Расколотый мир

— Выглядишь ты, — Джей сделал паузу, подбирая подходящую фразу, — как затраханных кусок дерьма. То есть — как обычно. Поэтому, можешь не беспокоиться. Никто разницы не заметит. — Ого, а я-то думал, почему целых два дня мои уши отдыхали от словесного поноса? Оказывается, это тебя, обосранного дебила, рядом не было, — не остался в долгу дрищ. — Лучше бы ты пожрать чего-нибудь принес. Ну или цветы с открытками на худой конец, чтобы на тумбочку было что поставить. Это добавило бы в мою нынешнюю жизнь чуточку эстетики. А ты приперся морду кривить и насмехаться над пострадавшим, — тот сморщился, демонстративно пялясь в потолок палаты. Затем вскинул брови, на лице застыла высшая степень недоумения. — И откуда только такие моральные уроды берутся? — Давно по морде не получал? Хотя, — Джей пожал плечами, — лучше не стоит. Ты же от щелбана дохлого ноги двинешь. И это даже подвигом не назовешь — прибить такого еблана, как ты. Скрывать этот факт позорный биографии придется до конца жизни. — Как и сам никчемный факт своего существования, — отозвался тот. — Это тоже лучше скрой ради блага общества. Джей покачал головой, таращась на лежащего на больничной койке парня. Видок у того был потрепанный, глаза запали, кожа, бледная, как у покойника, казалось сейчас порвется на заострившихся скулах. Бинты делали его еще более беспомощным и жалким, превращая любую попытку пошутить над парнем в просто-напросто вершину когда-либо совершенных злодеяний, а шутившего — в последнего морального урода. Тем не менее, стоять тут с кислой сочувственной мордой и делать грустные глаза было последним, на что бы Джей согласился. Это было бы невероятно тупо. Да и Габ, даже в таком плачевном состоянии, не производил впечатление жаждущего выслушивать долгие сочувственные речи человека. А ответить что-нибудь гавнистое с него не станется. Джей осклабился. — Дрищ, запомни раз и на всю жизнь: даже будь ты невероятно сексапильной телкой с третьим размером сисек и ногами от ушей, я не принес бы тебе цветы. Просто потому, что это ты. — Рад слышать, — буркнул тот. — А жрать ты почти не жрешь, так что прости, — Джей позволил себе снисходительную улыбку. — Придется тебе довольствоваться только моим присутствием. — …ибо Бог решил, что я непозволительно мало страдал все эти дни, — ехидно закончил Габ, глядя перед собой, недовольно кривя губы и поочередно постукивая пальцами правой руки по матрацу. Они помолчали некоторое время. — Все хотел тебя спросить, — медленно сказал Джей, наблюдая за ним. — Тогда в школе, ты же мог спокойно дать в бубен, какого черта давал себя унижать? Тот пожал плечами, затем криво улыбнулся. — Хотел посмотреть на твою рожу, когда ты все поймешь. — Ради этого ты давал себя бить? Серьезно? — Это того стоило, видел бы ты себя. Аргумент Джея не впечатлил. Он скептически посмотрел на собеседника. Габриэль, поймав его взгляд, на секунду как будто задумался, от чего его лицо стало чуть рассеянным, но почти сразу же моргнул и развел руками с невозмутимым выражением «а что такого?». Джей молча смотрел на него. Наступила тишина, в которой была слышна лишь работа стоящих в палате приборов. Джей понятия не имел, что ещё сказать, и как, наверное, сопливо и тупо это всё выглядит со стороны. Но просто проигнорировать, забить и не прийти тоже не мог. Впрочем, его жизненным кредом уже давно стало наплевательское отношение ко мнению окружающих. И надо сказать, это значительно облегчало жизнь, а порой и вовсе делало её сказочной. Действительно, не гоже такому, как он, обращать внимание на мыслишки каких-то туповатых амеб, к которым относилось восемьдесят процентов его окружение. Всего несколько дней назад к этой желеобразной серой