Дай мне упасть

Ветер свистел в ушах, пролетали мимо флаги: красный слева, синий справа. Правая лыжа опасно заскрежетала на льду, Гантер поспешно сменил кант, начиная новый поворот чуть раньше положенного. Он вдруг понял, что перестал дышать, и, вспомнив совет тренера, с криком вытолкнул воздух. Новая яркая волна захлестнула его, подхватила к самому синему небу, к вершинам заснеженных гор. Острый солнечный восторг ударил в голову, как хмель. Синий флаг, красный флаг, и ветер в лицо, и невесомость сильного тела... Он снова закричал от ярости, от радости стремительного полёта. У последних ворот, в самом конце трудной трассы он все же влетел в глубокую борозду, пропаханную стартовавшими раньше лыжниками, но в последний момент сумел оттолкнуться от неровной ледяной кромки, вложив все силы в отчаянный бросок вперёд, чтобы через мгновение сгруппироваться, низко присесть, опустив голову и прижав локти... Едва мелькнула под ногами синяя линия финиша, Гантер поднялся на ноги, резко затормозил у сетки, обдав орущих зрителей брызгами подтаявшего снега. Голос диктора прозвучал из динамиков: – Гантер Шеффер, номер восемьсот семнадцать, время 22:15. Публика снова зашумела, приветствуя нового чемпиона, но Гантер результатом не впечатлился. Ещё не все участники закончили второй заезд, и был среди них один, который утром обогнал его почти на секунду, его товарищ по команде, вечный друг и соперник, вечная заноза в одном месте. Будто отвечая его мыслям, диктор объявил: – На трассе Хайнрих фон Майер, номер восемьсот три, Политехническая академия. Могли бы и не объявлять, Гантер узнал бы его из тысячи. Узнал бы его пижонский черно-красный костюм, скользящую пластику, отточенную технику обманчиво лёгких движений. Казалось, фигура лыжника летела по склону, не касаясь земли, падая вниз с естественной грацией осенней листвы или подхваченной ветром снежинки. Рытвину, чуть не сбросившую Гантера с трассы, Хайнрих обошёл по внутреннему радиусу, почти задев древко флажка. На мгновение замерло сердце: вот, сейчас он не справится, врежется в ворота, покатится вниз... А черно-красный лыжник уже пересёк финишную черту и, подлетев к самой сетке, опрокинулся на снег, крестом раскинул руки. – Хайнрих фон Майер, номер восемьсот три, время 21:48. Хайнрих стянул шлем, тряхнул соломенной шевелюрой. Какая-то девица с визгом бросилась ему на шею, при этом чуть не проломив сетку, он легко поднял девчонку над ограждением. Гантер почувствовал обиду. Он выше, сильнее, тяжелее. Техника у него не хуже, слалом-гигант – его любимая дисциплина. Он должен был, обязан был победить, пусть не всех, но хотя бы этого холеного аристократа, а больше ему и не надо ничего. Пусть бы даже он пришёл предпоследним, лишь бы этот хлыщ отстал от него хоть на сотую долю секунды... Удалось ещё заскочить в кафе, взять чашку кофе с яблочным штруделем. Пива бы, но это уже потом, в отеле. Вообще-то им не повезло. В первом заезде они выступали в числе первых, а трасса была стеклянной тарелкой, ледяным катком. Ко второму заезду трасса раскисла, превратившись в мешанину льда и вязкой слякоти. А Хайнриху как будто всё равно, и черт его не берет, что лёд ему, что слякоть. И девки вокруг него вьются, как мухи, и море ему по колено. На церемонии награждения собрались все: команда политеха, чьи-то родители, чьи-то друзья, какие-то левые девахи. Долговязая Марта Бесслер, одногруппница, товарищ по команде и в целом отличная девчонка, крепко хлопнула Гантера по плечу, сунула в руки фляжку. Тот хлебнул, крякнул. – Что это, коньяк? – Бренди! – засмеялась Марта, и веснушки на её носу весело заплясали. – Ты молодец, отлично проехал! Я уж думала, в конце навернешься, но выстоял как-то. – Второе место: Гантер Шеффер, Политехническая академия! Он забрался на пьедестал, наклонился, давая надеть на шею медаль, пожал кому-то руку. – Первое место: Хайнрих фон Майер, Политехническая академия! И внезапно этот надоедливый пижон оказался очень близко, с его смеющимися рыжими глазами в зеленую крапинку, с широкой нахальной улыбкой, с крепким пожатием узкой ладони. С издевательским выдохом прямо в лицо: – Как приятно смотреть на тебя сверху вниз, Ганс! – Не называй меня... – вскинулся Гантер, но чемпион уже отвернулся, чтобы пожать руку третьему, какому-то случайному типу из универа. Он снова почувствовал знакомый запах, свежий и чистый. Так пахло белье, которое мать вносила домой с мороза. Так пах первый утренний снег - ветром над вершинами гор, холодными последними звёздами на светлеющем небе. Гантер не спутал бы этот запах ни с чем, он узнавал его под дорогим парфюмом, в смеси цветочных ароматов глупых шлюшек, в горьком табачном дыме студенческих кабаков. