с самым хорошим отношением к ней викингов — тоже. Валка искренне не понимала, как же так получилась, что она вдруг оказалась за бортом огромного корабля под названием «племя Лохматых Хулиганов». Ей никогда не было всё равно на свою непохожесть, наоборот, этой внутренней проблеме Валка уделяла даже слишком много внимания, так что течением собственных тяжёлых мыслей её ещё дальше относило от реальности. Тем не менее, вокруг бурлила, кипела жизнь, и волей-неволей Валка поддавалась её непрерывному движению. Несмотря на отчуждённость и замкнутость, которые стали последствиями неудачных выступлений Валки на публике, она знала обо всём, что творилось на Олухе, будь то драка или обыкновенное баловство детей, и обо всех что-то натворивших. Когда приплывал торговец Йохан с новой партией диковинных вещей и различных безделушек, Валка, разумеется, посещала его набитый товаром корабль вместе со всеми, несмотря на то что бесконечные истории купца, которые ни капли не были похожи на правду, безмерно её раздражали. Валка принимала непосредственное участие в повседневных заботах Хулиганов; пусть и мало говорила, зато приходила на помощь соплеменникам, если могла хоть чем-то им помочь. Пожалуй, единственное, чего она никогда не сделала бы ради викингов своей деревни, было убийство дракона, и это-та первым делом бросающаяся в глаза особенность Валки перечёркивала все её хорошие, полезные качества, которые окружающие почему-то совсем не замечали или попросту не хотели в ней замечать. Для викингов Валка оставалась всё той же странной девчонкой, по неясным причинам выгораживающей их врагов, и никакая помощь, никакое геройство, кроме самого почитаемого и обыденного на Олухе, наверное, не смогло бы смыть с Валки это позорное клеймо. Она и сама толком не знала, зачем старалась предотвратить борьбу с драконами. Лишь по причине искреннего беспокойства за соплеменников, которое Валка по-прежнему испытывала, невзирая на все когда-либо сказанные ей крайне обидные слова, прочно засевшие в памяти, шепотки за спиной или откровенное пренебрежение её мнением? Нет, у Валки был ещё какой-то мотив, вот только найти ему достойное объяснение так и не получалось даже для самой себя. Тем не менее, она в полной мере ощущала дикость, неправильность этой глупой войны. Люди гибли сотнями, уничтожая врага тысячами… К чему могло привести затянувшееся противостояние? Определённо, стоило искать другой выход из сложившейся ситуации — более гуманный, — но викинги не были бы викингами, если бы решали возникающие проблемы мирным путём. И со временем Валка опустила руки. Раз её бесполезные речи не помогали образумить вспыльчивых обитателей Олуха, какой смысл понапрасну привлекать к себе излишнее внимание? Теперь она превратилась в молчаливого, скорбного наблюдателя. Что-то разрывалось в её душе, когда она косилась издалека на трупы подстреленных, заколотых, зарезанных драконов, и на её глазах невольно выступали слёзы. Однажды Валка стала свидетельницей того, как Слюнявый, парень из дома Йоргенсонов, жестоко расправился с Ужасным Чудовищем. На её памяти ещё никто до этого не мучил противника так долго перед тем, как убить. Йоргенсон перебил изрядно потрёпанному дракону крыло, из-за чего тот попросту не смог больше взлететь, затем, будто играючи, ухитрился сломать и второе, когда у Чудовища иссякла огневая мощь. Сначала дракон, подстёгиваемый дикой болью, рассердился и принялся атаковать Слюнявого ещё усерднее, но переломы и многочисленные порезы, по капле вытягивающие из него силы, напомнили о себе — Чудовище быстро ослабло и более не могло давать разъярившемуся викингу отпор. Враг был повержен, но предыдущих издевательств Йоргенсону оказалось мало. Опрокинув тёмно-зелёного дракона мощным и точным ударом кулака в челюсть, он, чьи черты лица, и без того далёкие от красивых, исказила кровожадная гримаса, с каким-то мстительным удовольствием распорол Чудовищу брюхо, вогнав клинок по самую