Расколотый мир

— Не понимаю, зачем он это сделал. Он никогда не предпринимал попыток самоубийства. Не понимаю, — повторил Дин. Руки тряслись, и он то и дело нервно сжимал их, переплетая пальца, на коленях. Он старался не представлять картину того, о чем ему сообщили несколько часов назад: его воспитанника нашли на полу своей палаты, испачканного собственной кровью, бьющегося в припадке и наносящего себе увечья. Он пытался перегрызть вены на запястьях, и у него бы получилось, не подоспей в последний момент санитары. Но и тогда он намеренно успел хорошенько приложиться головой о пол. В конце концов его обездвижили, на что понадобилось четверо человек, и накачали успокоительным до бессознательного состояния, после чего привязали к койке. И хотя Дин уже видел подобное его невменяемое поведение, в этот раз он был в ужасе и панике, потому что, даже нанося себе повреждения, даже совершая порой почти самоубийсвенные вещи, Габриэль никогда раньше не пытался убить себя. Господи. Только этого еще не хватало. «Габи, зачем ты это сделал? Что твориться у тебя в голове?» — Прошу, успокойся, — негромко, но четко и убедительно произнес доктор, опускаясь в кресло напротив. — Не делай поспешных выводов. Все может быть совсем не так, как кажется на первый взгляд. — То есть? — голос вышел сиплым, Дин сглотнул. — О чем вы? — Ты ведь помнишь, что Габриэль не любит насекомых.  — Это мягко сказано, — почти не думая вставил Дин. — Потому что место, где его держали тогда в детстве, буквально кишело им. Ведь Хейз был увлечен их изучением. И потому один из кошмаров Габриэля о том, как насекомые выбираются у него из-под кожи. Не такая уж редкая фобия кстати. Об этом Габриэль кричал, когда его пытались успокоить, очевидно находясь под действием очередной галлюцинации. И очевидно, ему снова казалось, что у него связаны руки, и он пытался перегрызть веревки, а вовсе не свести счеты с жизнью. — Но это лишь догадки, — возразил Дин. Ему все еще было страшно, хотя, он признал, после слов доктора душу словно разжали ледяные тиски, и дышать стало легче. — А зачем он… зачем он тогда пытался разбить себе голову? — Скорее всего, чтобы причинить себе боль. — Что? — Я должен тебе кое-что рассказать. Но сначала ответь на вопрос, пожалуйста. Это очень важно. — Доктор Мерфи сделал паузу, убедившись, что его внимательно слушают, и заговорил снова. — Не замечал ли ты за Габриэлем некоего равнодушия по отношению к собственной безопасности? Может быть по рассеянности или по какой-либо случайности выходит так, что он постоянно причиняет себе вред? — Я… — Дин замялся, хотя ответ был очевиден. — Да. Доктор кивнул, он явно не сомневался в положительном ответе. — А случалось ли, — продолжил он так же четко и ясно, — чтобы Габриэль словно бы давал окружающим причинять себе вред? Например, позволял избивать или травить себя в школе, несмотря на вроде бы очевидную способность постоять за себя? Или во время охоты допускал опасные для собственной жизни промахи там, где, казалось, мог бы этого избежать? В драке он наверняка никогда не бьет первым: прежде чем нанести удар, дает ударить себя? — Боже, да, — ошеломленно произнес Дин, касаясь пальцами губ. — А как вы?.. Доктор Мерфи снова покивал, одной рукой открывая папку с историей болезни Габриэля Джона Винчестера. — Ты обсуждал с ним это? — спросил он. — Я пытался выяснить, почему, но он словно бы… не понимал, что не так. — Ничего удивительного, — сказал доктор Мерфи, заставив Дина прерваться. — У него явно выражены мазохистские наклонности, что я и остальные медработники неоднократно наблюдали, а также выявлял я в ходе наших с ним бесед. Рассеянность и неуклюжесть, пренебрежительное отношение к собственной жизни и здоровью, подавленный инстинкт самосохранения, а порой и прямое нанесение увечий — все это он делает почти неосознанно. Но у всего этого есть цель. Дин не знал, что ему ответить. Слова доктора не стали для него открытием, но объяснение поведению воспитанника у него было совсем иное. Он не мог поделиться с доктором своими догадками, так как это означало бы раскрыть тайну происхождения мальчишки. Но ему казалось, и свои доводы он считал вполне убедительными, тем более Сэм объяснял поведение Габриэля точно так же, что дело как раз в его сверхъестественной сущности. Приемный сын не обладал таким четко выраженным инстинктом самосохранения, присущим любому смертному существу, потому что был не то, чтобы в противоположность им бессмертен, но практически неуязвим. Нет, он знал, что такое и страх, и боль, но в отличие от любого