Дай мне упасть

Он ехал по ночным пустынным улицам, по черным асфальтовым рекам с жёлтым отблеском светофорных огней. Его мечта сбылась. Любимый вернулся и сделал его своим. Соединиться с ним было так же легко и естественно, как вдохнуть полной грудью, поднять лицо к небу, улечься в постель в конце трудного дня. А день был трудный и долгий, длиной в тринадцать лет. Теперь они будут встречаться часто, раз в два месяца, в гостиничном номере или в съемной квартире. Вот так сбылась его мечта. Отчего же так больно, так трудно дышать?.. А тело ныло от приятной истомы, отзываясь на эхо недавнего наслаждения, и от этого лишь тяжелее становилось на душе. Они договорились встретиться через два дня, но Гантер позвонил уже назавтра, вскоре после полудня. Говорил он тихо и торопливо: – Малыш, я знаю, я тебе говорил, что занят сегодня. Но вот встреча раньше закончилась, у меня час времени. Приезжай, а? Ко мне в гостиницу. День и у Хайнриха выдался занятым. Первой мыслью было отказаться. Но сердце пропустило удар, когда он вспомнил обнаженные плечи, и руки на бёдрах, и жар чужой плоти, вторгающейся в тело. Перехватило дыхание. Желание вспыхнуло так внезапно, будто сильная ладонь и вправду сжала его между ног... – Хорошо, Гантер, минут через двадцать буду. Справиться с возбуждением не удалось. Хайнрих с трудом сумел удержаться, чтобы не прикоснуться к себе. Как назло центр города превратился в одну сплошную автомобильную пробку, и Хайнрих потерял драгоценные минуты, вынужденный ползти за огромным автобусом. Бросил машину у входа в отель, почти бегом пересёк полупустой холл. Лифт показался особенно медленным. Дверь в знакомый номер распахнулась сама собой: его ждали. Крупные ладони крепко обхватили лицо, жадный рот прижался к губам в грубом поцелуе. Тихий смех: – Драться не будешь? Хайнрих, волнуясь, ответил на поцелуй. Дрожащие руки едва справились с застежкой ремня. Он сам повернулся спиной к любовнику, сам упёрся ладонями в стену, раздвигая ноги, выгибаясь в пояснице. Гантер оказался подготовленным лучше. Прохладный гель коснулся чувствительной кожи, пальцы двинулись, растягивая, проникая глубже. Сменились неожиданно большим и каменно-твёрдым членом, одним медленным, но сильным движением наполнившим его до края. Хайнрих резко выдохнул, двигаясь навстречу, прижимаясь ещё сильнее. Крепкие пальцы развели его ягодицы, короткий и резкий толчок отозвался болью в пояснице. Слезы выступили на глазах, потекли по щекам, слезы боли и счастья, слезы желания, которое невозможно погасить. Белая стена перед глазами закручивалась в воронку, и он погружался все глубже в тёмный водоворот, где не было ни боли, ни обиды, лишь жар сильного тела за спиной, влажное дыхание у виска и запах свежескошенной травы. Гантер обхватил его член, заскользил ладонью сильно и быстро, в такт собственным движениям, и Хайнрих протянул руку, на ощупь нашёл крепкую, чуть влажную ягодицу, впился в гладкую кожу и почувствовал движение жёстких мышц. Гантер подавил крик, прижавшись лицом к затылку Хайнриха, и тот замычал сквозь стиснутые зубы, когда чёрный водоворот рассыпался на миллионы хрустальных брызг. Мгновение невесомости, блаженной пустоты. Гантер со вздохом отодвинулся прочь, и Хайнрих инстинктивно последовал за ним, чтобы хоть на миг продлить прикосновение. – Как же классно, малыш. Ни с кем так не было. Жалко, что так мало. Я бы тебя сутками из кровати не выпускал. – Мне тоже очень хорошо с тобой, Гантер. Пришлось задержаться ещё на несколько минут, чтобы хоть немного привести в порядок испачканные брюки. Гантер стоял рядом, кончиками пальцев поглаживал бедро, поясницу, плечо. Если бы и вправду остаться с ним наедине, остановить время, не думать о тонких стенах отеля. Хоть на день отпустить тормоза, не ограничивая себя ни в чем... Внезапно появилась идея. – Послушай, а поехали завтра в горы? – предложил Хайнрих. – У нас есть дом в горах, я там не был уже много лет, но Биргитт каждое