массе принадлежал и Габриэль Винчестер. А если точнее, к самому её дну. На что, к немалому неудовольствию Джея, тот плевать хотел. Дело, ради которого охотники приехали в Ричардсон, было завершено. Габриэль пришёл в себя, и, когда ему станет лучше, они уедут. Оставив Джея с осознанием того, что мир не таком, каким он его считал. И Джей понятия не имел, что ему делать с полученным знанием. Человек, сказавший, что некоторых вещей лучше не знать, был гением. Как теперь, черт возьми, жить дальше? Он не знал. Зато знал точно, что перед тем, как Винчестеры покинут город, ему нужно последний раз повидаться с Габом. Он хотел что-то сказать ему, о чем-то спросить. Но не знал точно, что. Вернее, кое-что знал. Но не представлял, как это сделать. Вряд ли Винчестер захочет обсуждать это с ним, чужим человеком, с которым отношения, скажем мягко, не заладились с первого дня. Пусть и сам напрашивался на неприятности. Джей и сам не мог взять в толк, на кой-черт ему это знать. Какое ему дело до всего этого, зачем лезть в то, что тебя не касается? Но почему-то ему не казалось, это его не касается. За всё время Джей не раз называл его чокнутым придурком. Сам не понимая, как близок к истине. Но радости осознание этого факта не приносило. Скорее наоборот, вызывало злость на несправедливость. Ведь на самом деле, в конце концов, стоило признать, что в те минуты, когда Габриэль Винчестер не изображал шута, переставал кривляться и вести себя, как придурок, он был в общем-то неплохим парнем. И он не заслуживал всего того дерьма, что с ним случилось. Молчание затянулось. Габ внезапно посмотрел прямо в его глаза, и Джей понял, что всё это время внимательно рассматривал парня, а в голове вертелись мысли лишь о той самой строке запроса в Гугле. Которая так и осталось открытой в телефоне. Оно оставалась там, когда Габриэль отдал ему сотовый в логове вампиров. Он знал, что Джей знает. Габриэль молча смотрел на него, и в темных глазах парня вновь появилось то самое выражение, которое впервые Джей видел в ванной комнате, где они убили вампира по имени Брайан. И в тот момент, когда Винчестер кинул ему на колени его телефон. Его он видел в глазах тех, кого унижал в школе. Теперь Джей вспомнил, что это за выражение. Просто он не ожидал увидеть его у Винчестера. Слишком уж тот не ассоциировался с этой эмоцией. Габриэль смотрел на него взглядом загнанного в угол зверя, ждущего расправы. Оно промелькнуло и исчезло, едва Джей успел этом подумать. Глаза парня прищурились, демонстрируя уже привычные презрение и надменность. — Ну что? — небрежно поинтересовался он. — Удивлен? — Несмотря на спокойный вид голос его выдавал. Совсем немного, если не знать, можно и не заметить. — Да, — кивнул он. — Я сумасшедший. И лежал в психушке. Да, я шизофреник. На самом деле. Ну, — Габ вскинул брови, — давай, посмейся. Не упускай шанса. Вдруг, настоящего психа встретить уже не удастся. Джей не собирался смеяться. Он понятия не имел, что с тем произошло. Из-за чего парень перед ним когда-то лишился рассудка. Наверное, подумалось ему, этого лучше и не знать. Он не хотел знать, что нужно, чтобы сломать Габриэля Винчестера. Ещё, Джей понятия не имел, что он должен сейчас сказать. Что-нибудь, что угодно, сказать, сделать, чтобы в его присутствии это выражение никогда, никогда больше не появлялось в глазах Винчестера. Джей сделал шаг в сторону больничной койки. Габ невозмутимо вскинул руку, выставив ладонь. — Только близко не подходи. Я ведь псих. Могу наброситься и откусить ухо. Джей не сдержал раздраженного вздоха. — Винчестер… — процедил он, напряженно выдавливая злую улыбку. — Заткнись. Тот прищурился, готовясь, наверное, как обычно сказать что-нибудь ехидное. Но не