рукоять. Целое море крови — абсолютно такой же, как у людей, — хлынуло из жуткой раны на истоптанную викингами и их противниками землю. Несчастный, раскинувшись в этой страшной багровой луже, захрипел так, что у Валки волосы встали дыбом, и долго бился в предсмертных судорогах, пока один из пробегавших мимо викингов не прикончил его милосердным взмахом топора. Валка, как назло выглянув из укрытия — телеги, доверху набитой капустой, — и случайно застав всю эту кошмарную сцену от начала до конца, впала в полное оцепенение. Она бы всё отдала за то, чтобы минутой назад юркнуть обратно и больше не смотреть в ту проклятую сторону, не поворачивать головы до тех пор, пока всё не закончится — но теперь было поздно. Валка оказалась не в силах отвести взгляд, даже осознав, что Слюнявый попросту не остановится, пока не удовлетворит свою жажду крови. Несколько мучительно долгих мгновений она не могла пошевелить ни единым мускулом и стояла, тупо уставившись на разрубленную надвое рогатую голову Чудовища. А затем, стоило Валке немного прийти в себя, липкий ужас резко охватил всё её существо, скручивая внутренности, сдавливая сердце. Тошнота внезапно подкатила к её горлу; она тихо, задушенно расплакалась, крепко зажмурившись и прижавшись спиной к холодному боку телеги… Тогда ни одна живая душа не заметила состояния Валки — все вокруг слишком увлеклись боем с драконами; это был тот редкий случай, когда она прилюдно дала волю бушующему внутри неё урагану эмоций. Почти никому не доводилось видеть, как Валка плакала, — она всегда делала это тайком, по ночам, укрывшись от посторонних в своей спальне. Только безмолвный лунный свет и ласково мигающие звёзды становились свидетелями её приглушённых рыданий. Образы зверски убитых созданий, копившиеся в голове Валки день ото дня, напоминали о себе во мраке комнаты, и ей редко удавалось побороть вину, ставшую частой гостьей в её сердце. Но разве это Валка безжалостно лишала драконов жизни? Нет, она была ни при чём, она ничего не могла сделать, чтобы остановить непрекращающуюся череду драконьих смертей… Или могла? Как это всё-таки странно, отрешённо думала Валка, глядя на потрескивающий в центре её комнаты огонь очага — единственный источник тепла и света в морозный вечер, — она родилась на Олухе, выросла здесь, и всем детям её возраста внушали ненависть к крылатым убийцам… Одной ей никто ничего не внушил. Валка продолжала верить, что драконы просто вынуждены вести себя агрессивно. В конце концов, некогда целый отряд Хулиганов во главе с предыдущим вождём отправился мстить соседнему племени, чьи люди нежданно-негаданно атаковали и потопили несколько их кораблей. Что мешало драконам избрать ту же тактику? Очнувшись от мыслей, Валка наткнулась взглядом на потрескивающий очаг, и весёлые язычки огня так некстати напомнили ей драконье пламя, а причудливые густые тени, сплошь исчертившие стену, — зубастые морды. А время не стояло на месте. Валка не заметила, как мимо неё вихрем из событий и эмоций пронеслись целые годы; она повзрослела, да только ничего особо не изменилось — ни в ней, ни на Олухе. Викинги боролись с драконами, драконы отвечали им тем же; каждый восход солнца приносил новые заботы, новые сюрпризы, и далеко не всегда приятные. Но отныне и без того неспокойные ночи превратились для Валки в совсем бессонные, и дело было не в ком ином, как в Стоике Обширном. Бесконечный страх за мужа не отпускал её ни на миг. Конечно, Стоик был силён, храбр и умён, однако война забирала и не таких. Валка никогда не знала наверняка, вернётся он после стычки с драконами или нет. Неопределённость и томительное ожидание отравляли саму сущность Валки, заставляли её метаться по дому, прислушиваясь к происходящему снаружи, а потом всё равно выбегать на крыльцо, несмотря на запреты Стоика. Всякий раз, убедившись в том, что с ним всё было хорошо, она словно выныривала на поверхность из непроглядной морской бездны, чтобы наконец глотнуть