Дай мне упасть

В огромном, похожем на зал ожидания холле распрощались, договорившись встретиться после занятий. Гантер хотел было отказаться, но не смог. И в самом деле, почему бы другу не подвезти его домой? Ведь он все-таки увечный, как ни крути. Целый день думал о своём барчуке с непонятным волнением и гордостью. Слушал лекции, болтал с друзьями, защищал индивидуалку по электромеханике, а где-то в глубине, куда не доставала поверхностная рябь, светились теплом внимательные золотисто-зеленые глаза, и скользила вниз по склону красно-чёрная фигура, и свежий ветер летел над горными вершинами. А когда под вечер он спустился в холл и издалека заметил стройную фигуру с небрежно накинутой на одно плечо кожаной курткой с каким-то пушистым мехом, неожиданный приступ гордости обдал его жаром: вот он стоит в окружении каких-то людей, и те заглядывают ему в лицо и пытаются ему понравиться или хоть как-то впечатлить, и он выслушивает их лепет, а ждёт его одного... От этой гордости стало ужасно стыдно и даже немного жутко. Хайнрих увидел что-то в его лице, от чего радостная улыбка сменилась замкнутой и высокомерной гримасой. Они едва кивнули друг другу и молча направились к выходу. Ехали по городу так же молча. Друг на друга не глядели. А у проспекта Республики вдруг попали в пробку. – Митинг партии труда, – пояснил немолодой полицейский. Вскоре на проспекте показались первые колонны, беспокойные огни затмили электрический свет. – Факельное шествие! – воскликнул Гантер, захваченный открывшейся ему картиной. Чётко печатали шаг ровные колонны, багряные зарницы роняли кровавый отсвет на суровые лица, и было в этом что-то примитивное, сильное, притягательное. – Здорово, правда? – Ты так находишь? – холодно бросил Хайнрих. Гантер обернулся и увидел друга, зябко перехватившего у горла воротник, тонкие пальцы потерялись в пушистом меху. – А мне это кажется зловещим, Гантер. Я вижу толпу. Тупую толпу с вилами и факелами, охваченную жаждой разрушения. Жаждой крови. Гантер поразился суровым ноткам в голосе друга. Нужно было разрядить обстановку, ляпнуть глупость, припомнить тупую шутку. Как назло ничего в голову не приходило. – Конечно, господин фон барон, – усмехнулся Гантер, – тут мы с вами не товарищи. Так мои крестьянские предки шли жечь твоих, высокородных. Хайнрих поморщился, будто от боли, проговорил негромко: – Мне не смешно. В моей семье был такой случай. Шестьсот лет назад во время восстания Курта Бессмертного. Вся семья фон Майеров была уничтожена, сожжены живыми вместе со слугами и приживалками, с их детьми и стариками, с собаками и лошадьми. Уцелел только самый младший, двенадцатилетний мальчишка. Он жил тогда в столице. В оруженосцах у Виллема Второго. Гантер почему-то обиделся. Он не знал, кем были его предки шестьсот лет назад. Его отец мастерил мебель, как и дед его, и прадед. Маленькая мебельная лавка в предместье, простые и дешёвые столы, стулья, полки, запах клея, и лака, и свежеструганых досок. – И что этот оруженосец потом сделал с теми крестьянами, что сожгли его семью? – Ничего хорошего! – последовал жёсткий ответ. А мимо них, чеканя шаг, проходили молчаливые колонны, и Гантер вдруг тоже почувствовал непонятную тяжесть, глухую неясную тревогу, будто тень ещё не случившегося несчастья промелькнула в неровном мерцании огня. – Ну и что же, Хайне! – воскликнул он с немного поддельным весельем и хлопнул друга по плечу. Тот вздрогнул, как от удара. – Раньше мои предки жгли твоих, а твои вешали моих на деревьях. Зато теперь мы вместе учимся, дружим, мы – одна команда! – Как ты не понимаешь, Гантер? – нервно вздохнул Хайнрих. – Именно это кому-то не нравится. Кто-то стремится разделить нас, стравить друг с другом, сделать врагами. Сам посуди, эти все нелепые законы, акции против эмигрантов... – Но в самом деле, надо же что-то делать, – возразил Гантер. – Надо же как-то защищать нашу культуру. Скоро вестландского языка на улице не услышишь, кругом сплошные эмигранты! – Сделай милость, научись мыслить самостоятельно, а не цитировать консервативную прессу! Преподавание во всех школах ведётся только на вестландском, все средства массовой информации выпускаются только на