успел. Джей молча подошел к нему и протянул руку. Выражение лица Габриэля едва не заставило Джея подумать, что столкновение с автомобилем лишило парня всех имеющихся зачатков интеллекта. Тот несколько секунду пялился на протянутую руку, то ли не понимая, что с этим надо делать, или подозревая неладное. То ли недоумевая, что происходит в принципе. Джей мог лишь догадываться, что происходит у того в голове. Парень напротив него, казалось, растерял все свое привычное ехидство и цинизм. Лицо его сделалось растерянным и даже каким-то удивленно-несчастным. Но Джей ждал. И дождался. Габриэль протянув руку, поначалу неуверенно и словно бы сомневаясь, не разыгрывают ли его. Но в следующее мгновение он слабо улыбнулся и ответил ему крепким рукопожатием. **** Из окна палаты Габриэля он хорошо видел, как Джордан Шин спустился вниз по ступенькам крыльца. Там же стоял, опершись спиной о перила лестницы, Дин Винчестер, с которым тот перекинулся несколькими фразами, после чего направился прочь от больницы, на ходу поправляя лямку рюкзака. — Ты собираешься когда-нибудь ему рассказать? Чужими глазами Ангел еще некоторое время смотрел на продолжающего стоять на крыльце и, судя по выражению лиц, о чем-то сосредоточенно думающего, мужчину. Но спустя минуту Габриэль отошел от окна и снова вернулся в кровать, где и положено было находиться пережившему встречу с автомобилем человеку. И Дин Винчестер пропал из поля зрения Ангела. — Нет, — ответил он. — Скучно здесь, — теперь голос Грея звучал уныло. — Долечи его поскорее, чтобы мы могли наконец оставить это место. Ненавижу больничные палаты. Даже курить здесь не дают спокойно. Да и жратва так себе. А ты сам понимаешь, как это важно для меня. Тем более, что я единственный, кто нормально ест. Если бы не я, это полудохлое тело бы уже сдохло от голода. — Я не могу, — спокойно все же снизошел Ангел до ответа. — И ты знаешь, почему. Во-первых, мои основные силы направлены на другое, во-вторых, слишком быстрое исцеление привлечен ненужное внимание медперсонала. — Знаю, — протянул тот. Как обычно, желание поговорить заставляло его вести разговор даже в отсутствие какой-либо необходимости в этом и задавать вопросы, ответ на которые был для него очевиден. — Но если уж нам предстоит провести тут хренову кучу дней, в случае чего, у руля становись сам. Я не буду этого делать, даже здесь интересней, чем в проклятой больничной палате. Лежать пластом на кровати, как конченый идиот, притворяясь беспомощным, я отказываюсь! Ангел не счел нужным ответить. Он знал, что Грей выполнит его приказ, потому что понимает, что может произойти в случае, если Ангел хоть на миг потеряет контроль над тем, что укрывалось глубоко внутри сознания Габриэля Винчестера, в тех самых глубинах, откуда веет неконтролируемым гневом, нестерпимой ненавистью и настоящим безумием, даже малейший отзвук которых вызывал у хозяина мучительный отклик, ослабляющий его волю и саму жизнь. Полтора года назад в клинике Остин Риггс Габриэлю был поставлен неправильный диагноз. Да, он действительно был болен. Его мучили кошмары и галлюцинации, его преследовали фобии, он страдал от панических атак и деперсонализации и был не способен вести нормальную сексуальную жизнь. Но самое главное, о чем он пытался утаить, отказываясь окончательно признать себя безнадежно больным человеком — были провалы в памяти. Габриэль не помнил многого и не мог помнить, потому что его время и жизнь уже много лет не принадлежали только ему одному. И шизофрения здесь была ни при чем. Вернее, она вообще никогда не имела к нему никакого отношения. Все случилось тогда, восемь лет назад, в штате Мичиган, когда Габриэль, будучи беспомощным пленником, вдруг впервые