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не потянуться следом за Хайнрихом, так захотелось вдруг ещё раз вдохнуть этой горьковатой свежести... Ехали в посёлок в переполненном автобусе, куда кроме команды набилось ещё полно народу, все шумные, нетрезвые, возбужденные. Гантер забился в угол. Примостившаяся рядом Марта, ткнув пальцем в бронзовую медаль на своей груди, с улыбкой сказала: – Смотри, у политеха полный комплект: золотая Хайнриха, твоё серебро и моя бронза. Не получив ответа, понимающе примолкла, просто сидела рядом, спокойная и тёплая. Они по очереди прикладывались к её фляжке, слушали визг и смех, ни на миг не замолкавшие там, где рыжая девица устроилась на коленях Хайнриха, а другая прижималась сбоку, время от времени роняя ему на плечо лохматую голову. Ужинали в посёлке, в уютном ресторанчике приютившего их небольшого мотеля, а после ужина Гантер сразу пошёл в номер, который по недоразумению делил с Хайнрихом. Принял душ, поставил сушиться ботинки, ещё раз прошелся бархаткой по скользящей поверхности лыж для слалома, новеньких, ещё ни разу не опробованных. Он никогда не побеждал в слаломе, но завтра он им покажет, ведь именно в слаломе так важна лыжа, её способность быстро схватить новый кант, да вовремя спружинить в конце поворота... Гантер долго лежал без сна, думал о завтрашней трассе, о том, куда запропал его сосед по комнате, где его носит, придурка, ведь завтра так рано вставать. Заявился красавец лишь под утро. Стараясь ступать бесшумно, прокрался к постели, но Гантер всё равно не спал, слышал, как Хайнрих разделся, с тихим вздохом скользнул под одеяло. Пахло от него сексом, бабским парфюмом и перегаром, но и под этой горой мусора угадывался тот самый аромат, морозный и свежий, внезапно показавшийся Гантеру грустным, едва различимым и совершенно недоступным. Горнолыжный курорт встретил их утренним безлюдьем, белым полотном нетронутых склонов, розовым сиянием близких вершин. Хайнрих держался рядом, в тихом дремлющем автобусе, в раздевалке, на подъемнике, на трассе. Она оказалась сложной, с хорошим перепадом высот, с воротами, расставленными с недоброй выдумкой. Тренер Краммер вёл их по трассе, молчаливых и серьёзных, только его голос нарушал тишину да шуршание снега под лыжами. Почти на выкате тренер указал на двойные вертикальные ворота, известные как шпилька. – Смотрите, здесь самое сложное место. Шпилька стоит слишком близко к двенадцатым. Здесь нужно входить в поворот рано. Вот здесь. Не позже! – он прочертил на снегу дугу. – Если кто не успевает, значит, обходите двенадцатые ворота по более широкому радиусу. Рекомендую это всем кроме фон Майера, ну, может, ещё Шеффер может попробовать... Почему-то это "попробовать" да "может, ещё" показалось самым унизительным. Да тут ещё сам фон Майер, как никогда молчаливый и хмурый, влез куда не спрашивали, подкатил в конце трассы, пристал с вопросами: – Ты на этих лыжах будешь выступать? Сними, покажи мне. Мне не нравится, как ты ехал. Провёл пальцем по острому, как лезвие, канту, нахмурился: – Новые? Заводская заточка всегда острее, чем нужно, наверное, минус пять, а то и больше. Возьми брусок, подровняй. – Ага, щас! – фыркнул Гантер, отбирая лыжу. – Готовься проиграть в этот раз, барчук. Готовься смотреть на меня снизу вверх. Тот взглянул на него с какой-то детской обидой, но тотчас же сделал морду клином, надменно пожал плечами: – Мне безразлично. Просто не хотелось бы, чтобы кто-то из нашей команды был дисквалифицирован. Гантер обиду сохранил, лелеял её до самого