свежего воздуха… Поначалу Валке не верилось, что Стоик тот самый человек, с которым ей предстоит разделить судьбу, — к примеру, потому, что он заслуживал лучшую жену, чем она. Но у Стоика на этот счёт нашлась своя точка зрения, и все сомнения Валки улетучивались, когда она снова и снова забывалась в его непривычно нежных объятиях. Рядом с Валкой суровый викинг и решительный вождь становился чуточку мягче. Рядом с ним она чувствовала себя хоть кому-то нужной. Порой Валка горько усмехалась: она полюбила человека, который убивал драконов, и боялась до смерти, что драконы убьют его, хотя не считала их злобными тварями, какими те представлялись другим викингам. Поистине ужасающие противоречия. И всё-таки, невзирая ни на что, её робкое, но умеющее глубоко чувствовать сердце привязывалось к Стоику всё сильнее и сильнее с каждым днём. Валка радовалась вместе с ним и за него, грустила, если Стоик был грустен, не знала, куда деваться от всепоглощающего страха, когда он уходил на борьбу с драконами, и не могла справиться с неудержимым счастьем, когда возвращался, пусть и не всегда невредимым… Конечно, в их совместной истории жизни нашлось место и ссорам, однако ни Валка, ни Стоик никогда не сердились друг на друга долго, как-то одновременно переступая через свои обиды, и всё забывалось вместе с коротким, но искренним словом «прости». Нет, они оба нисколько не заблуждались в своих чувствах, которые было бы очень трудно предположить между этими двумя, учитывая все обстоятельства и особенности их характеров. Тем не менее, судьбы Стоика и Валки удивительным образом переплелись, чтобы подтолкнуть двух настолько непохожих друга на друга людей к чему-то большему, чем просто обоюдно хорошее отношение или даже дружба… К слову о дружбе — у Стоика, пусть он, в отличие от Валки, и считался душой любой компании и легко сходился с людьми, было не так уж много закадычных друзей, но с обоими из них Валка, к своему же удивлению, вполне неплохо общалась. Фин Хофферсон по прозвищу Бесстрашный невольно восхищал её своей беспримерной отвагой — что и говорить, он в самом деле не боялся погибнуть, защищая Олух, — и, как ни странно, отсутствием необузданной жестокости, коей было так много в том же Слюнявом. Более того, однажды этот серьёзный викинг, ещё до знакомства Валки со Стоиком, спас ей жизнь — во время очередного налёта драконов вышла из строя катапульта, камень отскочил в сторону и Фин, заметив опасность быстрее Валки, оттолкнул её прочь с линии летящего снаряда, едва не подставившись под удар. Хофферсон с юности был близким другом Стоика и быстро сблизился с Валкой, абсолютно спокойно приняв его выбор; хотя Фин совершенно не разделял взглядов Валки относительно драконов, он предпочитал вообще не затрагивать в её присутствии эту тему — суровый и бескомпромиссный с виду викинг, казалось, прекрасно понимал, насколько ей было неприятно, и щадил её чувства. А уж с Плевакой Рыгучим вообще была отдельная история. Их со Стоиком дружба началась совершенно нетипично — чуть ли не с драки, причём из-за Валки и причём успокаивать разбушевавшегося Стоика пришлось тоже ей. Можно сказать, она спасла незадачливого ухажёра от хорошей трёпки, примирив их обоих. С тех пор Плевака стал частым гостем в доме вождя. Несмотря на то, что этот кузнец был, пожалуй, одним из самых известных драконоборцев Олуха, компания Валки ни капельки его не отягощала — напротив, лёгкость Плеваки в общении с ней оказалась так заразительна, что и сама Валка вскоре совершенно к нему привыкла и отвечала той же лёгкостью. Разговорчивый — точнее, болтливый — Плевака, поскольку сам был незатейлив и прост как внешне, так и внутренне, всегда советовал ей относиться проще к связанным с драконами делам («Да ну, брось, Валка. Нашла из-за чего переживать», «Ты слишком много на себя берёшь. Знаешь ли, так и с ума сойти можно!», «Не перебивай, будь добра! Лучше вместо того, чтобы забивать голову чепухой, приготовила