человеческого существа, Габриэль знал также, что могущее стать роковым для первого, ему будет пускай не безвредно, но и не смертельно. Сэм приводил в пример людей, не способных чувствовать боль в связи со специфическими нарушениями в организме. «Боль — это как ограничитель, — говорил брат. — Она показывает организму, что то или иное явление несет ему ущерб и может быть смертельным. Ты не будешь резать себе руку, потому что это больно, а значит опасно. Но больные люди, особенно в детстве, не понимают, когда надо остановиться и чего делать нельзя, потому что, ощущая, как в палец вонзается игла, не воспринимают это, как что-то неприятное. И потому эти люди долго не живут». Но Габриэль чувствовал боль, как любой нормальный человек. И тем не менее, он как будто не боялся ее и для него как будто не существовало страха получить ее. И если в детстве это еще практически не проявлялось, то с годами уже нельзя было не замечать и не беспокоиться все больше. Он часто не следил за тем, чтобы даже в обыденные дни, скажем, не порезать пальцы, не подвернуть ногу, не удариться об что-то или содрать кожу. Не говоря уже об охоте, в это время его странное пугающее легкомыслие заставляло Дина по-настоящему бояться за его жизнь. Пусть не человек, пусть почти неуязвим, но ведь всему есть предел. В том числе и этой самой неуязвимости. То, что могло убить демона или ангела, было смертельно и для него. И уж тем более не доставляла ни какой радости видеть, как в приемный сын калечит себя. Но несмотря на попытки Дина как-то повлиять на воспитанника, тот продолжал словно бы ничего не замечать. Доктор Мерфи не знал о том, кто Габриэль на самом деле, поэтому мог ошибаться в своей теории. И Дин хотел бы, чтобы он ошибался. Но стоило ему вспомнить, как Габриэль словно бы с каким-то безумным остервенением, помешательством, завладевающим им все сильнее и сильнее, истязал себя и не увидеть которое, будучи рядом с ним почти постоянно, представлялось невозможным, как сомнение начинало неприятным комком боли шевелиться внутри. — Я уверен, если ты попытаешься поговорить с ним об этом напрямую, это ничего не даст, — продолжал тем временем доктор. — Почти все выше сказанное он делает неосознанно, на уровне подсознательного. И потому каждому своему такому странному поступку Габриэль, без сомнения, найдет логическое объяснение. Скорее всего случившегося расцениватся им как случайность, собственный недосмотр и так далее. Но цель одна — наказать себя, чтобы заглушить терзающее его чувство вины. — Доктор сделал паузу и закончил: — Он винит себя в произошедшем с Лиззи. В том, что по его вине это случилось, в том, что дал сделать это с ней. И что дал сделать с собой — сломать себя. Тишина. Долгая, тягучая и болезненная, в течение которой Дин пытался переварить его слова. — Но ведь он ничего не помнит, — слабым голосом проговорил Дин, сложив руки на коленях в попытке унять дрожь в пальцах. — Как он может винить себя в чем-то? — Вопрос прозвучал глупой каплей надежды. — Потому что вытеснение травмирующего события — не панацея, — убеждающим тоном проговорил доктор, глядя ему прямо в глаза. — Все это остается в подсознательном и оттуда влияет на разум человека. Дин отвел взгляд, закусывая губу и пытаясь придумать, как еще он может возразить против этой безумной теории. Мысли в голове путались, полное осознание сказанного доктором никак не приходило. Если бы он мог сказать Ричарду Мерфи о том, кто Габриэль на самом деле! Возможно ли, что тот учел бы версию, связанную с его происхождением? Дин цеплялся за эту возможность, он не желал, не хотел думать о том, что его приемный сын по причине какого-то помешательства может желать себе страданий. «Габриэль причиняет самому себе боль намеренно. Он мучает себя, пытаясь искупить вину, даже не подозревая, не осознавая этого. Безумие! Он не помнит смерти Лиззи Грей, в которой обвинил себя, но все равно… Господи, что же происходит в его голове?!..» И самое главное… до чего он может дойти? — Есть еще кое-что. Дин потеряно взглянул на пожилого мужчину, не сразу услышав и поняв смысл фразы, но едва это случилось, он весь мысленно подобрался, готовясь к новому удару. Но то, что он услышал, застало его врасплох, словно выстрел в спину. — Ты ведь наверняка заметил, — начал доктор Мерфи, глядя в лежащую перед ним на столе историю болезни его пациента и удерживая краешек страницы двумя пальцами, — что Габриэль для своего возраста не проявляет достаточной активности в сфере половых отношений? Он на редкость пассивен в этом деле, что довольно странно