этом языке! Может ли человек, не владеющий этим языком, поступить в нашу академию? В любой другой университет? Гантер смолчал. Он понял, что затронутая ими тема имеет для него слишком малое значение, в то время как для его собеседника она является по-настоящему важной. Поэтому таким убеждением полны его слова, такой горячей и искренней страстью. Что мог он противопоставить этому: слухи, разговоры на кухне за кружкой пива? – Пойми, свобода – не марка, её не разменяешь на шиллинги. Сегодня ты позволяешь полицейским обыскать твой рюкзак: а что такого, мне скрывать нечего. Завтра они придут с обыском в твой дом. Послезавтра тебя арестуют просто по подозрению. Так было всегда, так случается и сейчас, а мы просто сидим и наблюдаем, пока дело не коснулось нас лично! Более того, мы рады. Это порядок, это сильная рука... Пока это не коснётся нас лично. Пока один из нас не окажется за решёткой или в газовой камере. Шествие закончилось, факельный свет уплыл в ночь. По сигналу полицейского они двинулись вперёд, в хвосте бело-красных огней, по ущельям вечерних улиц. Гантер молчал. Ему было неловко, будто он случайно подсмотрел что-то очень личное, не предназначенное для чужих глаз. Когда машина затормозила у его дома, он не спешил выходить. Ему казалось, что что-то важное осталось не высказанным, что-то пролегло между ними, разъединило их, как полоса отчуждения. Он обернулся к другу и положил руку ему на плечо. Заговорил, чуть стесняясь своих слов: – Хайнрих, для нас это все не имеет значения, правда же? Мы все равно друзья, что бы ни случилось. Может, у нас разное мнение, но мы ведь можем позволить себе не соглашаться всегда и во всем? Глаза Хайнриха блестели в темноте. Он сделал резкое движение навстречу, Гантер ответил тем же, и через мгновение они уже сжимали друг друга в объятиях, крепко, тепло. Ничего не было естественнее, ничего не было чище. Пушистый мех щекотал щеку, запах морозной свежести кружил голову. Тихий шёпот теплом на коже: – Конечно, дружище. Конечно... Дома ждал его обычный ужин. Мать накрыла на стол, отец разлил по кружкам пиво, зашуршал газетой. Мать сказала: – Сегодня заправила грузовик, бензин десять марок за галлон. Десять марок! Двести марок полный бак! Да, кстати, сегодня арестовали Шульца. Ну, вы знаете, наш сосед, дом с синими ставнями. Оказывается – гомосек! – Я так и знал, – отозвался отец из-за газеты. – Какой-то он всегда был скользкий тип. Помнишь, шарф у него был такой, длинный, пушистый? Голубой какой-то. Какой нормальный мужик захочет носить такой шарф? Аппетит пропал. Вдруг вспомнилось факельное шествие, отблески огня на лицах, не знающих сомнений. А ещё вспомнилось прикосновение пушистого меха, запах, сводящий с ума. – Спасибо, – сказал он, вставая. – Спокойной ночи. – Но ты не доел шницель! – крикнула мать ему вослед. В тишине и темноте своей спальни Гантер перевёл дыхание. Всё было новым, странным и в то же время тошнотворно обыденным. Плакат когда-то любимой рок-группы, телевизор с игровой приставкой, стол, на нем монитор и гора бумаг, журналов, непонятного и ненужного мусора. Гантер закрыл глаза, чтобы не видеть этого всего, натянул одеяло до глаз. Можно было врать себе сколько угодно, не видеть, не верить, притворяться идиотом. Но здесь, в убежище собственной нищеты, в убогом крохотном раю можно было признаться хотя бы себе самому. Этот запах, тепло тонкой и гладкой кожи, сильные руки на плечах и то, как глупое сердце захлёбывалось грустной и сладкой печалью, когда скользила по снегу изящная черно-красная фигура, - все это было больше, чем дружба, и больше, чем блажь скучающего рассудка. Это было магией высшего порядка, и не ему, плебею без искры воображения, противиться такой силе. Гантер застонал беззвучно, прижался животом к податливой упругости кровати, не выдержав, обхватил ладонью горячую пульсирующую плоть, задвигал рукой жёстко, резко, будто наказывая себя за глупость, за слабость и трусость. В одной ослепительной вспышке промелькнула янтарная глубина с зелёными искрами, белизна первого снега, пушистый воротник и пушистый голубой шарф соседа-извращенца, которого он никогда не видел, а может быть, просто не помнил. А когда