1. Замкнутый круг мести. Исповедь невольного убийцы

Тайна человеческой души заключена в психических драмах детства.

Зигмунд Фрейд

Я пришел в себя в машине. Приглядевшись, я понял, что это не был ни мой «Лендкрузер», ни та иномарка, на которой меня привезли в наш отдел, ни Володин автомобиль. Я догадался, что машина принадлежала Крестовскому. Он, кстати, сидел рядом со мной и держал мою голову на своих коленях. Мне было довольно неудобно лежать, поскольку я не помещался на сиденьях из-за своего высокого роста. — Куда мы едем? — поинтересовался я. — К тебе домой. Не волнуйся, мы со всем разберемся и поможем тебе. — Ты правда ничего не говорил про…? — ну, не давала мне покоя мысль о том, что Павлов обманул меня. — Ей-богу, — Андрей даже перекрестился. — Не знаю, с чего бы ему говорить о встрече со мной на Лубянке. — А этот следователь… он не станет преследовать меня? — спросил я, поскольку был немного напуган его угрозами в мой адрес, когда он заставлял меня подписать признание в семи убийствах. — Он ничего не сможет сделать, — вступил в разговор Володя, сидевший за рулем. — Просто он немного не сдержался, поэтому и обматерил, и ударил тебя, а так он вообще недавно у нас работает. Сергей Павлович с ним разберется. — Только, пожалуйста, не говори еще и Сереге, что я убийца! — умоляюще вскрикнул я. Володя только усмехнулся: — Да он и так знает. Смолин же сообщил ему, что будет допрашивать серийного убийцу, и назвал твою фамилию. Здесь такое началось… Сергей тогда чуть в обморок не упал, как и ты недавно. Кричал: «Да чтобы Михалыч пошел на убийство — ни за что не поверю! Ты на него нарочно гонишь!», обещал уволить, а потом вообще выгнал его из своего кабинета с матом. Но я ему объяснил, в чем дело. Он на меня тоже кричал, дескать, что мне не стоило просить тебя мстить Лиановскому. Да, ведь все из-за меня… — вздохнул он. — А его он уже окончательно решил уволить. Как узнал про то, что он тебя ударил, так рассердился, что потом долгое время ходил злой и на всех срывался. На тебя он не злился, а только все смотрел неизвестно куда и о чем-то думал. Я слышал, что он говорил: «Зачем он только согласился так помочь? Сломал себе всю жизнь…» Да, Серега задал себе очень правильный вопрос. Но он счастливый — не страдает от желания угодить другому… Так что он вряд ли бы меня понял. А вообще интересно, сколько новых людей за этот день узнает, что я убийца? Еще хорошо, что почти все знающие об этом — мои друзья и будут молчать. Я уже чувствовал себя лучше и решил сесть, поскольку мне было неудобно лежать. Крестовский заботливо придержал меня за плечи, усаживая на сиденье. — Как вы думаете, откуда Павлов на самом деле узнал о том, что я попал в плен во Франции? — Кто знает? — задумчиво отозвался Володя. — Об этом известно нам троим, Анастасии, Рае, Цыганову и Крохину. Может, кто-нибудь проговорился. Раиса отпадает — она умеет хранить секреты. Анастасия тоже — не станет же она на тебя, своего мужа, докладывать незнакомому человеку? — Она знает Павлова, — заметил было я, но Володя продолжал рассуждать: — Алексей Дмитриевич тоже отпадает, ведь он был с тобой в плену. Да его ведь там едва не убили. Получается, что рассказать Павлову об этом мог лишь твой тесть, Вадим. Я вот только не понимаю, почему он это сделал. — Я же говорил тебе еще в прокуратуре, что следователь из тебя хороший получится… Все по полочкам разложил! — мои губы тронула легкая улыбка. — Да, я видел, как Павлов о чем-то говорил с Олегом Сергеевичем, пока остальные слушали «Владимирский централ» в твоем исполнении, — продолжал я. Неужели и тесть против меня? Вот только