старта, зная, что нет для спортсмена топлива надёжнее, чем хорошая холодная злость. "Как же, – думал он, – некоторым папаша-адмирал может хоть к каждым соревнованиям новые лыжи покупать. А у меня первые новые лыжи за три года, сейчас я возьму их и изуродую... Не дождёшься!" Брякнул гонг, давая старт. Гантер резко оттолкнулся, шумно выдохнув, бросил сильное тело вниз и вперёд, острые канты вгрызлись в лёд, и, чтобы освободить их, пришлось раскрыть бедра сильнее, чем ему хотелось бы... Это случилось примерно в середине трассы. Гантер не успел даже понять, что опаздывает выйти из поворота, просто совсем неправильно подвернулось непослушное колено, и налетела на древко ворот лыжа, и отщелкнулось крепление, и он полетел кувырком, перевернувшись через голову, больно ударившись о лёд спиной, грудью, бедром, плечом, снова спиной... Пришлось собраться, встать на ноги, красиво съехать вниз на одной лыже да не разреветься, услышав голос диктора: – Гантер Шеффер, номер восемьсот семнадцать, дисквалифицирован. Обида душила его. Черт с ним, с проигрышем, он никогда не был силён в слаломе. Черт с ним, с коленом, в котором пульсировала тупая глубокая боль. Хуже было то, что этот чертов барчук оказался совершенно прав. Накаркал, скотина. А он появился на трассе, будто танцуя, замелькал между флажками, с лёгкостью и изяществом, с обманчивой непринужденностью высшего мастерства. А через миг толпа на финише дружно ахнула, когда черно-красная фигура, запнувшись на долю секунды, миновала шпильку, объехав пару ворот одной плавной дугой... – Хайнрих фон Майер, номер восемьсот три, дисквалифицирован. Кто-то хлопал Хайнриха по плечу, утешая, кто-то лез с расспросами. Гантер подошёл, дрожа от ярости. – Ты сделал это нарочно, барчук! Какого черта! Мне не нужны твои подачки! Хайнрих взглянул на него с той же детской обидой, но ответил холодно: – Остынь. Мне нет дела до тебя и твоих проблем. А потом вместе с Мартой сидел в клинике, ждал, пока Гантеру делали рентген да обследовали колено. Автобус давно ушёл в город, и Хайнрих довёз их домой в машине, взятой напрокат. А назавтра заехал за ним на собственном Гранд Ровере, элегантном и новеньком, таком же раздражающе аристократичном, как и его владелец. – По какому поводу такая забота? – усмехнулся Гантер, усаживаясь на светлое кожаное сиденье. Ему было неловко от мещанской ухоженности их маленького домика, от гераней на крыльце и фарфоровых гномов с фонариками вдоль садовой дорожки, но Хайнрих, похоже, и не думал смеяться, смотрел серьезно, внимательно. Спросил: – Как твоё колено? И вообще, как ты? – Нормально, – нехотя отозвался Гантер. – Связки не порваны, значит, жить буду. Жалко только, что в следующие выходные не смогу выступать. – Я тоже, наверное, не поеду... – проговорил Хайнрих. – Мне без тебя не интересно. – Ты рехнулся! Да тренер тебе яйца открутит! – Я сердит на него, – упрямо и надменно вскинутый подбородок, взгляд холодный, с прищуром. – Он должен был заметить, как ты едешь, должен был предупредить. Его бы ты послушал. А я для тебя не авторитет, естественно. – Ты был прав, Хайне. Я должен был прислушаться, – сам себе удивляясь, признал Гантер. И поспешил переменить тему: – А кто те девчонки, что были с тобой позавчера? Твои знакомые? Хайнрих небрежно пожал плечами: – Так, никто. Если я не ошибаюсь, из универа. Географы или геологи, что-то в этом роде. – Рыженькая вроде ничего. – Я не помню, – прозвучал ответ. – Слишком много выпил, чтобы помнить такие детали. Гантеру неожиданно стало тепло и приятно. Хайнрих не помнил девчонок, они были для него недостаточно важны. Важнее было сидеть с ним в клинике, привезти домой, заехать, чтобы повезти на занятия. – А хочешь, я поеду в горы в выходные? – вдруг предложил Гантер. – Буду за тебя болеть. Вольюсь в твою группу поддержки. – Отличная идея, Ганс! – воскликнул друг, рассмеявшись. – Не называй меня Гансом! – фыркнул он с возмущением, но обиды не было. Слишком радостно звенел смех, слишком тепло становилось в груди от близкого присутствия этого красивого самоуверенного нахала, слишком приятно кружил голову свежий морозный запах.