по-настоящему испытал боль от того, кто он есть. Он больше не хотел быть Габриэлем Джоном Винчестером. Он не хотел быть самим собой, вечным изгоем, скрывающимся волком в овечьей шкуре и постоянно оглядывающимся, не сделал ли он что-то, что могло выдать его; он больше не хотел быть тем, кто не может защитить близких ему людей, потому что его сила непонятна и неподвластна ему, кто не может сдержать или стереть в прах темную сторону его существа, кому не хватает рациональности и стойкости заставить себя нести свое бремя; он не хотел помнить того, что случилось с ним здесь, и из-за чего он может возненавидеть названного отца, потому что тот не помог, не пришел вовремя. Он не имел права на эту ненависть. Его желание исполнилось. Когда надежда на помощь извне была потеряна, она внезапно пришла изнутри. Сознание Габриэля расщепилось на четыре части, породив три новые личности, каждая из которых не просто забрала себе какую-то часть от целого, воплотив в себе каждое конкретное желания хозяина, но и превратилась в воплощение тех сущностей, что были соединены в нем. Оставив ослабевшую личность-хозяина не только без тех эмоций, что они представляли собой, но и практически без сверхъестественных сил. И тогда, восемь лет назад, когда его приемный отец вынес измученного мальчика из подвала, за тем же обликом скрывался уже некто другой, появившийся первым. Вытеснивший в тот момент хозяина тела за пределы сознания и воплотивший силу, что представляла темную сторону сущности хозяина. Демон был рожден, чтобы терпеть боль и копить ненависть и злобу. Он взял себе все болезненные воспоминания, чтобы Габриэль мог забыть их, и все способности порождений Ада. И Габриэль забыл все, что случилось с ним и Лиззи, потерял доставшуюся ему от матери силу и разучился ненавидеть и испытывать гнев. Эти эмоции ему больше не принадлежали. Сразу вслед за ним появился Ангел, чтобы противостоять Демону. Но впервые он вышел на свет и взял под контроль тело после убийства Элая Хейза. И когда Ангел осознал, кто он, и что именно случилось, то принял решение больше никогда не допускать безумную личность Демона к управлению телом. Поняв, что происходит, Ангел взял на себя руководство системой, забрав при этом себе все могущество, доставшееся мальчику от отца. Вместе с тем к нему отошли рациональность и здравый смысл. Габриэль лишился и этого, он стал безрассуден и склонен к бессмысленному риску, он больше не мог ценить собственную жизнь. Третий был человек. Грей Мичиган Рэбл появился, чтобы быть беззаботным, обычным парнем, который не навлечет беду на своих близких, и потому ему не нужно прятаться и притворяться кем-то другим. Его желания всегда были просты, жизнь весела и полна позерства и шутовства. Большую часть времени он всего лишь хотел пойти в неприличное место, именуемое баром, опьянеть как следует, употребив максимальное количество алкогольных напитков и не только их. И Ангел уже давно избавился бы и от этой в сущности проблемной личности, заперев ее внутри подсознания, так как постоянный контроль над ним был просто необходим. Однако польза от Грея была и заключалась она в том, что он, как тот сам любил повторять, «не заморачивается». Габриэль пообещал сам себе никогда не выделяться из толпы, казаться простым неприметным слабаком. Грею же можно было все вместо Габриэля. Они трое отнимали у него жизнь. Но именно они и спасали его от самого себя, беря контроль над телом всякий раз, когда хозяин уходил прочь, гонимый болью или страхом возвращения воспоминаний. Габриэль не помнил, как убивал Питера Хейза и того другого мальчика, как убрал отца Малькольма и едва не убил Пола Харриса, потому что все это делал Демон, который копил ненависть и в итоге