лето проводит там несколько недель. – Серьезно? Я не знал, что у тебя есть загородный дом. – Он принадлежал отцу. Я там практически вырос. Его у нас, конечно, конфисковали, но я выкупил его у новых владельцев, как только расплатился с долгами... Можно мне воспользоваться твоей расчёской? Хайнрих ещё раз критически оглядел себя в зеркале. Безукоризненный узел галстука, ровный пробор, сдержанная элегантность. И не поверишь, что пять минут назад этот столичный сноб стонал, зажатый между стеной и монтажником кабельных линий. Хотя поясницу все же тянет немного. – Там и горнолыжная база есть недалеко, можем тряхнуть стариной... А можем не вставать с постели двое суток, как захочешь. Хайнрих обернулся к другу, поймал его нерешительный взгляд. – Ну, так что? Поедем? Гантер причесался пятерней, с улыбкой махнул рукой: – А что, поедем! Я, правда, родителям обещал провести с ними выходные, но ладно, придумаю что-нибудь! Но одно условие: никаких лыж. Ещё чего не хватало! Только постель. – Идёт, – улыбнулся Хайнрих. Легкий поцелуй, интимное поглаживание ягодиц, тёплый шёпот: – Иди уже, а то я опять тебя хочу. Салон автомобиля, снова пробка, гудки, полицейская мигалка. Хайнрих решил не возвращаться на работу. Повинуясь внезапному порыву, он свернул на боковую улицу и через пару блоков выскочил на окружную магистраль. Уже несколько месяцев никто не бывал в загородном доме, почему бы не проверить его состояние, прежде чем привезти туда гостя? А может быть, ему просто захотелось подумать, побыть одному, ведь нет одиночества более доступного, чем салон автомобиля, летящего по скоростному шоссе. Подумать хотелось о многом. О том, как легко и жадно отзывалось тело на грубые ласки Гантера. Он даже не знал, что способен на такую чувственность, что может вот так, каждой клеткой кожи, каждым вдохом хотеть близости. И это он, кого жена уже давно и заслуженно окрестила импотентом. О том, как потребительски, с какой простой и разумной расчётливостью отнёсся Гантер к их роману. И это объяснимо. Ведь это Гантер уехал, начал новую жизнь. Там не было метаний и тоски, желания покончить с собой, унизительных слез на пороге чужого дома, выматывающего душу безнадежного ожидания. Он всегда держал ситуацию под контролем. Захотел – уехал. Захотел – вернулся. Для него всё и всегда было просто. Промелькнули за окном многоэтажки городских окраин, за ними – нарядные пригородные посёлки. Вскоре их сменили фермы, черные полоски распаханной земли, сады в чуть заметной зеленой дымке, ровные линии виноградников на холмах, серебристые ручейки и голубые просветы первых весенних цветов. Хайнрих свернул с автострады на узкую дорогу, петляющую между холмами. Надо же, оказывается, он ещё помнил этот поворот. Помнил старинную ветряную мельницу, и рощу вековых дубов, подступивших совсем близко к дороге, и заснеженные вершины гор, издали похожие на облака. По этой дороге, опасной и узкой, решались ездить немногие. Зимой она часто оказывалась погребённой под снегом, весной случались оползни и камнепады, и лишь летом появлялись на ней автомобили, владельцы которых спешили вырваться из душного города, чтобы всего на несколько дней потеряться среди шумных водопадов, скалистых вершин и торжественного молчания кедровых лесов. Хайнрих прибавил скорости, радуясь долгожданной свободе. Было почти пять, когда он подъехал к уютному двухэтажному шале на берегу небольшого озера, круглого, как тарелка. В доме было холодно, пахло сыростью, пустотой помещения, в котором давно не бывало людей. Хайнрих включил отопление, прошёлся по дому, вспоминая, узнавая. Биргитт никогда не могла понять, отчего он так упорно не желает сюда приезжать. И зачем стал выкупать этот дом, если отказывается даже ступить на порог? Он и сам не слишком хорошо это понимал. Вот его комната, заставленная моделями парусников. Отец поощрял это хобби, видя в нем будущий выбор профессии. Не получилось. Ни моряка, ни электрика, ни сына, ни