для четырнадцатилетнего подростка, я прав? Дин молчал, глядя на доктора. «Что это значит? Что? Куда он клонит?» — со страхом лихорадочно соображал он. — После Лизз у него не было влюбленностей. И ты наверняка недоумеваешь, почему тебе ни разу не удавалось найти у него что-то, подтверждающее интерес к сексу? — невозмутимо спросил доктор. — Я, я не… — Дин кашлянул, прочистив горло. Он заставил себя улыбнуться как ни в чем не бывало, разводя руки и пожимая плечами. — Я не знаю. Если вы имеете ввиду порнографию на компе или журналы, так это и не выставляется напоказ, так что нельзя просто так взять и увидеть… — Только если не искать целенаправленно, — мягко перебил его психиатр. Дин против своей воли покраснел, глядя на спокойное лицо пожилого мужчины, который словно уже все знал, видел его насквозь, и вопросы задавал лишь затем, чтобы по возможности плавно подводить собеседника к очевидным выводам. Доктор Мерфи был прав. И в том, что Дин действительно пытался найти в вещах Габриэля опровержение своих недобрых мыслей и в том, что, если целенаправленно искать подобное, скрыть будет не так просто. Тем более, что у того, кто фактически живет в машине, и мест прятать особо-то нет. Дину до сих пор было стыдно за то, что пришлось обыскивать вещи воспитанника, он морщился от одной мысли об этом, но он нес за мальчишку ответственность и без того, похоже, проигрывал эту битву. Он понимал, что любое странное поведение Габриэля может быть обосновано его природой, но не мог позволять этому фактору служить поводом сводить все возникающие по тому или иному поводу подозрения на нет. И бросавшееся ему в глаза безразличие воспитанника, находящегося в возрасте, когда мысли о девочках и сексе занимают все место в мозге парней, заставили задуматься и в итоге пытаться опровергнуть или найти доказательства своим подозрениям. И разумеется, даже пользуясь в том числе и своим подростковым опытом, Дин не нашел ничего, из того, что искал ни в вещах, ни на ноутбуке или телефоне, и история браузера была не чищена и вся как на духу. А у него самого по окончании появился повод почувствовать себя крайне неуютно. Дин был искренне рад, что Габриэль никогда не узнает, как его приемный отец, придерживающийся довольно свободных взглядом в области любви и секса, словно строгий фанатично-религиозный родитель, рылся в его вещах, в поисках картинок или журнальчиков с голыми красотками, презервативов или видео с горячей порнушкой. И не хотел даже представлять, как острый на язык пацан прокомментировал бы данное действие. Впрочем, отсутствие подобных материалов не было окончательным доводом. И потому помимо поисковых работ Дин спрашивал Габриэля о том, нравится ли ему кто-нибудь в школе, внимательно наблюдал за тем, не засматривается ли тот на симпатичных девчонок. Габриэль засматривался на девчонок не больше, чем на пробегающих мимо бездомных собак и кошек, или ковыляющих по тротуару бабуль. А на вопросы о личной жизни отшучивался или уводил разговор в другую сторону, отмалчивался или бормотал что-то невнятное, что, дескать, там одна ничего, но на этом все, говорил, что не до того, они приехали сюда охотиться, да и вообще скоро уберутся из этого города. И прочее, и прочее. А сомнений в гетеросексуальной ориентации парня у Дина не возникало и потому, что первой его любовью была девочка, и потому что на парней он тоже не заглядывался, и от того, что и по этой теме им ничего не было найдено. О Лиззи Грей Дин боялся спрашивать. Но когда все же однажды рискнул, то Габриэль несколько смущенно и явно нехотя ответил, что да, она ему по-прежнему небезразлична, и он был бы не прочь повидать ее. И Дину пришлось поспешно менять тему и уводить мальчишку в сторону от мыслей о поездке в Мичиган к давно умершей подруге. Больше разговор о ней Дин не заводил, но предположение о том, что, возможно равнодушие Габриэля к другим девчонкам связано с еще не прошедшим увлечением, показалось ему более-менее правдоподобным. Мог ли Габриэль все еще любя ее и желая ее видеть, неосознанно забывать о том, чтобы поехать к ней, оберегая таким образом себя от страшной правды? И мог ли он по этой причине, не помня, что ее давно нет в живых, пренебрегать другими девушками? Может, ангельская часть его сути заставляла хранить верность? Чем больше он об этом думал, тем больше понимал, что так просто это не распутать. А доктор? Он нашел правильное объяснение? Доктор Мерфи снова заговорил, переплетя пальцы рук и сосредоточенно нахмурив брови и уже глядя на него, а не в папку: — Боюсь, помимо выше сказанного — помимо физической боли — Габриэль причиняет себе страдания путем подавления собственной сексуальности, — сказал он медленно, с расстановкой, словно бы давая и без того подавленному и совершенно выбитому из колеи собеседнику время на осмысление его слов. Дин молчал, глядя на него широко раскрытыми глазами, и тот продолжил: — Во время нашей последней беседы он рассказал мне, что сексуальное возбуждение каждый раз приводит его к панической атаке. Ты знаешь, что это такое? — Я? — пробормотал Дин, тупо глядя на собеседника и не сразу поняв, что именно у него спросили, но поняв лишь, что ему адресовали вопрос. — Я… — Он запнулся. — Да, в общих чертах, — почти автоматически ответил он, сделав неопределенный взмах рукой. — Это приступ, — ответил доктор, — во время которого человек ощущает тревогу, страх и физическую боль. Габриэль говорил, что, когда это происходит, он теряет контроль над телом, начинает задыхаться, ощущает сильную боль в груди, онемение в руках, головокружение, сильный страх и панику. Дин прикрыл глаза. Боже, почему он ничего не знает об этом? — В общем, он ощущает все тоже самое, что происходило с ним, когда он был свидетелем насилия, совершенного над его подругой, — подвел итог доктор Мерфи. — Ничего не понимаю, — Дин провел рукой по лицу, затем сжал переносицу. — Как? Почему? Откуда это у него? — последнее он выговорил почти с раздражением. Но не на доктора, а на все. На все происходящее безумие. — Паническую атака, наступающая даже при одной мысли о сексуальном, толкает Габриэля к тому, чтобы любыми средствами пытаться избежать ситуаций, которые заставили бы его испытать возбуждение, потому что следом будет приступ и крайне неприятные ощущения, сопровождающие его, — спокойно объяснял доктор Мерфи, не спуская с Дина глаз. — Потому что ощущения эти напоминают ему о том, чему он был свидетелем. Потому он стремиться уйти от панической атаки, так как она заставляет его испытывать переживания тех дней и вину, то есть растревоживает старательно подавляемые воспоминания. В результате, он лишает себя возможности испытать сексуальное удовлетворение путем принудительного воздержания. Дину понадобилась пара минут, чтобы его воспаленный уставший разум осознал все сказанное и проследил причинно-следственную связь. — Но… но зачем? Вы хотите сказать, что с помощью этой… панической атаки Габриэль намеренно отказывает себе в… Какой в этом смысл? — воскликнул Дин, хотя он начал понимать, что хотел сказать доктор, но это было слишком безумным! — Причина в том же: ненависть и отвращение к самому себе, вызванные чувством вины, а в итоге — желание наказать, мучить и истязать себя. Классическая картина. Он не любит зеркала. Как ты думаешь, почему? Не потому ли, что он видит там того, кого ненавидит и презирает — себя. Дин молчал. — Когда случилось это… несчастье, он был ребенком. Произошедшее повлияло на него психику, и теперь в его подсознании секс прочно ассоциируется с насилием, где один из партнеров должен, обязан получать боль и унижение. И раз уж он во всем винит себя, стало быть — страдания должен получать именно он. Дин снова ничего не ответил. — Габриэль сам рассказал мне не так давно об этом, понадобилось время, чтобы ввести его на это откровение. Он знает, что именно вызывает у него паническую атаку и нашел способ бороться с этим. Он не может объяснить, почему именно эта тема вызывает приступ, но точно знает, что избежать его поможет подавление своих сексуальных желаний. — Он ничего мне не говорил, — тихо произнес Дин скорее сам себе, чем сидящему напротив него мужчине. Более того, Дин даже не был в курсе того, что у его воспитанника регулярно бывают такие припадки. Вернее, сейчас он припомнил, что один раз видеть нечто подобное ему довелось, но это было как-то мимолетно, быстро прошло и… Габриэль убедил его, что это было нервное перенапряжение. Мальчишка был невероятно изобретателен, когда было необходимо увести разговор в сторону от его проблем. А он повелся, как последний идиот. Но шок от всего услышанного был настолько силен, что Дин не ощутил настолько сильного неудовольствия от того, что приемный сын скрыл от него подобное, как должен был. Привычка Габриэля таить от всех, в том числе и от него, свои, порой по-настоящему существенные проблемы, словно он не считал это серьезным и стоящим внимания, всегда огорчала и раздражала Дина. И сейчас, поняв, насколько сильные мучения приходиться переживать его приемному сыну, которого он любил и о страданиях которого он не мог не думать без содрогания, больно уколола