сошел с ума вместо него. Не Габриэля Дин Винчестер уговаривал лечь в психиатрическую клинику, а Ангела. Потому что Габриэль не согласился бы на это, а Ангелу необходимо было усыпить бдительность Дина Винчестера. Распознать истинную болезнь все равно не смог бы ни один врач, Ангел бы не позволил. И конечно же Габриэль не мог помнить, как делал себе татуировки в виде крестов, потому что это был Грей Мич Рэбл. И многое-многое другое было в этом списке. Все они отзывались на имя Габриэль, все тщательно хранили тайну, насколько возможно при их непохожести стараясь сохранить уверенность всех вокруг, что перед ними один и тот же человек. Ангел тщательно следил за тем, кто управляет сознанием и всячески старался избежать распознания болезни окружающими, пусть это было и не всегда возможным, так как эти самые окружающие не могли не замечать смену настроения, рассеянность, забывчивость и странное поведение Габриэля Винчестера, а с этим, увы, было ничего не поделать. К выше перечисленному примешивались безалаберность и взбалмошность Грея, но его Ангел подмял почти сразу. Проблема заключалось в третьем. И с каждым годом справляться с ней становилось все сложнее. Если первоначально целью Демона было отомстить тому, кто сделал его таким — отомстить Элаю Хейзу, то со временем он захотел забрать контроль над сознанием навсегда. А для этого в первую очередь он решил уничтожить самого хозяина. Его влияние на Габриэля было столь сильно, что Ангелу потребовалось все силы направить на попытку сдержать его в клетке, глубоко внутри подсознания. Из без того уже практически не будучи в состоянии быть нормальным и вести себя нормально, даже если бы ему того хотелось, личность-хозяин все больше поддавался болезни. Малейший отзвук от Демона вызывал сильнейшую ряб, заставляя Габриэля, и без того отдавшего слишком многое другим «я» и оттого ослабевшего и измученного, страдать от кошмаров во сне и наяву, тревоги и ощущения преследования кем-то. За последние несколько дней благодаря встрече с Полом Харисом, которого Демон принял за ненависного врага, темная личность стала сильной и снова смогла вырываться на свободу, выполняя свою месть и изводя хозяина тела. Ангел делал все, что мог, отвлекаясь лишь тогда, когда Габриэлю действительно грозила опасность и требовалось либо прямое вмешательство, либо помощь в исцелении ран, ведь сам Габриэль утратил эту способность. Но и этого хватило. Ангел терял свою власть. Демон хотел убить хозяина тела, и это ему практически удалось. За миг до того, как автомобиль Стефана Сайруса врезался в Габриэля, всего на несколько минут личность демона поглотила его, и воспоминания вернулись к нему. Ангел не мог позволить врачам Остин Риггс или какой-либо другой клиники обнаружить, что Габриэль Джон Винчестер болен диссоциативным расстройством идентичности. Ведь тогда их будут лечить. А этого нельзя допустить. Потому что все эти дни Габриэль пробыл в коме не потому, что Ангел не мог как следует его исцелить. Вернее, и это тоже. Но тогда, лежа на асфальте и едва ли не корчась от многочисленных ран, он лишь на пару коротких минут вспомнил обо всем том, от чего так тщательно пытался спастись на протяжение стольких лет. И это едва его не убило. С огромным трудом Ангел снова одержал победу, разорвав контакт и подарив Габриэлю то самое, столь сладостное и так необходимое ему забытие. Лечение болезни под названием диссоциативное расстройство идентичности предполагает слияние этих личностей воедино, с возвращением всех воспоминаний, эмоций и умений в одну полноценную личность хозяина. Но Габриэль Винчестер к этому еще не готов. Поэтому будет лучше, если пока что никто не будет пытаться собрать воедино его расколотый мир.