бы что-нибудь. У тебя есть замечательный муж… правда, тот ещё упрямый баран… э-э-э, в общем, которому не помешало бы подкрепиться после тяжёлого денька. Нет, спасибо, мне котлет не надо. Прошлые до сих пор колом стоят»). Валка отвечала шуткой на шутку –у неё при всём желании не получилось бы реагировать на Плеваку иначе. Даже его замечания по поводу её скверной стряпни Валка воспринимала вполне спокойно — уж чего-чего, а готовить она не любила и не умела. В душе Валке было приятно, что кузнец не только не осуждал её необычной точки зрения о драконах, но и в какой-то степени беспокоился за неё саму, приправляя заботу своеобразным чувством юмора, — впрочем, у Плеваки всё было таким, начиная шутками и заканчивая воображаемыми троллями, которые постоянно воровали его левые носки… Что и говорить, дружеские беседы с Плевакой и Фином во многом скрашивали дальнейшую жизнь Валки. В компании этих двух викингов она не ощущала себя такой уж одинокой, за что уже была безмерно им благодарна. Но ещё больше она была признательна мужу, ведь Стоик, действуя незаметно — разумеется, для окружающих, но не для самой Валки, — старался всячески способствовать сближению своих лучших друзей с женой, и, как ей казалось, в итоге остался более чем доволен результатом этой маленькой дипломатической миссии. А тему её отношения к драконам они со Стоиком и вовсе практически не обсуждали — вождь Олуха не желал напоминать о странностях Валки то ли себе, то ли ей. Взамен, при возвращении Стоика домой после каждого боя, Валка делала вид, будто не произошло ничего плохого. «Как же мне повезло с тобой…» — однажды вырвалась у Валки в минуту особенной радости, коей в её жизни было так ничтожно мало. Конечно, одной этой фразой было невозможно выразить все те чувства, которые она испытывала по отношению к мужу. В ответ Стоик лишь улыбнулся: «А мне — с тобой, Вал». Если бы кто-нибудь другой сказал ей то же самое, она ни за что бы не поверила. Но это был Стоик, который любил её и никогда ей не лгал… Валка не считала сезоны, проведённые под одной крышей со Стоиком; ей и впрямь казалось, будто с момента их свадьбы минула целая вечность. Она, украдкой улыбаясь, опустила заснувшего сына в колыбельку и положила рядом с ним Злобного Змеевика — его любимую игрушку. Воспоминания волнами накатили на неё: вот маленький Иккинг захныкал, различив нарастающее ворчание Ужасного Чудовища, а потом зашёлся визгом, когда дверь их дома вышиб неповоротливый Громмель. Валка всеми силами желала забыть затравленный взгляд того дракона: он выглядел таким же испуганным, как и Иккинг, надрывающийся на разные лады у неё на руках. К счастью, Стоик в два счёта прогнал Громмеля и приделал дверь на место. Отныне их сын всегда закатывал истерики, стоило врагам подобраться ближе; тогда Валка решила сшить ему игрушку-дракона. Поначалу Иккинг и её побаивался, но едва до него дошло, что мягкого, приятного на ощупь Змеевика можно трогать, вертеть им как угодно или, пока мама не видит, попробовать на зубок — успокоился и засмеялся. Дороже этого звука для Валки не было ничего на свете. Фин и Плевака пророчили Иккингу великое будущее — один говорил, что он будет, подобно Стоику, «сильным как медведь и храбрым как волк», другой утверждал, что «второго такого Стоика Олух не выдержит» и для того, чтобы у Валки и её мужа вырос идеальный сын, природе нужно срочно искать золотую середину между качествами обоих родителей. Стоик, не слушая ни Фина, ни Плеваку, говорил жене, что Иккинг обязательно будет похож на неё, когда вырастет, — и вождь Олуха имел в виду не внешнее сходство. Валка же всей душой надеялась на обратное. «Иккинг ни в коем случае не должен повторить мою судьбу». Иногда Валку одолевали сомнения, в которых ей было стыдно признаться не только кому-нибудь, но и самой себе, — а нужна ли её сыну такая мать? Что она ему даст, чему научит? Привьёт жалость к крылатым рептилиям, которую ещё ни один человек на