Неожиданная встреча и конец страданиям
24 декабря 2017 г., 22:58
Самое умное в жизни — все-таки смерть, ибо только она исправляет все ошибки и глупости жизни.
Василий Осипович Ключевский
Как ходил же грешный человече, Он по белому свету. Приступили к грешну человеку, К нему добрые люди. — Что тебе надо, грешный человече? Ти злата, ти серебра, Ти золотого одеяния? — Ничего не надо грешну человеку: Ни злата, ни серебра, Ни золотого одеяния. А только и надо грешну человеку Один сажень земельки Да четыре доски. А только и надо грешну человеку Покаяния...
поминальный духовный стих западнорусской традиции
Слава богу, после того падения у меня не оказалось сотрясения мозга, но голова болела еще три дня. Пока я лежал в постели, Настя успела выставить нашу квартиру на продажу на Яндексе, и уже нашлись покупатели. Я не интересовался, кто хочет купить нашу квартиру, поскольку из-за боли, мучившей меня, не мог ни на чем сосредоточиться. Так что всю мою сделку взяла под контроль Настя, да и не только ее: она собирала вещи, документы и прочее. Когда мне стало лучше, я помогал ей по мере своих возможностей. За квартиру Настя получила сорок миллионов, четыре отдала хозяину, Виталию, а тридцать шесть, следовательно, остались нам. Документы были уже готовы, и, когда я выздоровел, мы отправились в Одинцово. Не скрою, мне сначала было немного грустно расставаться с шикарной квартирой. Первое время я, просыпаясь в новой спальне, не заметив за окном леса, очень тому удивлялся. Но вскоре привык к другой обстановке. Я очень боялся того, что кто-нибудь начнет интересоваться нашей биографией. Откровенно признаюсь, что не жалую людей, вечно стремящихся сунуть свой нос в чужие дела. Например, прокурор, Леонид Куликов, которого очень интересовала история с гибелью Лиановского, был одним из таких. Вот какое дело людям до того, что случилось у другого человека? Если бы они искренне интересовались этим с целью утешить или помочь ему, а то ведь их хлебом не корми — дай лишь покопаться в чужом белье ради того, чтобы было о чем поболтать между собой! Поэтому я старался не общаться с новыми соседями и жене сказал, чтобы она тоже не особо с ними разговаривала. А то выяснилось бы, что я серийный убийца… Дальше что? Арест, суд и колония спецрежима… И связи не помогут. Мне ли не знать, что происходит в тюрьмах? Сам же семь лет работал в службе исполнения наказаний. Мне просто хотелось начать жизнь с чистого листа в городе, где никто не знает о моем прошлом. Правда, я до сих пор не знал, кем хочу быть в Одинцово. К несчастью, я не получил высшего образования по какой-либо профессии, поскольку учился в военном училище. А купить себе поддельный диплом — боже избави! Не такой я человек, чтобы обманом устраиваться куда бы то ни было. Связи подключить — это пожалуйста, но выдавать себя за того, кем не являешься, мне претит. Да и куда бы я смог устроиться с такой биографией?! Вот и остался я без работы… Настя хотела было устроиться психотерапевтом или кем-то в этом роде, но мне была невыносима мысль, что меня будет обеспечивать супруга. Так что мы с ней жили на те тридцать шесть миллионов, оставшихся от продажи старой квартиры. Жили очень замкнуто, изредка выбираясь на нашу дачу в Шаликово. Мы ни с кем не общались, никого к себе не приглашали. Соседи сначала пытались познакомиться с нами поближе, но вскоре оставили свои попытки. Единственным человеком, с которым я общался, была Мария. С моей стороны вовсе не было какого-либо любовного интереса, нет, просто мне было приятно разговаривать с ней. Она была хорошей собеседницей и