blaze

      — Привет, Арчи, — произносит Джагхед, отворачиваясь и пряча взгляд.       Арчи.       Имя въедается золотыми чернилами под кожу, словно светится, обвивая предплечье. Оно, по мнению Джагхеда, горит адским огнем, прожигая ткань джинсовки. Его, кажется, видят все — это даже не имя, нет. Это метка.       Клеймо.       Джаг знает, клеймят только скот и безвольных рабов.       Он ощущает себя примерно так же: чертовы буквы жгут предплечье, заставляя взглядом постоянно цепляться за Эндрюса, за его широкую спину и потрясающе-ореховые глаза, чей цвет Джонс начал замечать почему-то лишь недавно.       И не понимает — как не замечал.       А теперь Арчи слишком заметен. Слишком с этими своими волосами цвета садящегося в закат солнца, с этой улыбкой, растягивающей уголки рта. Арчи вообще стало слишком.       Арчи.       А буквы жгут каленым железом, жгут, жгут как проклятые. Их всего шесть*, и Джагхед за один вечер выучил все оттенки золота, ржавчины и меди. Он знает наизусть каждый из переливов этого чертового имени, клеймящего его сердце.       Джагхед Джонс даже может с точностью назвать тот вечер, когда все произошло. Когда Арчи вновь стал его другом, когда они сидели «У Попса» вместе, и рядом была Бетти, милая Бетти, которую он тоже знал с детства. Запах цитруса в ее комнате, мягкий ковер с разбросанными на нем книжками. Бетти Купер молча читает, молча учит уроки, а он не может оторвать от нее глаз. Она незаметно облизывает кончиком языка вишневые губы, смеется этим своим звонким и лучистым смехом. От нее пахнет жимолостью и кокосом… А на спинке стула висит свитер Арчи, который она обещала вернуть еще две недели назад.       И снова Арчи.       Заглавная буква имени, как роспись Эндрюса, незамысловатая и легко въедающаяся в мысли. Она слегка выныривает из-под джинсовки, когда Джагхед тянется за книжкой из шкафчика. И в тот момент он вдруг чувствует — Арчи прямо за спиной, вот, дышит ему в затылок, смотрит своими оленьими глазищами, о которых у Джага на ноутбуке написан отдельный абзац. Эндрюс помогает достать ему чертов учебник, но не отходит, так что стоит ему развернуться, и уткнется куда-то в ключицы друга.       Арчи все еще смотрит, Джагхед чувствует взгляд, полный жидкого золота, и понимает почти что с грустью — заметил, смотрит на его руку непрерывно, точно силясь разглядеть на ней какой-то знак, а не бессмысленные буквы.       Эти имена на коже — точно патока, мне папа рассказывал, — говорил Эндрюс как-то в детстве ему с улыбкой. Сейчас эта улыбка кажется ядовитой змеей, как и все, что окружает.       Джагхед знает, как это — умирать.       Каждый взгляд его лучшего друга с некоторых пор пропитан смертельным ядом.       Потому Джагхед смертельно боится обернуться, узнать, что на ладони Арчи нет того же клейма, что мутит мысли и заставляет сердце испуганной птицей биться в клетке из ребер.       Джонс умирает в этот самый чертов момент, когда наконец со всей возможной дурью захлопывает дверцу шкафчика и оборачивается.       В школьных коридорах еще никого — пустынно, как и в его растрепанных мыслях.       — Джагхед.       И все. Молчит. Смотрит также беспомощно.       У Джагхеда озноб по коже от этого голоса. Продрог до каждого нервного окончания, до каждой косточки, ноющей внутри, трясется весь, старательно пытается унять дрожь в теле. И раскаленные буквы по венам и артериям контрастом.       Он все еще помнит, как вчера пытался отмыть их самым едким моющим средством, какое только было в кафе. «У Попса» он был своим.       Сейчас это почему-то не помогало.       Он смотрит Арчи в глаза. В эту орехово-зеленую кромку глаз, сотканную из сотен различных эмоций. В эти озера изумления и еще чего-то непонятного.       И Джагхед думает — все, умер.       Яд прожигает его губы и запястье, поливая внутренности горячей кислотой. Он врезается в удивленно-распахнутый рот Эндрюса и понимает — да, умер.       Метка, это клеймо склеивает внутренности и закупоривает легкие, почти не давая кислорода. Именно она толкает его обнять Арчи, прижать к себе, зарыться длинными пальцами, оттянуть загривок светлых волос, цвета золотой осени.       Джаг дышит ртом, часто, хаотично, сбито и рвано. Эндрюс напротив — втягивает в себя до последней нотки запах мятной зубной пасты с мелиссой. И на вкус губы сладкие: кончиком языка он проходится по нижней губе Джонса, заставляя коленки Джагхеда подогнуться.       Он понимает — это метка все, это все ее чертовы идеи, что вдруг вспыхивают и стучат набатом в его голове, это она подталкивает его в руки лучшего друга.       Бывшего лучшего друга, — отстранено думает Джагхед, расцепляя сжавшиеся в волосах Арчи пальцы.       Тот задумчиво прикусывает губу, совершенно не замечая этого, но он, Джагхед, замечает. Арчи отрывает одну ладонь от его спины и нерешительно улыбается.       — Мм-м, могу сказать, что по ощущениям действительно как горячая патока, — говорит Эндрюс, оттягивая рукав своей бейсбольной куртки. На запястье почти то же, что и у Джагхеда, — сверкающие золотом нити ободком вокруг вен сплетаются троицей** аккуратных букв, в точности повторяющих его почерк.       Джаг прожигает их таким же изумленным взглядом, как минуту назад Арчи, а потом поднимает взгляд вверх.       Да, вот так.       Губами к губам.       Меткой к метке.