мужа не получилось из него. Поглядел из окна на озеро, на почерневший от времени причал. Когда-то у них была маленькая парусная лодка. Что стало с ней? Может быть, Робби понравилось бы, он мог бы научить его ставить парус... Внезапно заявил о себе голод. Хайнрих сварил кофе и разыскал в одном из шкафчиков запечатанную пачку овсяного печенья. Завтра он привезёт сюда своего Гантера. Они растопят баню, может быть, рискнут окунуться в озеро, ледяное даже летом. Они будут любить друг друга без оглядки, не сдерживая криков, не скрываясь. Они будут бесстрашными, как дети, и ненасытными, как звери. И время остановится для них на два дня. А потом снова будет жизнь, но в эти два дня они не станут думать о том, что будет потом. Покидая дом, Хайнрих не погасил света над крыльцом. Возможно, завтра они приедут сюда уже в темноте. Этот огонёк они увидят издалека. Обратная дорога показалась короче. Хайнрих остановился на перевале, на самом краю пропасти, отгороженной от дороги невысокими, местами обвалившимися перилами. Под ногами темнела далёкая долина с серебряным ручьём среди чёрных деревьев, уже сливающихся с вечерними тенями. Небо над головой светилось сиреневым, и бледно улыбалась почти полная луна. Он вдруг вспомнил управляющего их загородным домом. Сколько же ему было лет? Примерно столько же, сколько теперь Хайнриху. Но тогда, в далеком детстве, Эрик казался ему взрослым и очень мужественным, похожим на героев-первопроходцев, охотников и следопытов, золотоискателей и грабителей. Эрик учил его разжигать костёр на снегу и отличать съедобные грибы от ядовитых, ловить в ручье форель, бегать на лыжах. Иногда они отправлялись в поход к дальним озёрам, ночевали в палатке, чтобы уже пред рассветом забросить удочки, сжимая в ладонях кружки с кипящим чаем и подрагивая от утреннего тумана, заползавшего за воротник. И вот однажды вечером, растаяв от тепла костра, захмелев от запаха хвои и от звёзд, кружившихся над головой, в порыве чувств он крепко обнял Эрика, прижавшись к нему всем полудетским телом, ещё не осознающим своих желаний. Хайнрих помнил, как крепко сжали его плечи мужские ладони, как решительно отстранили прочь. Помнил, как глухо, по-чужому звучал голос друга, учителя, кумира: – Никогда больше не делай так, Хайнрих. Ты слышишь? Никогда и ни с кем. Всю ночь он провёл в смятении, отодвинувшись к самому краю палатки, чтобы даже случайно не коснуться Эрика. Он не понимал, чем провинился, что сделал не так, но в то же время знал совершенно точно: ему нет прощения. Он сделал что-то страшное, и этот жуткий поступок сломал их дружбу. Так и случилось. Остаток похода прошёл в молчании. Вскоре Эрик уволился и навсегда пропал из его жизни. А завтра он привезёт любовника в дом, где жил Эрик, первый и, быть может, единственный человек на свете, разгадавший его тайный порок. Увидевший чёрную печать там, где другие видели лишь невинные щенячьи восторги. Когда Хайнрих вернулся домой, Биргитт уже спала. Он подавил в себе желание позвонить Гантеру: а вдруг он ещё не спит. Вдруг можно снова прыгнуть в машину и через полчаса оказаться в сильных руках, вдохнуть свежий запах, прижаться поцелуем к чуть обветренным губам... Сам себе сказал: это безумие. Ты увидишь его завтра. Он не ждёт тебя. Он, быть может, не один сейчас. Ведь у Гантера нет перед ним обязательств. И с этим ему тоже придётся смириться: его любовник приходит и уходит, когда хочет. Его любовник решает за двоих. За окном завздыхал дождь, зашуршал прошлогодней листвой. Ещё одна бессонная ночь навалилась душным одеялом, заскрипела половицами, зашумела водой в трубах. Ещё одна бессонная ночь легла между ним и сбывшейся мечтой. Назавтра он запарковался у входа в отель. Послал другу короткое сообщение: "Я здесь". Получил ответ: "Поднимись. Хочу тебя". От этого "хочу" что-то сжалось в груди, как от самой откровенной ласки. Пришлось подъехать к центральному входу, отдать ключи валету. Снова уже знакомый