довольно-таки умной. Да и тот факт, что мы были знакомы одиннадцать лет назад и раньше, мне нравился. А она… иногда пыталась оказывать мне знаки внимания, несмотря на то, что я ей говорил, что женат. Скоро это прекратилось, поскольку у Марии появился молодой человек. Она рассказала мне, что он только что вышел из тюрьмы, куда был заключен по фальшивому обвинению. — Как же вам не стыдно: встречаться с бывшим зэком? — говорил я ей, впрочем, безо всякой злобы. Она в ответ только смеялась: — Я люблю его. Если хотите, я вас с ним познакомлю. Что-то мне показалось непонятным и странным. Еще и это фальшивое обвинение… Но я гнал от себя свои мысли. Через две недели Мария со своим кавалером пришла ко мне. Парень смотрел на меня с какой-то злостью и даже с завистью. Но сначала я не узнал его и потому не понял, из-за чего это. — Знакомься, Гриша, это мой друг, Вадим, — ничего не подозревавшая Мария радостно щебетала, представляя меня ему. — Не ревнуй: мы просто общаемся. Гриша?! Я пристальнее вгляделся в молодого человека и вдруг отшатнулся. Я понял, кто он такой. Павлов. Хотя он сильно изменился: его всегдашнее хитроватое выражение лица исчезло, он смотрел всегда исподлобья, только на свою девушку он глядел с любовью. Одет он был очень скромно: дешевая черная куртка, из-под которой выглядывала белая, в пятнах от машинного масла, рубашка, старые порванные джинсы. Все это смотрелось на нем, как на какой-то вешалке, поскольку он сильно похудел. Несмотря на свою к нему ненависть, я даже посочувствовал ему, видя, во что он превратился по моей вине. А тот, заметив это, еще сильнее сдвинул брови. — Ну, вы тут поговорите, а я выйду на минутку… Мария ушла. Павлов подошел ко мне и процедил сквозь зубы: — Я вижу, вы очень неплохо живете... А я по вашей милости сидел в тюрьме и только недавно смог сбежать! Да еще и жену потерял! Даша со мной развелась, едва узнав, что меня посадили. Что же это за правосудие такое? — Нормальное… — я был поражен нежданной встречей и сказал что-то явно не то. Лицо его скривилось в жуткой гримасе, он сверкнул на меня глазами и сжал кулаки. — Нормальное?! Невинного человека сажают за то, что он хотел упечь серийного убийцу за решетку! Вы семерых убили и живете себе спокойно! Хоть бы постыдились! — Спокойно? — возмутился я. Не знает, а говорит! — Да если бы ты знал, что я из-за этого пережил! Тебя случайно в тюрьме не отымели? Он взглянул на меня с безумным выражением лица. Вопрос мой явно показался ему идиотским. Вообще не стоило бы мне говорить об этом, да я не смог больше сдерживаться, когда услышал его обвинения. — Нет. — Вот! А меня — да! — В тюрьме? — недоверчиво усмехнулся Павлов. — Почти. В плену, во Франции! Я с женой и друзьями надеялся отдохнуть, а нас всех вырубили, и меня без сознания привезли в дом главаря польской мафии! Он меня сначала избил прутьями до отключки, а потом, на следующий день… сам понимаешь, что сделал! Павлов посмотрел на меня на этот раз с сочувствием и тихо сказал: — Я не знал, что с вами так жестоко поступили… Простите. Это же надо было ему додуматься до такого — вас изнасиловать! Вы из-за этого убили тех четверых мафиози? — Из-за этого, Гриша, я бы убил только своего насильника. Нет, они хотели убить судью Крохина, а я за него заступился. — А он там откуда взялся? — Его тоже поймали и привезли туда. А убить они его хотели за то, что он, узнав о том, что со мной сделал этот Радзинский, пообещал себе тоже с ним расправиться. Знаешь ли ты, как они решили убить его? Он покачал головой и несмело спросил: — Расстрелять? Кривая усмешка появилась на моем