Винчестера. И он впервые подумал, всерьез подумал о том, что даже Габриэль со своим безразличием к собственной безопасности, не мог посчитать такое пустяком. Уж об этом-то он должен был сказать! Но не сказал! Почему? «Неужели… неужели он не доверяет мне?» — шокированный внезапно пришедшей в голову мыслью, подумал Дин. И что он еще мог скрыть от него? — Со временем Габриэль осознал, что причинение себе боли дает ему возможность избежать назревающего приступа. И потому, стоит ему ощутить его приближение, он тут же наносит себе вред. Впрочем, почему все так, остается для него непонятным, к тому же неосознанно он и не стремится приблизиться к разгадке того, что может спровоцировать возвращение воспоминаний. А все просто — паническая атака есть наказание, появившееся по его же собственному подсознательному желанию. Но она не нужна, если боль — наказание — была причинена другим способом. — В таком случае, — медленно заговорил Дин после недолгого молчания, водя пальцами по крышке стола, — в таком случае, — повторил он, подбирая слова, — это значит, что он… не может, черт побери, заняться сексом, не разрезав себе руку, к примеру? — не сдержав нервного смешка, Дин вскинул руки, выражая свою полную растерянность и недоумение. — Так что ли? — В общем-то, да, — кивнув, ответил доктор. На повторный удивленно-недоумевающий хмык собеседника он не обратил внимания, лишь повторно заглянул в историю болезни пациента. — Я бы сказал, что у него, в случае попыток начать половую жизнь, скорее всего разовьется сексульный мазохизм. Как я уже сказал, в подсознании Габриэля четко определено, что один из партнеров обязательно должен страдать, а ненависть к себе и чувство вины приведут его к тому, что быть им должен именно он. Дин молча смотрел на доктора, затем его взгляд почему-то переместился на видневшееся за окном небо и ветки деревьев. Чьи-то голоса были слышны сквозь приоткрытую форточку, но слов он разобрать не мог. — Дин, — голос доктора вернул его в настоящее. Он поднял глаза на пожилого мужчину и увидел, что тот смотрит на него, лицо его серьезно, брови нахмурены. — Габриэль серьезно болен, его нужно лечить. Тебе стоило сразу обраться за помощью, — при этих словах Дин ощутил острый укол вины и боли. — Хорошо, что теперь мальчик здесь. Однако, боюсь, лечение будет небыстрым. Его амнезия — это лишь попытка сбежать от болезненных воспоминаний, но не выход из ситуации и не спасение. Все воспоминания хранятся глубоко в памяти, — при этих словах доктор Мерфи коснулся собственного виска указательным пальцем, — и оттуда оказывают влияние на него, на его жизнь. Так не может продолжаться. Ты видишь, чего это ему стоит. Да. Он видел. — Что вы предлагаете? — после некоторого молчания спросил он. — Как ему помочь? — Длительное медикаментозное и психотерпевтическое лечение. На первоначальном этапе при помощи бесед и гипноза необходимо вернуть утраченные воспоминания. А затем приступить к ослаблению травмы путем повторного переживания случившегося во время бесед. В результате чего эмоциональная реакция постепенно начнет уменьшаться. Далее нужно помочь вспомнить детали, рассказать о случившемся и своем отношении к нему. Объяснить, что все пережитые им эмоции характерны для всех людей, оказавшихся в подобной ситуации. И что ответственность лежит не на нем. И постепенно дать ему понять, что его вины в произошедшем нет и ему незачем так жестоко себя наказывать. Необходимо усилить ощущение контроля над собственной жизнью и веры в себя, и что пережитые события не могут оказывать влияние на его жизнь и контролировать ее. Ты должен понять, все это займет некоторое время. — Да, я понимаю. Но если это поможет… — Дин не договорил, голос подвел его. Но в недосказанности было все: его надежды, его благодарность человеку, готовому взять на себя заботу о его названном сыне и готовность пойти на все, чтобы спасти мальчика. Они говорили еще некоторое время, после чего Дин наконец смог навестить Габриэля в его палате. Тот сидел на кровати и смотрел в окно. Перебинтованные руки лежали на коленях. Когда Дин вошел, тот протяжно вздохнул, откидывая голову назад и закатывая глаза. — Здесь очень скучно, — пожаловался он, в его голосе слышались капризные ноты. — Знаю, — с порога ответил Дин. Он подошел к кровати и сел рядом, не сводя глаз с мальчика. — Как ты? — А можно мне свалить? — заговорщицким тоном поинтересовался он, понизив голос до шепота. — Здесь нет даже бухла, я не могу существовать в таких условиях! Дин постарался улыбнуться ненатянуто. Порой Габриэль вел себя чересчур