догорели угли, в блаженной слабости, в медленно наползающей темноте Гантер почувствовал страх, мучительно стыдный страх взрослого сильного мужчины. На следующее утро машина Хайнриха снова ждала его у дома, и Гантеру на мгновение захотелось, чтобы её не было, этой машины, и не было этого безбашенного барчука, не знающего тормозов. А друг встретил его ослепительной улыбкой, блеском радостных глаз, странно интимным движением навстречу. Но Гантер смотрел мимо, поздоровался сухо. Сказал: – Зря ты приехал за мной. Меня мать пообещала отвезти. И кстати, она за мной заедет после занятий. И улыбка погасла. Небрежно дёрнулось плечо. – Это очень кстати. У меня другие планы на вечер. Ехали молча. Гантер смотрел в окно, на киснущие под холодным дождём сугробы, на темные сгорбленные фигуры, спешащие укрыться от непогоды. Город полинял, утратил краски, обнажив рубцы тёмных улиц, слепые глазницы окон, беззубые провалы подворотен. Гантер старался дышать через раз, чтобы не чувствовать свежего и волнующего запаха, чтобы не потянуться к теплу, к желанной близости. Не было ему места в этой уютной кабине, рядом с привилегированным отпрыском древнего рода с его аристократическим пренебрежением к правилам, по которым живут простые смертные. Он существовал там, в промозглой сырости мрачного утра, в смрадном дыхании городских окраин, в примитивной сытости пресных вечеров, в разговорах о ценах на бензин, о разводах кинозвёзд, о машинах соседей. Каждый должен знать своё место и следовать простым правилам, чтобы потом не пришлось расплачиваться всю жизнь. Как этот сосед в доме с синими ставнями. Есть закон, и с ним надо считаться. Сегодня тебе захочется переспать с мужиком, завтра – ограбить банк, послезавтра – убить президента... Не этим ли люди отличаются от животных: умением обуздать свои желания? День шёл своим чередом: поточная лекция по электронике, на пару рядов ниже – элегантный беспорядок светлой волнистой гривы, тонкие пальцы, поглаживающие плечико оказавшейся рядом девушки. И смотреть противно, и глаз не оторвать. Взять бы эти пальцы, стиснуть изо всех сил... И что, сломать? Поцеловать? И что он за озабоченный извращенец, который пялится на чужие пальцы, тем более мужские! Лабораторную по технике высоких напряжений Гантер делал в паре с Мартой, и та пристала к нему, как пиявка. Оказалось, что Гребер, пацан из их группы, справлял свой день рождения в общаге, и идти нужно было непременно. Гантер сначала отнекивался, а потом все же согласился. Почему бы нет? Выпить – это именно то что надо, когда сам не знаешь, чего хочешь, и это незнание бесит хуже всего. В общаге было, как всегда, шумно, тесно и странно уютно. Сдвинули столы, разложили по бумажным тарелкам нехитрую еду, нарезали колбасу, хлеб, сыр, достали выпивку. Гантера по случаю инвалидности от общей работы освободили, но зато назначили его диджеем, и это было хорошо, именно то что надо. Марта сидела рядом, иногда прикасаясь к нему крепким плечом, а за столом собрались свои, и можно было говорить о чем угодно. О новой практикантке с кафедры релейной защиты и автоматики, о недавно прошедшем дне влюблённых, о лыжных гонках в следующий выходной. Все было хорошо, и весело, и спокойно, все было как всегда, пока в дверях не показался Хайнрих с двумя яркими девицами и с большим, приятно позвякивающим пакетом в руках. Гантер тут же поставил композицию "Уходи" в исполнении известной группы "Вестсайд", но мелкой пакости никто не заметил, зато барчука с девицами приняли с восторгом. Тотчас же освободили для них место на другом конце стола, нашли тарелки, сполоснули стаканы. Наваждение повторилось, Гантер смотреть не мог на Хайнриха и не смотреть не мог тоже. Заметил, как фон Майер что-то шепнул более симпатичной из девиц, и та подошла к имениннику, защебетала с ним, захлопала ресницами, а через десять минут счастливый Гребер уже тискал свою новую знакомую и обещал показать ей скрытую от глаз татуировку. Вторая осталась с Хайнрихом. После некоторых наблюдений Гантер все же решил, что вряд ли они встречаются, несмотря на его руку, небрежно заброшенную на спинку её стула, на склонённые в интимной беседе головы, на откровенные взгляды. Слишком