лице: его вопрос напомнил мне тот день, когда Лешка сам хотел, чтобы его расстреляли или повесили… И я его не осуждаю: не хочется думать о том, что мог бы он испытать, если бы я его не спас. — Нет, Гриша. Это для них было очень банально: они придумали кое-что поинтереснее. Они решили нас убить… пожалуйста, только не падай в обморок: с помощью серной кислоты! Ты вообще понимаешь, что это значит? — О боже мой… — Павлов закрыл глаза и отвернулся от меня. — Вот же садисты! И я вас считал негодяем! — Что, Гриша, снова пойдешь на меня докладывать? — горько усмехнулся я, закончив свою исповедь. — Давай восстанавливай справедливость. Один раз мне следователь в нашем отделе нос разбил, в другой — он вообще убьет. Ты добьешься своего: убийца в могиле, а ты реабилитирован. Правосудие, с твоей точки зрения, восторжествует! Да только такое правосудие гроша ломаного не стоит: ты суди настоящего преступника, которому в радость убить кого бы то ни было, а меня не надо! Ты еще Маликова осуди! — Это тот новый следователь из нашего района? — спросил Павлов. — А его-то за что судить? — А за то, что он сам не убил Лиановского, а попросил об этом другого! Он же всю семью из-за него потерял! — Что же он сам, действительно, не расправился с Лиановским? Павлов смотрел на меня так, как будто я ему рассказал про какой-то необъяснимый что с научной, что с житейской точки зрения факт. Видно было, что вся его картина мира рухнула и разлетелась вдребезги, и он лихорадочно пытался осознать то, о чем я говорил. — Володя просто немного слаб характером. — И вы из-за него пошли на это?! — Да. Он прибежал ко мне в жуткой истерике, плакал, умолял о мести… Я не мог, видя его в таком состоянии, сказать ему: «Сам разбирайся!» — Но ведь Лиановского тогда посадили на двадцать лет. Вам этого было мало? — Ну, вышел бы он и опять за старое принялся. УДО и взятки никто еще не отменял. Но здесь я спохватился: что же это я говорю? Ведь из моих слов получается, что дай мне взятку — и я отпущу на свободу отпетого уголовника? А я никогда не брал взятки, считая их чем-то неприличным для нормального человека. Да и кто знает, дали бы Лиановскому с его подельниками условно-досрочное в исправительной колонии, куда бы они попали? Вот поэтому и надо было мне как-то уверить себя в том, что Лиановский не сбежит, а лучшего способа для этого, чем просто убить его, я тогда не нашел. Первую попытку побега пресекли мои «вертухаи», и, может быть, сделали бы это еще раз, но мысль о мести за другого сидела во мне гвоздем и довела меня до тройного убийства. Я перевел взгляд на Павлова, боясь, как бы он не нашел скрытый смысл в моей последней фразе, но тот, по-видимому, ничего такого крамольного не заподозрил. — В шестьдесят лет об убийствах мало кто думает, — робко заметил он, но я только рассмеялся. — Только не Лиановский. Он, сволочь, даже под дулом пистолета не раскаивался в своих делах! Двое его сообщников не были такими наглыми и все понимали… Но не оставлять же было мне свидетелей? Кровь прилила к моему лицу при этих словах… Как же мне стыдно вспоминать обо всем этом! Вспоминать, как мне снились окровавленные трупы, как я ехал в метро, держа в кармане куртки пистолет… Как металлоискатель не показал этого, я до сих пор не пойму! Как я стоял перед Лиановским и, едва не матерясь, пытался заставить его раскаяться… Наконец, как он лежал с простреленной головой рядом со мной… — Ты знал, как мне было стыдно, Гриша! — сказал я ему. — Ведь ты, наверно, помнишь, как я свалился в обморок в камере убитых. Я же столько времени лежал в больнице после этого… А