наигранно-весело и непринужденно, и хотелось попросить его прекратить. — Нет, — покачал головой Дин, — пока рано. Но и надолго это тоже не затянется. Потерпи еще пару месяцев, хорошо? — Пару месяцев?! — Габриэль схватился за голову и вскочил с кровати, тараторя при это с огромной скоростью. — Слушай, Дин, если это месть за то, что я съел тогда всю пиццу, не оставив тебе ни кусочка, то это удар ниже пояса. Жестоко и бесчеловечно! Не ожидал от тебя такой подлости! Я молод, мне нужна свобода, я протестую против такого обращения, я… — Пиццу? — Дин озадаченно нахмурился, пытаясь припомнить, о чем тот говорит. Да, возможно и было что-то такое, периодически на Габриэля нападал зверский аппетит. Но сейчас он не мог вспомнить, о какой именно пицце идет речь — голова была занята другими мыслями. Габриэль внезапно замолчал и опустил руки. Взгляд его на мгновение стал рассеянным, затем он зажмурился и моргнул пару раз, словно жмурясь от яркого света или отгоняя непрошеные мысли. Габриэль обвел комнату взглядом, после чего посмотрел на него сначала чуть удивленно, затем чуть нахмурил брови. Дин молча наблюдал за ним. — Дин? — негромко произнес Габриэль. — Да? — Сколько мне еще здесь находиться? — из тона его пропала веселость, теперь голос звучал серьезно и немного тоскливо. Пускай он и пытался скрыть эту тоску, она была все же заметна и в его взгляде. — Я же уже сказал, — отвечал Дин, не удивившись такой быстрой смене настроения. За все эти годы он уже привык к этому. — Около двух месяцев. Может, больше. Точно сказать нельзя. — Понятно, — коротко сказал Габриэль и быстро опустился на кровать. — Что со мной? Он знает? — Еще нужно понаблюдать, но… — тут Дин позволил себе слегка ободряюще улыбнуться и чуть сжать плечо воспитанника. — В целом, он знает, как тебе помочь. — Что ж, это хорошо, — задумчиво ответил Габриэль, снимая с рукава больничной футболки какую-то небольшую соринку и избегая смотреть Дину в глаза. Он чуть покивал головой. — Очень хорошо. — Эй, не унывай, — Дин несильно хлопнул его по плечу. — Главное — ты идешь на поправку. Габриэль посмотрел на него прищурившись. — Я? Унываю? — с толикой возмущения переспросил он, хмыкнув. — Я полон бодрости и позитива, черт побери! — Его взгляд против воли метнулся к перебинтованным запястьям, и он поджал губы. — Это так… просто… Он замялся, очевидно, не зная, какую найти очередную отговорку своим мазохистическим склонностям. Глаза его забегали, он растерянно моргнул. Вид у него сделался беспомощный и несчастный. Дин, до беседы с врачом не знавший, как реагировать на его выходку и желавший просто схватить его на плечи и кричать, чтобы больше никогда не смел так делать, несколько мгновений смотрел на него. Затем протянул руку и потрепал мальчика по черным волосам. — Габриэль… — Не надо, — негромко и твердо оборвал его тот. Он поджал губы, словно пытался сдержать рвоту. — Не зови меня этим именем здесь. Лучше уж тем, которое записано в фальшивых документах. Не хочу слышать его здесь. Дин выходил из здания больницы с мрачным осадком на душе. Неужели это никогда не кончиться? Снова и снова придется бороться с этим безумием? Неужели Габриэль потерян навсегда? Ведь психические болезни практически неизлечимы, если заболел, то все, жизнь сломана. Практически. Это слово всегда оставляло надежду, но ведь и доктор Ричард Мерфи обещал помочь, и где он теперь? Все оказалось гораздо хуже, чем они оба предполагали. Спустя несколько месяцев после попытки Габриэля вскрыть себе вены, доктор Мерфи умер от сердечного приступа. Больное сердце пожилого мужчины таки не выдержало, но по крайней мере это была своя смерть. Хотя поначалу Дина мучили подозрения, не замешан ли в этом Габриэль. Дин и его воспитанник, оба были подавлены, так как явно наметился прогресс в лечении. После его смерти приемный сын оказался под попечением других врачей, поскольку Дин не оставлял попыток помочь ему хоть как-то. Диагнозы несколько разменялись, но в конце концов Габриэлю диагностировали параноидальную форму шизофрении. Со временем лечение, казалось, дало свои плоды, ему стало легче, больше не снились кошмары, не было галлюцинаций и припадков. И с одобрения лечащего врача Габриэль наконец покинул стены клиники. Он впервые переступил порог Остин Риггс в четырнадцать лет, а вышел, когда ему минуло шестнадцать, проведя в психиатрической лечебнице два года своей жизни. **** Дин медленно шел по коридору больницы. Где-то там на заднем дворе остался стоять Джей Шин. Но Дин не думал о нем. Он думал о Габриэле. «Знаешь. Я всегда