этого мне не хватало! Дай бог, чтобы он ни в чем не был виноват! Скоро мы подъехали к моему дому, вышли из машины и направились в квартиру. Пропуск мне предъявлять не понадобилось, поскольку охранник сразу же, не задавая вопросов, провел нас троих на территорию, едва заметив форму полицейского и ФСБшника на моих друзьях. Так что мы спокойно дошли до дома. Нам открыла дверь Настя. Увидев Володю и Андрея, она изменилась в лице. — Что случилось? Откуда вы все? — внезапно она заметила на моем лице след от удара. — Кто тебя избил, Вадим? Я нехотя сообщил ей о том, что меня бросили в изолятор временного содержания, и следователь таким образом пытался добиться от меня признания. Услышав это, Настя резко побледнела и едва не упала в обморок. Я едва успел ее подхватить и довести до ближайшего кресла. Андрей заметил состояние моей супруги и поспешил ее успокоить: — Не волнуйтесь, мы все уладили. А нам бы поговорить с вашим отцом — он дома? Настя явно ничего не понимала. — Вадим, кто отправил тебя в полицию? — растерянно спросила она у меня. — Павлов. Больше я его знать не хочу. Он оказался таким негодяем, какого свет не видел. — Олег Сергеевич дома? — нетерпеливо повторил Андрей. Она кивнула. Мы всей четверкой, поскольку Настя уже пришла в себя, отправились в комнату тестя. Он сидел за столом и просматривал какие-то сводки. Увидев нас, он поднял голову и хотел было что-то сказать, но Крестовский начал первым: — Олег, о чем ты вчера разговаривал с Павловым? — Он меня спросил, почему Вадим какой-то хмурый. Я неосторожно ответил, что он недавно был в плену и чудом оттуда выбрался. — Что же ты наделал! — всплеснул руками Андрей. — Павлов доложил в органы, что он убийца! Мы с Маликовым едва смогли добиться его освобождения. Да еще этот Григорий соврал Вадиму, что это я рассказал ему историю об убийстве тех семерых рецидивистов. — Кто же знал, что он пойдет докладывать об этом? Вроде он уважал моего зятя… А я был пьян, поэтому и рассказал Павлову историю про польскую мафию… Когда я выпью, то не могу хранить секреты. Но я ему не стал рассказывать подробности. Однако, к несчастью, сказал, что он убил всех членов мафии… Я стоял и сквозь зубы ругал себя за то, что рассказал Олегу Сергеевичу обо всем пережитом. Еще хорошо, что Павлов не знает о том инциденте… Интересно, а что бы он тогда сделал, если бы узнал об этом? — Ладно, признаю свою вину, — сказал тесть и добавил: — И что же теперь будет? — Я узнал, что Вадима отправили в наш отдел, — начал Володя. — Пришел и увидел: мой коллега силой пытался заставить его подписать признание в убийствах Лиановского, Радзинского и прочих. Даже врезал ему… — Что за беспредел в нашей полиции творится! — Олег Сергеевич стукнул кулаком по столу. — Человека избивают прямо в отделении! Я еще до них доберусь… — Да ты насчет этого не беспокойся, — улыбнулся Крестовский. — Начальник ОВД либо сместит этого следователя с должности, либо сделает выговор. А тот охранник, Павлов, ответит за клевету на государственного служащего. Ладно, не смею больше тратить ваше время; до свидания! — и он вышел. Следом за ним ушел и Володя. Остались лишь мы с Настей, которая все это время молча слушала рассказ Андрея, и Олег Сергеевич. — Вот скажи мне, Вадим, когда же ты наконец поймешь, что нельзя никому верить в этом мире? — обратился он ко мне с очередной тирадой. Мне вдруг вспомнился недавний случай на станции «Славянский бульвар», когда Иван рассказывал мне историю о своем так называемом друге. — Теперь я знаю: «не верь, не бойся, не проси». — Верно. Кто тебе мозги вправил? — Один человек, с которым я познакомился