лифт, бронзовые кнопки, дрожь сладкого предвкушения. Гантер сразу поймал его в объятия, прижал к груди так крепко, что перехватило дыхание. Хайнрих опустил голову на его плечо, коснулся губами гладкой шеи, пьянея от чистого, чуть горьковатого запаха. Сухие губы накрыли его рот, твёрдый язык вошел по-хозяйски, Хайнрих не сдержал стона. – Малыш, пососи у меня... Он опустился на колени. Сам расстегнул брюки любовника, сдёрнул до колен вместе с бельём. Посмотрел на белесую каплю, пробежавшую по головке, розовой и атласно блестящей, осторожно подобрал её языком. Ему не приходилось дарить такую ласку никому. Он постарался вспомнить, что нравилось ему самому когда-то давно, в прошлой беспечной жизни, когда все было возможно. Провёл языком по стволу, мягко накрыл головку губами, постарался принять как можно глубже, прижав языком. Так же медленно двинулся обратно, почти выпустив член изо рта, сохранив лишь лёгкое прикосновение, похожее на поцелуй. Сильные пальцы вплелись в волосы, прижали по-хозяйски. – Быстрее, малыш! Это продолжалось довольно долго, но в конце концов Гантер задрожал и со стоном выплеснулся ему в горло. Хайнрих проглотил сладко-солёное. Ему придётся научиться этому. До мастера художественного минета ему ещё далеко. Собственное желание пропало. Когда Гантер прижал ладонь к его паху с тихим: "Давай я тебе помогу...", Хайнрих мягко отвёл его руку. – Я подожду до дома. Поехали, солнце, нам желательно проехать перевал засветло. В машине Гантер откинул спинку сиденья, почти улегся, вытянув длинные ноги. – Классная у тебя тачка! Впрочем, у тебя другой и быть не могло. Ты всегда был такой... Кинозвезда. И девчонки возле тебя кружили, и друзей куча. Я так ревновал. Даже не понимал, хотел бы я оказаться на твоём месте или на их, но злился ужасно. – Да, я помню... – улыбнулся Хайнрих. Сунул в рот жевательную резинку, чтобы перебить вкус. – А машина у меня – средство коммерции. Как владелец элитного ресторана я не могу приезжать на встречи в куске металлолома. Мне по чину завести себе водителя, но я не люблю, когда кто-то другой за рулём. – Да, ты всегда хорошо водил. Прямо валькирия. Валькирий. Гантер посмеялся своей шутке, поднял с подставки дорожную кружку-термос. Спросил: – Что это у тебя? – Глинтвейн. Специально для тебя, сам приготовил. Ты пей, мне нельзя, конечно. Гантер сделал осторожный глоток, замычал: – Ммм, как вкусно! И горячо, и специи. Крепкий! – Рад, что тебе нравится. Расскажи мне что-нибудь. Как ты попал в Аурику? Ты сразу решил туда уехать? Гантер стал рассказывать. Про своё бегство, про то, как вспомнил разговор с рекрутером из Аурики, приходившим в академию в начале учебного года. Их компания предлагала работу как раз тем, кто по тем или иным причинам не смог закончить образование. Неквалифицированную и низкооплачиваемую, но тем не менее – работу. Гантер разыскал эту компанию. Когда чемпион по скоростному спуску и бронзовый призёр двоеборья Хайнрих фон Майер возвращался домой, его друг и любимый Гантер Шеффер уже сидел в самолете, летящем над океаном. Хайнрих отвлёкся от рассказа. Если бы он знал все это тогда, как бы он поступил? Бросил бы все, погнался бы за любимым, остановил бы его? Да, бросил бы, погнался бы. Но никогда не смог бы остановить... Гантер широко зевнул, проговорил немного сонно: – Не против, если я вздремну? Хорошо ведёшь, плавно, прямо убаюкал меня. – Спи, конечно, – ответил с улыбкой Хайнрих. – Нам ещё ехать и ехать. Гантер закрыл глаза, и через несколько минут его лицо стало по-детски беззащитным и очень юным. Хайнрих повернул зеркало заднего вида, чтобы лучше видеть приоткрытые губы, чуть впалые щеки, едва заметную щетину на крепкой челюсти. Он снова исчезнет, но, может быть, вскоре вернётся. Если захочет, позовёт. Разве сможет Хайнрих отказаться? От его силы, от жара его желания, от запаха, даже сейчас опьяняющего? Нет, не сможет. А значит, снова будет ожидание, и мятые простыни гостиниц и съёмных