ты судишь, не зная ни о чем? Если бы ты спросил у Маликова во время той вечеринки, из-за чего я пошел на это дело, ты, наверно, не стал бы идти в ментовку. Павлов явно застыдился. — Не стал бы, Вадим Михайлович, здесь вы правы. Просто не смог я терпеть того, что служил под началом серийного убийцы. Но сейчас ничего не могу сделать… Если бы не эта история, все было бы хорошо. Но что уж теперь… что будет, то будет. — Ты доложишь?! Тот кивнул. — Мне не хочется этого делать, но придется. Преступник должен сидеть в тюрьме… Я вам это уже говорил. — Ну, что же… Раз уж ты такой правильный, то скажи мне только одно: почему ты мне тогда говорил, что узнал обо всем этом от Крестовского? Зачем ты меня обманул, когда выяснилось, что тебе про это рассказал Олег Сергеевич? «Царство ему небесное», — прибавил я про себя. Нечего Павлову знать о его смерти. — Зачем ты оклеветал невинного человека? — снова спросил я его. — Кто невинный? Андрей Юрьевич? Знаете, я именно из-за него ушел из ФСБ. Только я не скажу, что случилось. Мне слишком тяжело об этом вспоминать. А почему я тогда сказал вам, что узнал о той истории от него… я просто не хотел, чтобы вы злились на своего тестя. — Гриша… — вздохнул я, — это с твоей стороны было довольно глупо. Сказал бы ты правду — ей-богу, это было бы лучше. Но что же тебе сделал Крестовский? — Я не расскажу об этом никогда. Не думал, что наши спецслужбы такие… продажные, что ли. Андрей Юрьевич тогда совершил очень большую ошибку. — Все хоть раз в жизни ошибаются, Гриша. Право, не стоит за это злиться на них. Но что тебе слова будущего зэка? — мрачно добавил я, смотря прямо на него и пытаясь увидеть в его глазах то, о чем он думал в тот момент. — Я ведь тоже зэк, по вашей милости. Так что мы квиты. Ничего не могу сделать… Я хоть и недолго сидел, но за это время обо многом передумал… А вы лучше сами признайтесь, вам за это могут срок скостить. Хотя с вашими-то связями вас прямо в зале суда освободят. Ладно, прощайте, Вадим Михайлович, — и Павлов вышел, забыв даже про Марию. А она скоро вернулась и, не найдя своего кавалера, стала расспрашивать меня, о чем мы говорили и куда он ушел. — Не знаю, где он… — отрезал я и поспешил выпроводить Марию. Оставшись один, я наконец смог дать волю эмоциям — повалился на кровать и зарыдал. Никогда мне, видно, не забыть о пережитом! Еще и Павлов объявился… Доложит, видит бог, доложит о семи убийствах! Ой, как же не хочется в тюрьму… Нет, он прав: я лучше пойду и сам сдамся! За явку с повинной можно меньший срок получить. Да что мне об этом переживать? Светят мне либо двадцать лет, либо пожизненное независимо от того, приду ли я сам в полицию сдаваться или нет. Решив немного отвлечься от неприятного визита, я пошел на кухню и достал бутылку водки. Я твердо решил напиться…***
Я очнулся лежащим на кровати. Голова трещала, как будто по ней били, как по какому барабану, и еще было такое чувство, будто она была стянута обручами… Так раньше пытали преступников: делали так, чтобы они не могли шевелить головой, и им на макушку медленно капала холодная вода, что вызывало у них адскую боль. Вот и у меня было такое ощущение. С трудом повернув голову, я увидел лежавшую на полу пустую бутылку водки. А ведь была полная… Неужели я выпил ее всю?! — Ну вот зачем ты напился, Вадим? — услышал я голос Насти и сдавил руками голову, желая защититься от шума. Она сидела рядом со мной на кровати. — Что? — Что случилось? Из-за чего ты выпил? Я нашла тебя на полу в кухне, мертвецки пьяного. — А черт его знает… — пробормотал я и вдруг все вспомнил. — Ах, это ко мне