Дочки-матери

Тихий приморский городок встретил женщину теплой погодой и ярким солнцем, спрятаться от которого было невозможно даже за стеклами темных очков. Душный воздух, наполненный ароматом цветущей акации, пьянил. Спроси сейчас Риту, зачем она приехала сюда, она, задумавшись на пару долгих минут, так бы и не дала вразумительного ответа. Небольшой городок, где она родилась, выросла, впервые влюбилась и пережила предательство, снился ей все эти дни и ночи, что она провела в госпитале. И как только появилась возможность «слинять», Кошкина не преминула ею воспользоваться, клятвенно заверив Булатова, что «вляпываться» в миллионную по счету историю, не собирается, а положенный отпуск проведет в родном городе, на местах боевой славы. Командир подозрительно прищурился, но все же отпустил. И вот теперь, стоя под раскидистой акацией в некогда родном дворе, она никак не могла взять в толк, что именно ее привело сюда. Кажется, в последний раз она приезжала сюда на похороны отца, а это было так давно, что сразу и не вспомнишь, сколько лет прошло. Если честно, то после всей той боли, что она пережила здесь, будучи семнадцатилетним подростком, возвращаться и не хотелось, ее сюда никогда не тянуло. Наоборот, отчаянно хотелось забыть, да вот только годы шли, а память и не думала ржаветь. — Риточка?! Она вздрогнула. Задумавшись, совсем позабыла об окружающем мире и умудрилась проморгать пожилую соседку. Непростительная оплошность при ее-то профессии. — Валентина Николаевна, — Багира приветливо улыбнулась в ответ и тут же попала в крепкие объятия. — Здравствуйте. Старушка, еще пару секунд назад разваливавшаяся на части, ожила и засыпала Риту таким количеством вопросов, что Пригову следовало бы поучиться у нее вести допросы. — Ты где остановилась? — В «Альбатросе», — Кошкина махнула в ту сторону, где находилась небольшая, но весьма востребованная гостиница. — Вот еще, — заворчала соседка, — деньги тратить. Давай-ка ко мне перебирайся. Мои все разъехались, я теперь одна одинешенька. А так хоть поговорить будет с кем. Столько лет, столько лет… — Да я проездом, — соврала Багира, — на один день. Вечером автобус. Расстроенное лицо пенсионерки заставило устыдиться собственной лжи, но внутренний голос тут же оправдался. Дескать, ты ж приехала отдыхать, а не бередить прошлое, а Валентина Николаевна как раз одна из тех, кто знает о нем слишком много. — Тогда пойдем, я тебя хоть чаем угощу. Женщина как раз подумывала над тем, как бы корректно отказаться и от этого столь заманчивого предложения, когда Валентина Николаевна добавила: — Мне нужно рассказать тебе кое-что очень важное. Рита с любопытством оглядывалась по сторонам. Кажется, на этой небольшой кухоньке с советских времен вообще ничего не изменилось за исключением, разве что, холодильника. Все та же мебель, посуда и, кажется, те же занавески на окнах. Ощущения такие, будто вернулась в детство. На стол опустилась чашка с горячим чаем, аромат которого пьянил не хуже запаха акации. Соседка тяжело опустилась на соседний стул и пододвинула своей гостье вазочку с вареньем. — Риточка, я в свое время совершила отвратительный поступок и знаю, что мне нет прощения, но все же надеюсь, что ты хотя бы попытаешься меня понять. Багира удивлено изогнула бровь. Кажется, она вообще перестала что-либо понимать. Валентина Николаевна, всю свою жизнь проработавшая акушеркой в местном роддоме, всю жизнь казалась ей какой-то феей крестной из сказки про Золушку. Такая же отзывчивая, добрая, щедрая и понимающая. И вдруг она говорит об отвратительных поступках. — Если бы у тебя были детишки, я, наверное, не стала ворошить прошлое… Все внутри сжалось в тугой узел, как сжималось каждый раз, когда речь заходила о детях, которых у нее не было и, скорее всего, уже быть не могло. Она даже почти смирилась, свыклась с этой мыслью, но иногда, глядя на мамочек с колясками или же вот так, как сейчас, отрицательно качая головой на вопрос о собственных детях, сердце сдавливала такая тоска, что хотелось выть. — Понимаешь, деточка, твой папа был ведь не самый последний человек в городе. Багира едва не скривилась. Вообще-то, при упоминании о родителях, сердце в груди должно сжиматься, а на глаза наворачиваться слезы, а у нее почему-то сводило зубы. Они ведь с ним так и не помирились. Впрочем, она ни о чем не жалела. Любимый родитель никогда не понимал единственную дочь, и Рите в свое время даже чудилось, будто она и вовсе приемная. Правда, вся его строгость объяснялась проще — как и говорила Валентина Николаевна, Степан Кошкин был важной шишкой в советские времена. И репутация у такого человека должна была быть чистой, без единого пятнышка. Должна была быть… если бы не одно маленькое, но весьма значительное «но» — беременность несовершеннолетней дочери. — Твой папа, царствие ему небесное, — старушка перекрестилась, — сначала просил, потом угрожал, а потом… Рита и не заметила, как пальцы изо всех сил вцепились в край скатерти и сжали ткань. О чем-то подобном она всегда подозревала. — Я отказалась, — Валентина Николаевна опустила голову ниже, пряча глаза, — тогда он обратился к самому главврачу. А его приказа я ослушаться не могла. Догадки, одна страшнее другой, крутились в голове, но непослушные губы озвучили самую страшную: — Это он приказал убить моего ребенка? — Что ты! — всплеснула руками соседка, — упаси Господь! Как такое на ум только пришло? Рита безразлично пожала плечами. За свою жизнь она насмотрелась и наслушалась такого, что до сих пор удивляется, как еще не наступил конец света. — У тебя начались преждевременные роды, а потом угроза жизни… Багира медленно втянула носом воздух и так же медленно выдохнула. События той ночи стояли перед глазами. Теплый июньский вечер вдруг стал напоминать апокалипсис, гром, молнии, потоки дождя и дикая боль — это все, что она помнила в течение последующих нескольких лет. — Зачем сейчас все это вспоминать? Валентина Николаевна сжалась. — Прости. Но ты должна кое-что знать. — Что? Рита начинала терять терпение. Она приехала сюда не для того, чтобы ей выворачивали душу. И без того тошно. Старушка набрала в грудь побольше воздуха и выпалила на одном дыхании: — Твой ребенок жив. Все происходящее уже казалось не то бредом, не то кошмаром. — Нам приказали сказать, что в связи с тяжелыми родами ребёнок не выжил. — Но… — губы не слушались, — значит, мне не показалось… та ночь… плач… — Не показалось. Она бездумно брела по берегу, абсолютно не понимая, куда и зачем идет. В голове было пусто, а ноги двигались по привычке, пока вдруг резко не подкосились, и Багира не опустилась на пока еще теплый песок. Казалось будто из нее резко выкачали все силы, оставив только пустую оболочку. Не хотелось ничего и никого. Закрыть бы глаза, забыть об окружающем мире, который за один сегодняшний день перевернул всю её привычную жизнь с ног на голову. Шум прибоя убаюкивал, но не успокаивал. Руки потянулись за телефоном. — Дакар? Мне нужна твоя помощь.