квартир, и искусанные в кровь пальцы – тихо, тихо, стены везде такие тонкие. А чего же он, собственно, ждал? Что его любимый рыцарь явится за ним на белом коне и увезёт в волшебную страну? Никогда не был Гантер рыцарем, и нет на свете для них страны. Даже в либеральной Аурике люди не афишируют таких отношений. Правда, там любовь между двумя мужчинами не является преступлением. Всего лишь извращением, стыдной болезнью. Прокажённых бесполезно наказывать, но и руки им подавать не обязательно. Гантер не заберёт его с собой. Да он и не смог бы уехать, не смог бы оставить Робби. Ловушка захлопнулась. И не сейчас, а много лет назад, когда Хайнрих проснулся в холодной бильярдной, пропахшей сексом, так и не случившимся между ними. Проснулся один, еще не зная, что лучше бы ему не просыпаться. Теперь его мечта сбылась, такая долгожданная, такая выстраданная. Вот она, совсем рядом, с тенью от длинных ресниц, с плавной впадинкой виска, которой так хочется коснуться губами. Он никогда не сможет отказаться. Он останется рабом этих отношений, из которых они берут не поровну. Он научится соблюдать конспирацию, кончать бесшумно и заметать следы. Научится отдаваться в прихожей гостиничного номера и отсасывать в общественной уборной. Пустая дорога серой лентой кружилась под колёсами, скрылось солнце за острыми вершинами, окрасив их малиновым и лиловым. В час между днём и ночью, между явью и сном мир, стремительно пробегающий за окнами автомобиля, утратил связь с реальностью. Эта вывеска с именем давно пропавшего отеля, она действительно исчезла за поворотом или это только пригрезилось ему? Странные тени дальнего прошлого окружили Хайне. Вот отец уходит на службу: фуражка на седых волосах, чёрная форма с серебряными нашивками, идеально прямая спина. Нет на свете человека сильнее и надёжнее. Вот сидит у костра Эрик, и горячие отсветы огня ложатся на его улыбающееся лицо. Он снова рассказывает что-то потрясающее. Вот уходят ввысь огромные сосны Кедрового каньона, черными копьями пронзая сиреневое небо. Ни звука в притаившемся лесу, лишь скрежет лыж по обледеневшим камням да его собственное тяжёлое дыхание... А вот и его беда - стальные глаза, щетина на подбородке, черные волосы на сильных руках. Его мрачное "хочу", сказанное будто через силу. Все это только грезится Хайнриху, как и уютный салон автомобиля, как несбывшееся счастье, к которому можно прикоснуться рукой, но которое никогда не удержать. Мотор зарычал, Хайнрих переключил передачу и почувствовал, как легко рванулась вперёд машина. Целый табун под капотом, ему ведь тоже невыносимо тащиться в городских пробках по узким ущельям улиц, его лошадям хочется на свободу. Скоро, скоро... Гантер, которого он ждал так невозможно долго, во сне похрапывал, урчал, как кот, негромко и уютно. Такой крепкий сон – бесценный подарок судьбы. Его любимый не успеет испугаться, он не почувствует боли. Прости, моя радость, я не смогу теперь жить без тебя. Но и с тобой – не смогу. Ты сказал, что гордость для нас важнее жизни. Нет, единственный, гордость – это наша жизнь. Это все, что у нас есть. Только бы не пропустить поворот. Ещё быстрее, лошадки. Покажите мне все, на что вы способны. Летели вперёд полудикие лошади с ветром в спутанных гривах, мелькали пробегавшие мимо деревья, черные скалы, белые вершины, а в груди обрывались тонкие острые нити, отзываясь болью в сердце, в висках, в крепко сжатых челюстях. Его очередь решать за двоих. Он знает, как сделать так, чтобы не было новой разлуки. Чтобы не было больше ни лжи, ни стыда, ни грязи. Хайнрих узнал то место, где вчера стоял над бездной, вспомнил крутую дугу поворота и пустоту за провалившимся ограждением. А дальше было все, как когда-то давным-давно, в другой жизни, в Кедровом каньоне. Толчок – и ушла из-под ног земля, и ужас разорвал грудь и превратился в восторг, острый, как смерть. А вечернее небо вдруг опрокинулось, и закатилась под ноги круглая бледная луна.