острове с ней не разделил, даже муж? Все жители деревни, у кого подрастали дети, больше всего хотели, чтобы их отпрыски поскорее убили своего первого дракона. Слюнявый, которого Валка просто возненавидела после эпизода с Ужасным Чудовищем, долгое время преследовавшего её в кошмарах, спал и видел, чтобы его сынок Сморкала взял в руки топор и начал тренироваться. Валка искренне не понимала, как этот заносчивый и самовлюблённый викинг мог приходиться её Стоику кузеном. Неужели между ними двумя было хоть что-то общее? Или взять Торстонов — их неугомонные годовалые близняшки, драчливые и шумные, по словам родителей, уже интересовались оружием. Старшие Торстоны только и мечтали о том, чтобы их Забияка и Задирака, когда подрастут, прославились на весь Олух как самые ярые драконоборцы. Практически все думали о своих детях в таком ключе, но не Валка — внешне она не подавала виду, однако внутренне содрогалась при одной мысли о подобном. Неутешительные картины возможного будущего будоражили её сознание; Стоик моментально замечал перемены в настроении жены, а Валка лишь качала головой в ответ на его пытливые расспросы: «Я в порядке». И когда, казалось бы, Валка начала привыкать к такому положению вещей, случилось то, что перевернуло всю её не слишком тихую, но более-менее размеренную жизнь. В ту ночь у неё на душе скреблось предчувствие чего-то необъяснимо страшного, хотя таковое происходило часто. И всё равно Валка никак не могла успокоиться. Стоика дома не было — он оборонялся бок о бок с соплеменниками, а она тем временем всеми силами помогала тушить вспыхнувший, как лучина, соседский дом, в бесплодных попытках отвлечься от дум и унять тревогу; но даже ответственное дело не спасало её от нехорошего холодка в сердце. Это был тот редкий раз, когда Валка осмелилась ненадолго оставить сына одного, мысленно повторяя самой себе, что она вернётся, как только стойкое драконье пламя сдастся под натиском ледяной воды из вёдер… Не стоять же ей в стороне, пока сгорала дотла только что отстроенная заново хижина, тем более когда большая часть Хулиганов была занята борьбой с драконами! Прийти на выручку пострадавшей семье Ингерманов, с которыми Валка поддерживала более-менее приятельские отношения, могли лишь единицы…  — Стой! Ты сделаешь только хуже! — Она едва успела остановить Гунвора, который уже замахнулся секирой на подвернувшееся под руку Ужасное Чудовище. В ответ на выпад Валки немногословный Гунвор нахмурился и быстро смешался с толпой викингов, оставив её в растерянности. Валка могла бы просто пробежать мимо, тем более, ей нужно было возвращаться домой – лачугу Ингерманов кое-как удалось потушить несколькими, — но допустить ещё одно убийство, как в тот злополучный раз… Нет, это было выше её сил. Вдруг краем глаза Валка единственная из суетившихся вокруг людей заметила, как чья-то огромная тень вмиг накрыла дом вождя, а затем… исчезла. Исчезла внутри самого дома. Её подбросило на месте — Иккинг. Сынок! В следующий миг ноги словно сами понесли Валку к знакомому крыльцу. Её трясло от страха за сына и от злости из-за собственной добросердечной натуры, вечно стремящейся помогать всем и вся. Зачем, ну зачем она оставила Иккинга одного?! Влетев в комнату, поражённая Валка замерла на месте. Зверь, склонившийся над её сыном, оказался чудовищно огромен. Блестящая чешуя, мощное тело, голова, увенчанная алыми отростками и гребнями… За свою относительно короткую жизнь она повидала множество драконов, но таких не встречала ни разу. И это была далеко не первая неожиданность за ту ночь. Иккинг, всегда готовый забиться куда угодно при виде любого дракона, заливисто хохотал и тянулся ручками к исполину, чтобы коснуться его носа, подёргать свисающие с морды усики, схватить за острый коготь, который дракон, в свою очередь, осторожно протягивал Иккингу. Страшный ночной гость толкал колыбельку, с любопытством разглядывая крикливое существо. Не рычал. Не нападал. Не плевался