ночью в метро. — Это когда тебя привел домой тот полицейский? — догадалась Настя. — Кстати, а что ты тогда делал на «Славянском бульваре»? Да, моей жене надо быть не психологом… Из нее бы вышел отличный следователь! Как я ни старался скрыть свое необдуманное решение покончить с собой, все же надо рассказать об этом, а то ведь Настя от меня не отстанет. — Понимаешь, дорогая… — начал я, — когда все ушли с вечеринки, Павлов сказал мне, что знает все об убийстве Лиановского и доложит об этом куда следует. Меня это так расстроило, что я решил совершить самоубийство. А что еще мне оставалось делать? Ох, зря я сказал про самоубийство… Настя сразу же переменилась в лице. Из спокойной она превратилась в какую-то разъяренную фурию. — Так проблемы не решаются! — почти срываясь на крик, говорит она. — У тебя же есть связи! Не надо стараться сохранять свое доброе имя — не получится быть хорошим для всех! Ты это понимаешь? Ну вот если бы ты сделал, что хотел — что бы из этого вышло? Семья наша распалась бы! — А тебе надо было просто обратиться в ФСБ или ко мне, — перебил ее тесть. — Спросил бы у Андрея Юрьевича напрямую, так ли это было, как говорил Павлов, или нет? Действительно, почему ты все время думаешь о суициде? Неужели тебе не дорога твоя жизнь? Сначала-то так оно и было, а когда в 2014 году Лиановского осудили на двадцать лет и отправили ко мне, все изменилось. После его убийства я слег и долго лечился — я уже об этом упоминал. А потом еще и эта мафия, предательство Павлова… Кто же выдержит такое? Однако мне не стоило вспоминать историю, случившуюся во Франции. Перед моими глазами снова встал ненавистный мне главарь мафии. Клянусь, он единственный человек, из-за убийства которого я не раскаиваюсь! Ну ладно, двинутый на мести — но не до такой же степени, чтобы жестоко избивать и насиловать своего врага! Если бы Радзинский действительно хотел мне отомстить, то он бы просто убил меня по-тихому. Вряд ли он так любил Лиановского, что ради того, чтобы отплатить мне за его смерть, был готов на такую жестокость. И к чему тогда вся эта комедия с похищением и прочим? Наверно, ему всего лишь надо было удовлетворить свои садистские желания, а смерть Лиановского стала для него отличным поводом. Я так раздумался, что даже на некоторое время выпал из реальности, а очнулся от того, что меня встряхнул тесть. — Ответь на вопрос! А я уже и забыл, о чем он меня спрашивал… — Что за вопрос? — поинтересовался я. — Дорога тебе твоя жизнь или нет? Ну вот что сказать? Сложно однозначно ответить… — Я не знаю, — ответил я и заметил, что и Олег Сергеевич, и Настя недовольны этим. Я поспешил объяснить: — Разве такой человек, как я, может дорожить своей жизнью? При этих словах Настя, грустно вздохнув, взяла меня за руку и повела в столовую. Я покорно шел за ней и думал, что она собирается делать…

***

Мы пришли в столовую и сели за стол. Поскольку чайник был еще горячим, Настя быстро сделала две чашки чаю, поставила на стол небольшую хрустальную вазочку с печеньем «курабье» и села напротив. — Послушай меня, Вадим, — тихо сказала она. — Я ведь отлично понимаю, что все твои проблемы родом из детства. Расскажи мне, что ты помнишь о твоих отношениях с отцом. Я закрыл глаза и погрузился в воспоминания. Летним днем, когда мне было три года, я увидел маму, которая с чемоданом шла к стоянке такси. Она, заметив меня, подошла и сказала: — Прости, сынок, но я ухожу. Не могу больше выносить того, что со мной происходило. Будь счастлив! Я бы с радостью взяла тебя с собой, но Миша мне этого никогда не позволит, — она поцеловала меня и быстрым шагом направилась к