прекрасно понимал, что семьи и детей у меня не будет… Не при моём образе жизни. Принял это как данность. Но порой, я все же думал о том, каково это — иметь сына. Ты исполнил эту мою мечту». Он растил его. Заботился о нем. Учил всему. Разделял его горе и радость. Сидел возле его кровати, когда тот не могу уснуть. Был рядом, когда он просыпался от кошмаров. Он плод его родительских усилий. Пусть они не родные по крови. Но он и его сын. Его сын. **** — У меня такое ощущение, что в моё бренное тело врезался грузовик, — пробормотал Габриэль, рассматривая собственное туловище, насколько это было возможно в лежачем положении, одновременно ощупывая бинты. Голос звучал сипло и невероятно устало, словно пробивал окружающих на жалость, отчего хотелось стошнить. Он кашлянул, пытаясь прочистить горло. И тут же едва не застонал от взрыва головной боли. Неужели прошло несколько дней? Что с его регенерацией? Да он уже просто обязан быть бодрее себя прежнего. А вместо этого он пластом пролежал на койке почти неделю лишь сегодня утром продрав глаза. Наверное, это все старость. Годик-другой, и его можно будет отправить в нокаут щелбаном. Печальная ситуация. — Почти. Фольксваген, — поправил его Дин. И, помолчав, добавил: — Ты в больницах проводишь времени больше, чем за едой. Я скоро стану седым. — Тогда… — Габриэль улыбнулся, стараясь выглядеть непринужденно. Вид измученного волнением приемного отца действовал на него удручающе и заставлял мучиться чувстовом вины. — Может, купим годовой абонемент? Шутка вышла неудачной, это он понял сразу, едва ее произнес. — Габриэль, — Дин нахмурился, — это ни черта не смешно. — Ладно, извини, — пробормотал он. Приемный отец стоял у его больничной койки и смотрел на него. Габриэль не выносил этот его взгляд. Процент содержания в нём трагизма и сочувствия превышал необходимую дозу раза в три, не меньше. Ещё там было подозрение, оценка. Отец словно прощупывал его на возможность вероятных инцидентов. И как же за все годы он от этого устал. — Ты хочешь что-то спросить? — подал голос Габриэль, разлепив губы. Дин вскинул брови. Его лицо выражало недоумение. Но, вероятно, ответный взгляд Габриэля содержал достаточное количество скепсиса, иронии и нежелания играть в тупые игры «О чем это ты?», потому что уже через секунду Дин нахмурился. — Потом, — едва заметно улыбаясь отозвался он. Улыбка почти подкупала. — Всё потом. — Дин, — прервал его Габриэль. — Спрашивай. — Я… — Сейчас, — настаивал Габриэль. У него не было сил ждать. Здесь и сейчас он хотел знать, что творится в голове у приёмного отца. Дин аккуратно присел на край койки. — Ты что-нибудь помнишь о том, как попал под машину? Габриэль нахмурился, пытаясь вспомнить события до того, как он очутился здесь. — Стив вел авто, кажется. Как он поживает, кстати? — Ушёл, — Дин вздохнул с сожалением. — Он уехал сразу же. — Вот засранец. — Габриэль поморщился. — Надо было ему всё же горло перерезать. — Он напрягся, снова пытаясь вызвать в голове что-нибудь о той ночи. Это казалось очень важным. Он что-то должен был вспомнить, он точно нечто упускает. — Помню, как убил Сайруса, как выбрался из дома в погоне за Джеферсоном. Затем свет фар в глаза, удар, боль и темнота… — В голове крутилось что-то мрачное, темное. Он никак не мог это ухватить, вытащить из памяти. Как бывает порой, не можешь заставить себя вспомнить ночной кошмар, остаётся лишь ощущение страха. Но потом и он с приходом дня всё тает, тает и тает… — Я не помню, как это случилось. Всё, словно в тумане. Авто едет на меня — удар. Боль. И вот я здесь. — Габриэль тряхнул головой и снова поморщился, едва сдержавшись, чтобы не схватиться за многострадальную голову. — И как я умудрился угодить под машину? Ничего не понимаю. Дин облизнул губы, кивнул. — Ясно. Теперь точно отдыхай, — он ласково, по-отечески улыбнулся ему и потрепал по плечу. — Никаких разговоров больше, — Дин хотел встать с кровати, но Габриэль задержал его, обхватив рукой предплечье. Тот обернулся, вопросительно вскинув брови. Сердце билось, как бешеное. В груди было так больно и невыносимо тоскливо, что он с трудом дышал. — Дин, — почти прошептал Габриэль. Он всё же не сдержался, и в голосе проступило отчаяние. — Я знаю, что происходит. Я… — он запнулся. — Я схожу с ума. Моя крыша протекла окончательно. Но прошу, — он сглотнул, — не надо. Я справлюсь сам. Как-нибудь, не знаю, как, но справлюсь! Только не отправляй меня туда больше! Я не хочу до конца жизни гнить в психушках… Губы приёмного отца дрогнули. Он накрыл его руку своей ладонью, сжал, успокаивая. — Конечно