Павлов пришел и обещал сдать в ментовку… — Он в Одинцово?! Право, он за тобой по пятам ходит… — пробормотала Настя. А ведь верно: он действительно от меня ни на шаг. Если бы я раньше знал, что он сбежал из тюрьмы, то все-таки уехал бы в Сибирь. Но чего уж теперь думать об этом? — И что нам делать? — Я сдамся, — решительно ответил я. Здесь мне опять стало хуже, и я попросил чего-нибудь, чтобы опохмелиться. Настя, явно недовольная, все же принесла мне бокал вина. Я обессиленно откинулся на спинку кровати. — Он сейчас встречается с Марией — ты ее знаешь. Она пришла ко мне познакомить его со мной… Оставила нас наедине, и тогда он мне все высказал. Я видел, что ему стыдно, но он все же решил на меня доложить ментам. — Ты ему рассказал про то, что вы вместе с Алексеем пережили? — Да, его тронула эта история, но он все равно сказал, что пойдет в полицию. — И ты хочешь сдаться… — Я думаю об этом. Но тут я внезапно понял, как следует поступить. Не надо сдаваться… Я вспомнил о своих связях в ФСБ. Надо убрать Павлова с моего пути навсегда — но только не мне самому! Мне не хотелось брать на себя восьмое убийство, а Крестовский мог бы сделать так, чтобы Гриша больше никогда меня не беспокоил и не доложил обо мне в полицию. Вот поэтому, немного отойдя от похмелья, я и стал звонить Андрею, но тот сказал, чтобы мы встретились наедине и поговорили об этом.***
Мы договорились встретиться возле метро «Лубянка», рядом со зданием Федеральной службы безопасности. Он пришел точно к назначенному времени, и мы отошли метров на триста от здания. Там он все же начал говорить: — Зачем ты просил меня встретиться? По телефону ты ничего толком не сказал. — Он снова собирается идти в ментовку. Сделай что-нибудь, пожалуйста. Крестовский при моих словах нахмурился и строго спросил: — Я что, все время должен тебя вытаскивать из всех твоих проблем? Цыганов просил меня защитить тебя — я это и сделал. Помнишь, как я тебя из-под ареста вместе с Крохиным и Маликовым вытащил? Не моя вина, что Павлов сбежал из тюрьмы и приехал в твой город. Вадим, это судьба: видно, тебе не уйти от наказания. — Что же, ты предлагаешь мне самому от него избавиться? — возмутился я его отповедью. — А что? — пожал плечами Андрей. — Это для тебя не впервой. Одним убийством больше, одним меньше — твой срок от этого не изменится. Почему он так говорит? Ведь знает же, что произошло, а разговаривает со мной, как с матерым уголовником. Не стыдно ему? — Я знаю, что приговор мой не изменится от того, убью я Павлова или нет. Но ты бы мог быть хотя бы немного деликатнее. — Ну что ты обиделся? Прости, я не хотел наговорить тебе все это. Ладно… — вздохнул мой собеседник, — только ради дружбы. Что-нибудь придумаю. «Что я обиделся?» Странный вопрос. Не ожидал от Андрея таких слов в мой адрес. Если бы он был на моем месте, разве не обиделся бы он? Однако чего ожидать преступнику от честного человека, к тому же госслужащего? Мы расстались, несмотря на нашу маленькую ссору, довольно дружелюбно. На прощание Крестовский долго каялся в своих словах, просил прощения. Он уже собирался вернуться к себе, как я его окликнул. — Кстати, из-за чего Павлов ушел отсюда? Андрей только скривился и пробормотал: — Да мне-то откуда знать? — Вот не надо. Он сказал, что из-за тебя ушел. И еще добавил, что ты совершил какую-то ошибку. Давай рассказывай. — Ой, да он сам виноват. Это все было из-за его обостренного чувства справедливости, как и в твоем случае. Но больше ничего я тебе не скажу. Ты извини, но мне пора. Дело-то серьезное… Скрытный ты, Крестовский… Но и я такой же. Впрочем, недаром говорят, что людей раздражают в других их же собственные недостатки.***