огнём. Дракон просто играл с её сыном. …Меч, рукоять которого Валка судорожно сжимала непослушными пальцами, дрогнул в её руках. Всего-то секундой ранее она приготовилась поступиться своими принципами и сделать то, что для жителей Олуха давным-давно стало обычным делом, но только не для неё. Намерение убить ворвавшегося в её дом дракона Валка не могла объяснить ничем, кроме отчаяния и обострившегося материнского инстинкта, — ведь настоящая мать до последнего вздоха защищает дитя, если ему угрожает опасность. Но опасности не было. Появление Валки напугало увлёкшегося дракона; он дёрнулся от неожиданности, затем раздался плач Иккинга. Валка в недоумении присмотрелась к сыну и с замиранием сердца заметила на его личике свежую царапину. Теперь всё внимание дракона, что преградил Валке дорогу к сыну, сосредоточилось на ней, несмело застывшей в проходе. В его янтарных и круглых, как у совы, глазах плясали оранжевые блики догорающего очага; в этом устремлённом на неё умном взгляде Валка различила неподдельный интерес — и ни капли злобы. Он смотрел чересчур осмысленно для дракона. И слишком доброжелательно для безжалостного монстра. Гигант подался ей навстречу, в его плавных движениях не проскользнуло ни намёка на агрессию. Он выглядел спокойно… или дружелюбно? Тогда Валка словно осознала что-то неотвратимое, до странности правильное, однако она, будучи под впечатлением от представшей ей картины, была не в состоянии привести запутавшиеся мысли в порядок. Валке оставалось лишь дивиться самой себе и всей ситуации в целом. Неизвестно, сколько они простояли бы вот так, вглядываясь друг в друга. Секунды таяли, растворялись, сливаясь в один бесконечно долгий и в то же время очень короткий отрезок времени. Валка не то что боялась пошевелиться — она едва дышала, подозревая, что нарушить их хрупкую связь можно единственным неловким движением. Существо, которое мирно взирало на неё, было далеко не свирепым хищником и даже не просто животным. В его глазах отражалась душа — живая, полная чувств и эмоций. Так похожая на человеческую… Резкий свист заставил Валку вздрогнуть и очнуться от наваждения — между ними двумя металлической вспышкой пронёсся боевой топор, врезавшись в деревянные половицы.  — Валка, беги! — Вождь Олуха ворвался в дом, будто разбушевавшийся ураган. Дракон отшатнулся прочь от Валки, выплюнув целый поток пламени в сторону Стоика, который первым делом метнулся спасать сына. И тут Валка со странной решимостью поняла, что ей нужно остановить мужа любой ценой, пока он не натворил дел. Она не позволит Стоику тронуть этого дракона, она всё ему объяснит… Великий Один, только бы её выслушали! Валка знала наперёд: разъярённого Стоика не переубедить, но она была обязана хотя бы попытаться. Теперь его жена, совсем недавно собравшаяся впервые обагрить руки драконьей кровью, не задумываясь кинулась бы между любимым и драконом… Если бы последний не бросился в её сторону прежде, чем она успела закончить мысль. — Стоик! — Собственный визг показался Валке отдалённым эхом чьего-то чужого. Стоик что-то усиленно кричал ей вслед — должно быть, звал; Иккинг хныкал у него на руках; вскоре Валка перестала слышать и видеть их обоих. Исполин, бережно, пусть и крепко, держа её в лапах, уносил Валку с собой в неизвестность. Когда они начали набирать высоту, у разом онемевшей Валки перехватило дыхание. Ужас сковал всё её тело, и она безвольно повисла в когтях похитителя, неотрывно уставившись вниз. Ледяной ветер жутко завывал в ушах Валки, заставлял слезиться её глаза, а под ногами женщины одна за другой пролетали тёмные хижины и вспыхивали ослепительные огоньки пожарищ; вокруг мелькали пёстрые шкуры ночных налётчиков, отовсюду доносилось хлопанье их могучих крыльев. Дракон уносил Валку ввысь, к чернильным просторам неба, туда, где в ожидании скорого рассвета медленно засыпали звёзды… …На острове Олух остались её муж и сын, но Валка была уже очень далеко от них.