ближайшей желтой «Волге» с шашечками. А я остался, забыв обо всем, что тогда происходило. Ведь мамы больше никогда не будет рядом со мной… Когда я рассказал Насте этот случай, она, словно желая меня утешить, слегка сжала в ладонях мою руку и сказала: — Вот видишь… Ты, наверно, думал, что, если не хочешь остаться один, то должен стараться заслужить хорошее отношение. Скажи честно, ты пытался доказать отцу, что ты хороший? Господи, как же она догадалась?! А ведь и правда, всю жизнь я бился, как рыба об лед, желая угодить отцу… И почему-то это удавалось мне довольно редко! — Это так, — ответил я и продолжал вспоминать: Наступил Новый год, но настроение у меня было далеко не праздничное. Мне тогда было семь лет. Я стоял у окна и смотрел на залитый огнями город — мы редко тогда жили долго на одном месте: отец часто ездил в командировки и брал меня с собой, потому что хотел заранее приучить меня к нелегкой жизни военного. Он мечтал, чтобы я тоже пошел в армию и дослужился хотя бы до полковника… — Чего ты такой хмурый? — услышал я голос отца, отошел от окна и сел за стол. — Все хорошо, папа, — безучастно ответил я, поскольку уже давно знал, что при отце нельзя показывать свои чувства. За столом я почти ни к чему не притрагивался, лишь механически чистил мандарин и столь же долго его ел. Когда же я покончил с ним, то попросил отца разрешить мне прогуляться. Он позволил. Но я не пошел, как все нормальные дети, на площадку или туда, где шли новогодние гуляния — я отправился в церковь, поговорить с отцом Порфирием. С ним я познакомился не очень давно, когда отец наказал меня за то, что я расплакался в школе из-за того, что меня сбил с ног какой-то мальчишка — я убежал из дома и случайно оказался в церкви. Священник тогда по-дружески объяснил мне, что не стоит злиться на отца за это, и я со спокойной душой вернулся домой. Меня встретила бабушка и сказала, что отец уже не сердится на меня и раскаивается в своем поступке. А он всегда был такой — вспыльчивый, но отходчивый. Переступив порог церкви, я наконец дал волю эмоциям — смог заплакать. Я думал о маме: где она, что с ней, вспоминает ли она обо мне? Отец Порфирий, заметив это, сказал мне: — Не плачь, Вадим. Мама, разумеется, думает о тебе. Бог все видит и все знает. И мне стало так спокойно от его слов, что мои слезы сразу же высохли. Я, глядя на икону, стал читать «Отче наш», которому меня научила бабушка. Священник достал откуда-то маленькую книжку и протянул ее мне. Я увидел, что это был молитвослов. — С Новым годом тебя, — сказал отец Порфирий. Я поблагодарил его и, сунув молитвослов в карман курточки, пошел домой. С тех пор подарок священника я всегда хранил при себе, правда, изо всех сил стараясь скрывать его от отца. И мне это удалось — он так и не узнал, что его сын носит с собой сборник молитв. А если бы он это узнал, то сразу бы выбросил его, потому что был отъявленным атеистом. Должно быть, сказывалась советская пропаганда типа «Религия — опиум для народа». И почему не упоминали продолжение этой фразы: «…она облегчает ему его страдания»? Маркс же вовсе не имел в виду, что религия — зло! Настя, выслушав мой рассказ, заметила: — Да… В семье тебе явно не хватало дружеского общения, вот ты и сблизился с этим отцом Порфирием. Сейчас я понимаю, почему ты не говорил мне или папе об убийстве Лиановского… Ты просто не можешь понять, каково это — доверять близким людям. — Как же мне доверять? Вот я верил Павлову, а тот взял да и доложил, что я убийца! — я нервно ломал печенье на мелкие кусочки, вместо того, чтобы съесть его. Из его середины на мои пальцы брызнуло варенье, и