Через некоторое время я узнал от него же о гибели моего бывшего подчиненного. Мария, разумеется, обратилась в полицию, но там ей отказали в возбуждении уголовного дела. Так сказать, очередной «глухарь» получился. Мария скоро пришла ко мне жаловаться на свое горе, желая, видимо, получить хоть какое-нибудь утешение от меня, но мне было очень неприятно смотреть ей в глаза и утешать ее. Ведь я же был заказчиком этого убийства… Поэтому я отделался лишь общими фразами сочувствия и поспешил проводить ее до двери. А до того я почувствовал большое облегчение, узнав о смерти Павлова, до прихода Марии ходил очень довольный, а ночью мне приснился кошмар. — Вы еще хуже стали, чем были раньше… — вдруг донесся до меня до боли знакомый голос. — Не стали очередное убийство на себя брать, а другого попросили погубить меня… Думали, что это будет лучше для вас? Вы ошиблись. «Меня»? Я понял, что Павлов явился ко мне во сне (то есть, душа его), чтобы заставить раскаяться. — Ты сам виноват, Гриша, ведь ты всегда наступал на одни и те же грабли. Что в ФСБ, что тогда, в декабре, в Москве, что здесь… — Не смейте меня так называть! — он выглядел так реалистично, что я даже на мгновение подумал, что он здесь, в моей квартире, а не в моем воображении. Даже красные пятна на его лице были отчетливо видны. — В чем может быть виноват человек, чтобы его заказали киллерам из ФСБ?! Я перед смертью понял, кто меня убьет! Все вы продажные твари — что вы сами, что остальные! Я вам единственно за что благодарен, так это за то, что меня уже нет в этой проклятой стране! Везде связи да коррупция! — А ты не суди ни о чем! Они поступили так лишь ради дружбы! Ты мне рассказывал, что в тюрьме о многом передумал, а сам несешь черт знает что! И что ты сейчас говорил про Россию? Разве ты не патриот? — К черту этот патриотизм в такой стране! — истерически крикнул Павлов. — Что это такое, когда преступник на свободе, богат, на него работают спецслужбы, а честный человек отсидел ни за что, потерял жену, имя? Вы мне не говорите о любви к стране, лицемерная вы душа! Ненавижу вас всех! Последнюю фразу он выкрикнул так громко, что от этого я проснулся и долго смотрел неизвестно куда, приходя в себя от этого разговора, который шел лишь в моей голове. Я попытался снова заснуть, но мне никак не удавалось этого сделать. Едва я закрывал глаза, как чей-то голос тихо, но строго твердил: — Ты убил невинного. «Не я, а наемники!» — я лихорадочно пытался возразить и оправдаться, но совесть моя продолжала: «Ты. Твоя же была идея. Стоит покаяться...» Дальше у нас был такой разговор: «Я не виноват!» — «Виноват. Завтра же иди в полицию». — «Я не хочу в тюрьму!» — «Это тебе наказание за твои грехи». — «Во Франции мне было еще хуже». — «Но ты и там четыре души погубил». — «У меня не было другого выхода!» — «Ну, это неверно. Первых троих ты не должен был убивать, вот и во Франции не попал бы в плен». — Господи помилуй! — вскрикнул я наконец и опять открыл глаза. Испуганно посмотрел на Настю — не дай бог, чтобы она проснулась от моего крика… но все обошлось. Я боялся опять уснуть, чтобы мне не приснился очередной кошмар, и потому, наспех одевшись, сел за журнальный столик в гостиной и, достав с полки большую тетрадь в черном кожаном переплете, начал записывать в нее все, что случилось со мной после этой неожиданной встречи с Павловым. Все остальное было уже записано мною в начале тетради. После того, как Настя посоветовала мне вести дневник, я неустанно писал обо всем, что я