нет, — он запнулся. Подсев ближе, приемный отец вдруг слегка обнял его, стараясь не сделать больно, и едва слышно прошептал: — Никогда больше. Это было ошибкой. Прости меня, Габи. Пожалуйста, прости… — Он чуть улыбнулся. — Ты не один. Мы справимся вместе. Все будет хорошо. Габриэль улыбнулся, обнимая отца в ответ и изо всех сил стараясь сдержать слезы. Дин не называл его Габи, наверное, лет с двенадцати, когда сидел ночами у его кровати и иногда ласково по-отечески гладил по голове, думая, что он спит. Как бы Габриэль хотел сказать, что верит в его слова, но… Он многое не мог сказать. Не хотел, боялся. Он ненавидел себя за это, но не мог отрицать, что боялся того, что будет потом. Боялся, что Дин опять попросит его лечь в больницу или может быть вообще поставит на нем крест. Господи, какая глупость, приемный отец никогда не бросит его, но тогда откуда эта трусость? Как тяжело было признать, но неужели он не доверяет Дину? Неужели так и не простил ему… что тот отдал его в больницу, не спросив его. Ведь Габриэль не помнил — не помнил! — как оказался там. И многого еще не помнил… Дин знал о случающихся порой панических атаках и их причине, но Габриэль и словом не обмолвился, что намеренно причиняет себе боль каждый раз, чувствуя их приближения. Впрочем, об этом приемный отец узнал от доктора. И они говорили об этом много позже. Но как Габриэль не старался, не мог избавиться от необходимости причинять себе боль. И не мог сказать Дину о том, что у него постоянные провалы в памяти, что очень часто он безумно сильно хочет закричать прямо ему или кому-то еще в лицо: «Не помню! Я, черт побери, этого не помню! Этого не было! Почему вы все пытаетесь убедить меня, что снова и снова было что-то, чего я не помню!». Но он не кричал. Он вообще никак не давал знать об этом. Габриэль не помнил многое, словно из его памяти, из его жизни кто-то вырезал кусок за куском, а он не мог — не мог! — это контролировать, помешать, прекратить! Кто-то воровал его жизнь, как воруют деньги, ценности, но он не мог видеть вора, не мог обратиться за помощью. Габриэль не помнил, как сделал то, из-за чего оказался в психиатрической больнице. Он просто очнулся над окровавленным телом незнакомого мужчины, и понял, что это он убил его. И подобное повторилось, но потом это уже был его сверстник. Габриэль не помнил, как Дин уговорил его лечь в больницу, хотя приемный отец был убежден, что тот разговор произошел, но для Габриэля его не было. Он не помнил, как напал на больного и санитаров в клинике! Он никогда не делал себе эти треклятые татуировки в виде крестов на запястьях. И в последние дни. Он не помнил, как получил фингал от Шина, как очутился в доме треннера Харриса и как потом Дин привез его в мотель. И как, почему попал под машину. Его мучали кошмары, и об этом он продолжал молчать. Он видел и слышал то, чего нет, и лишь много позже понимал, что это не по-настоящему. Не понимал, откуда берутся вещи, которых у него не было, появляются раны или отметины на теле. И как же ему было страшно от всего этого. Спустя несколько месяцев, проведенных в клинике, он попытался рассказать обо всем об этом доктору Мерфи. Но каждый раз, когда он начинал говорить, все вдруг резко обрывалось, и он оказывался в ином месте с очередным провалом в памяти. А затем доктор умер от сердечного приступа. После почти на полтора года Габриэлю стало чуть легче. Но потом все снова пошло под откос. И в эти последние дни ему снова прорвало крышу. Габриэлю казалось, что его время истекает, и, если не сказать приемному отцу, если не принять меры, ему конец. И рано или поздно ему придется сказать Дину все, но, Господи, только не сейчас. Не сегодня. Но когда? Когда по его вине пострадает еще кто-то? Он не контролирует себя, а значит… место ему в клетке, под замком. Ему семнадцать лет, два года из которых он провел в психушке: не так уж вроде бы и много, но немало для еще короткой жизни. «И, похоже, — шептала совесть, задавливая эгоизм и последние остатки надежды, — это не конец. Тебе нужна помощь, ты знаешь, что нужна». На протяжение всех этих дней он мог сколько угодно насмехаться и иронизировать над характером Джея Шина. Шутя, называть его психом и заявлять, что тому нужно подлечиться в психушке. Но правда была одна, настоящая правда, без примеси шутки, и он прекрасно знал её. Из них двоих один действительно был сумасшедший. Безумец, сумасшедший, псих, у которого давным-давно снесло крышу и место ему в психиатрической больнице. И был это не Джордан Шин. А он — Габриэль Винчестер.