профессионально соблазнительной была её улыбка, не касающаяся глаз, слишком спокойно и уверенно глядел он на неё. Так смотрят на вещь, за которую уже заплачено. Гантер разозлился: сука, думает ему все позволено! Привел к ним в компанию двух проституток и уже подложил одну под Гребера! Или у них в аристократических кругах приняты такие подарки? Со злости хлопнул полстакана водки и стал пробираться к выходу. – Куда? – окликнула Марта. – Курить! – коротко бросил в ответ. Только бы не увязалась следом. Курили на самом верхнем пролёте черной лестницы, где годами скапливалась ненужная мебель и рухлядь помельче, которую жалко выбросить и незачем хранить. Гантер сел в продавленное кресло, прикурил сигарету, первая затяжка обожгла горечью. Сразу ударил в голову хмель, тяжёлый, не весёлый, а тоскливый. Захотелось уйти, просто оказаться дома, но нужно было возвращаться за курткой, ловить такси в сырой и холодной ночи... Когда на лестнице послышались шаги, он уже точно знал, кто поднимается к нему. Точно знал, что бежать уже поздно. Темная фигура показалась на площадке, вспыхнул огонек зажигалки, осветил суровые черты знакомого лица, нахмуренные брови, сжатые челюсти. – Зачем ты ходишь за мной, фон Майер? Чего ты хочешь от меня? – не сдержался Гантер. – Нет, это ты мне ответь на этот вопрос, – вскинулся тот. Взглянул прямо в глаза, строго, даже зло. – В чем твоя проблема? Вчера мы друзья, а сегодня ты меня видеть не хочешь! И тем не менее все время смотришь на меня, да так, будто готов к драке. Что я сделал тебе, Гантер? Чем я тебя обидел? И чего ты хочешь от меня? Гантер вскочил, сделал шаг навстречу, сжимая кулаки. Хайнрих встретил его так же, грудь в грудь, глаза в глаза. – Ты безбашенный придурок! Ты думаешь, что тебе всё позволено, что все и всё на свете существует для твоих забав! Хочешь - заигрываешь с парнями, хочешь - приводишь проституток на день рождения! Его глаза вдруг оказались совсем рядом, и глядели они снизу вверх, без обычной наглости, с обидой и болью. Запах морозного утра... Его не смог перебить даже сигаретный дым. Гантер и сам не знал, как и для чего он вдруг прижался лицом к тёплым прядям и глубоко, до головокружения вдохнул знакомый аромат. И тотчас же сильная ладонь легла ему на затылок, притянула осторожно и ласково. Кожа на виске такая тонкая, гладкая, тихое дыхание в тишине, прикосновение губ, после которого нет уже ничего, ни захламлённого чердака, ни холода, ни обиды. Гантер никогда не целовался так, на равных, одновременно подчиняя и подчиняясь, отдаваясь и забирая себе. Не было в этих поцелуях обычной женской податливости, а только острая жажда, равная его собственной, и желание, такое же требовательное, ничем не сдерживаемое и не скрываемое. Это было похоже на драку, на поединок, это сводило с ума, заставляя крепче прижимать к себе сильное тело, не уступающее ему ни в чем, прикусывать жёсткие губы, мычать от острого, почти мучительного чувства. Наконец они замерли, прижавшись лбами, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза, слившиеся в одно сияющее пятно. Гантер хотел отстраниться первым, но Хайнрих не отпустил, сжав его лицо в ладонях. Сказал негромко: – Ты не ребёнок, Гантер, и не невинная девица. Я никогда и ни к чему не смогу тебя принудить. Но знай одно: чего бы ты ни захотел, я не откажу тебе ни в чем. Слышишь меня? Ни в чем. И только тогда отпустил его. – Хайнрих, – вздохнул Гантер, пожаловался как другу. – Я и сам не знаю, чего я хочу. Видеть не могу, как ты лапаешь этих тёток, убил бы просто. Хочу быть рядом и боюсь до тошноты. Понимаешь? – А сейчас чего ты хочешь? Именно сейчас, – лёгкая улыбка в голосе, или только послышалось? – Домой хочу, – признался Гантер. – Нога болит, да и выпил лишнего. – Я тоже выпил, – ответил Хайнрих. – За руль не сяду. Придётся такси ловить. В такси они ехали молча. Сидели рядом на заднем сиденье, незаметно и даже неожиданно взявшись за руки, а вернее, вцепившись друг в друга изо всей силы, до синяков, до белых костяшек. Хайнрих, конечно, жил в центре и вышел первым. Страшно хотелось поцеловать его на прощание, и от одной этой мысли становилось ещё страшнее. Ведь засыпятся, рано или поздно.