я, заметив это, невольно закрыл глаза. Варенье я принял за кровь… Опять кровь! Да когда же это кончится?! — Дорогой, мысли материальны, — отвлек меня от моего бредового видения голос Насти. — Ты, наверно, переживал, что он догадается обо всем? Я изумленно взглянул на жену. Боже ты мой, она с легкостью читает мои мысли! Действительно, все два года я мучился: узнает ли Павлов обо всем или нет? Сохранит ли смерть Лиановского, Шохина и Золотова в тайне? И вот оно случилось — его предательство… Да, мысли материальны — Настя абсолютно права! О чем больше всего думаешь, то и произойдет! — А что еще ты помнишь? — спросила Настя. — Да что… Отец мне всегда твердил, что настоящий мужчина и офицер должен быть твердым и бесстрастным, и требовал этого от меня. Я при нем старался так и выглядеть, а наедине с собой давал волю эмоциям. — А бабушка твоя что же? — Она докладывала отцу, если я плакал. Он сразу же говорил мне, что мужчины так не поступают. Что-то вроде «Не будь как девочка! Ты будущий военный!» — Неужели он прочил тебе только карьеру военного?! — всплеснула руками Настя. — А ты сам чем хотел заниматься? — Да много чем… Ай, неважно, — я махнул рукой и устремил взгляд куда-то в сторону. — Отец все равно меня не слушал. Армия была для него всем. — Ой, Вадим, как же ты выжил в такой семье? Боже мой, как мне тебя жаль… — вздохнула Настя и вдруг начала мне рассказывать о своей жизни. — Вот меня отец ни в чем никогда не ограничивал, ценил мое мнение. А ведь я, как и ты, росла без матери — она умерла, когда мне было шесть. Папа один воспитал меня: на других женщин он поклялся не смотреть, считая их меркантильными. Он тогда уже тоже был довольно богатым и справедливо полагал, что за него выйдут замуж только из-за денег. А на него откровенно вешались некоторые девушки. Всю жизнь он посвятил мне, но я не стала эгоисткой, думающей, что папа должен все делать только для моего блага. В школе и в институте ко мне многие приставали, зная, что я богатая наследница. Но папа часто говорил мне: «Настя, если парень говорит о своей любви к тебе, обязательно убедись в его искренности. Есть такие нехорошие мужчины: польстятся на твои деньги и только ради них будут с тобой встречаться. Найди себе такого, который бы любил тебя за твою душу, а не за красоту и не за приданое». Около ста процентов моих поклонников оказались, по выражению папы, «нехорошими мужчинами». К счастью, я хорошо запомнила его слова и научилась видеть в мужчинах тех, кто любит деньги. — Но ты же сама со мной познакомилась… — Да. Меня поразило, что среди веселых людей на пляже ты один сидел, печальный, и думал неизвестно о чем. Я пожалела тебя… — Жалеет, значит, любит… — усмехнулся я. — Таковы русские женщины. — Есть такая поговорка! — рассмеялась супруга. — Не всегда правильная, но иногда. А насчет твоих комплексов: я советую тебе не думать о том, что тебя могут предать, обмануть… — Что же, мне верить всем? А твой отец ведь говорит, чтобы я этого не делал. — Так я же не говорю про всех людей, а только про семью, — Настя взяла из вазочки очередное печенье и быстро съела его, запив чаем. — Да, а что будет с твоей работой? — Отдам свое место Мартынову, а сам уйду куда-нибудь… Не хочу больше видеть Павлова! Ведь из-за него я и решил прыгнуть под поезд, и если бы не тот добрый человек, то не сидеть бы мне здесь с тобой за чаем! — Да, это было неразумно с твоей стороны, дорогой. Но куда же ты уйдешь? — Не знаю. Но во ФСИН я больше работать не хочу. Хватит с меня рецидивистов… — Можешь помогать папе в его делах. — Я не прочь. И на этой позитивной ноте мы отправились в спальню.