пережил после тех историй с Лиановским и Радзинским. Мне хотелось, чтобы мои заметки прочитали люди, старающиеся быть хорошими для всех окружающих. Я ведь и сам имею такой комплекс — именно ради хотя и не чужого мне человека я расстрелял троих в состоянии аффекта. Вот до чего может довести маниакальное желание сделать все ради других. Я был бы очень рад избавиться от этого злосчастного комплекса, но, видно, у меня напрочь отсутствует сила воли. Критично я к себе отношусь? Да. Но моей критики хватает только на то, чтобы обвинять самого себя во всех своих несчастьях. А чтобы сделать с этим что-нибудь — на это я не способен. Закончил я со своими заметками где-то за двадцать пять-тридцать минут. Воспоминания были свежи, чем и можно объяснить то, что я так быстро все записал. Отложив в сторону тетрадь, я взглянул в окно. На улице уже почти рассвело и было безлюдно. Время показалось мне подходящим для того, что я собирался сделать. Да, самоубийство — это большой грех по христианским меркам, но что же мне оставалось делать?! Навязчивый комплекс «хорошего человека» не позволял мне написать явку с повинной — я боялся косых взглядов и осуждений… Так что придется мне уже окончательно и бесповоротно наложить на себя руки. Квартира наша располагалась на десятом этаже, так что шансы выжить были очень маленькими. Это и хорошо. Я взял лист бумаги и написал: «В моей смерти прошу не винить никого, кроме майора Владимира Анатольевича Маликова. Ты мог бы и сам отомстить за погибшую от рук мафии Лиановского семью, но ты этого не сделал. Дам тебе один совет: не проси другого о мести за себя. Месть — замкнутый круг: сделанное тобой к тебе же вернется. На моей совести уже восемь смертей, но я этого не желал и сломал себе жизнь. Прощайте все. Новицкий В.М.». Оставив записку на столе и положив рядом с ней тетрадь, я вернулся в спальню. Настя спокойно спала, не подозревая, что скоро станет вдовой. Я стоял и долго смотрел на нее. — Прости меня, любимая, что покидаю тебя… — тихо сказал я. — Не вини меня… Счастья тебе с другим, более достойным тебя человеком… Я, стараясь не разбудить супругу, поцеловал ее в лоб. Прошел на балкон и стал смотреть вниз. Времени было около четырех с половиной часов утра. Ветер ударил мне в лицо, пробрался под рубашку, заставив сжаться от холода. Но мне было все равно, холодно на улице или нет. Я снова посмотрел по сторонам — кругом шелестели ветвями на ветру деревья, не было ни машин, ни пешеходов, что меня порадовало. Все же я боялся сделать то, о чем сейчас мечтаю, но деваться было некуда. Жить с осознанием того факта, что погубил невинного человека, невозможно. Гриша, почему же ты был столь правильным?.. Почему ты все-таки собирался доложить на меня в полицию, когда я тебе объяснял, из-за чего встал на скользкий путь? Машинально сунул руку в карман и нашел там какую-то маленькую книжку; прочитал название и понял, что это тот самый сборник молитв, который подарил мне отец Порфирий в канун Нового года около тридцати лет назад, когда мне было семь лет. А я уже и забыл об этом. Но читать не стал — не до этого мне сейчас — а просто положил обратно в карман. Держась за стену, я взобрался на перила балкона и снова посмотрел вниз — высота была подходящей для того, чтобы разбиться насмерть, чего мне и хотелось. «Господи, прости меня… Простите, Настя, Гриша и остальные…» — пробормотал я про себя и, сильно оттолкнувшись ногами от перил, полетел вниз. Единственное, что я успел почувствовать, это свист ветра в ушах, а потом резкий удар об асфальт, и долгожданная темнота накрыла меня с головой.
