Красавица и лосиная голова

Дождь не переставал заливать большой, посеревший вместе с небом город. И даже если из-за бесконечных туч вдруг выглядывало на короткий миг солнце, ливень не останавливался, заполняя лужами самые мелкие ямки на улицах. Зелёный парк, обиталище вечно голодных уток и голубей, превратился за неделю в отвратительное болото, которое теперь приходилось обходить, делая большой крюк по асфальтовой дорожке. И ведь на улице совсем не было холодно, но из-за дождя и холодного ветра люди поднимали воротники курток повыше, прятали хмурые лица под зонтами и старательно обходили лужи в попытках не замочить ног. Тоня ноги намочить не боялась, но искренне ругала себя за покупку именно белых резиновых сапог. Приобретение само по себе было полезным и практичным. Но белые! Что её дёрнуло в магазине у полки с сапогами всех возможных цветов взять белые, Тоня не знала, и теперь громко чертыхалась, то и дело отбрасывая с лица пряди намокших волос и пробираясь через парк. Она бессовестно опаздывала и решила сократить дорогу, пробежав к кафе, в котором работала, по этому парку. Как и в случае с белыми резиновыми сапогами — не подумав заранее. О том, например, что те сапоги увязнут в каше размокшей земли, смешанной с гравием. Но половина пути уже была преодолена, и, поскальзываясь на каждом шагу, Тоня решительно топала вперёд. Вообще-то в такую погоду любому разумному человеку стоило бы оставаться дома, с кружкой чая и мягким одеялом в обнимку. Ну, или хотя бы вызвать такси к порогу, если уж такая необходимость острая куда-то выбраться. Тоня разумной себя не считала совсем, средств на такси категорически жалела, а работать всё равно было надо. И ещё Тоня очень любила старый парк и его толстенные деревья. К тому же, в дожде и немного намокших волосах она ничего плохого не видела, совсем. Тоня вообще очень старалась ни в чём и ни в ком плохого не замечать. Дождь? Замечательно, романтично и тоскливо, а прогулка под дождём даёт возможность помечтать и подумать. Ведь только такую возможность Тоня себе и оставила — мечтать да раздумывать о всяком вечном. Семь лет назад возможностей было куда больше. И все семь лет она усердно училась искать во всем происходящем что-то радостное. Иначе давно бы сошла с ума. Как же иначе, если есть почти всё, о чём можно мечтать на пороге третьего десятка лет, а потом в одночасье всё рушится, оставляя за собой только кошмарную пустоту и неизвестность? Тоня тогда жила хорошо, очень хорошо. Дома, в большой квартире, всегда ждала любимая бабушка, вырастившая внучку, которой гордилась до ужаса. Внучка же подавала большие надежды в спорте, ей пророчили стремительную карьеру и баснословные гонорары. А потом случилась травма плеча, перспективы растаяли, бабушка заболела. Ещё чуть позже её не стало, болезнь буквально выжгла старушку на глазах. А на горизонте объявилась малознакомая Тоне и злющая до ужаса тётка. Тётка отсудила у Тони бабушкину квартиру. И теперь Тоню дома, в маленькой съёмной однушке ждал только горячо любимый кот Алёша. Ждать он, впрочем, давно привык — хозяйка работала в отвратительном графике, почти без выходных, и являлась домой только поспать. А пока что рабочая смена только начиналась. Тоня ввалилась в небольшое кафе, громко топая ногами, чтобы стряхнуть с сапог комки налипшей грязи. Из-за арки, выложенной декоративным кирпичом, высунулась голова с пышной копной блестящих чёрных волос. Маленькие прищуренные глазки, усаженные над пухлыми щеками, вперились взглядом в Тоню, безуспешно распутывающую колтуны в мокрых волосах. — Опоздала! — взвизгнула голова, и из-за арки явилось всё тело, на котором эта голова лежала. Тоня прервала своё интересное занятие, так и замерев с поднятыми к лицу руками. Бесстрастно поглядела на тело. Тело занимало почти весь проход, было невысоким и очень злобным. — Знаю. — Пожала она плечами. — Но всего на десять минут, закрыто же ещё всё равно, успею… — Сегодня на десять, завтра на час! — недовольно пищала пухлая администраторша Анжела. Тоню она терпеть не могла, это знали все. Только никто не знал, за что. — Я застряла в парке, там размыло всё, не пройти же… — проворчала Тоня, не особо желая оправдываться. — Это твои личные проблемы! Штраф. Опоздаешь ещё раз, в двойном размере спишу, иди работай! И вот этот ужас, — она ткнула пальцем, имея в виду неудачную Тонину причёску, — собери как-нибудь, не желаю видеть такие патлы. Тоня вновь пожала плечами и продолжила распутывать волосы. Ничего удивительного, ничего нового. Перехватив большой блокнот поудобнее, не дождавшаяся хоть какого-то ответа Анжела громко фыркнула и скрылась вновь за аркой, вернувшись в гостевой зал на свой пост. От её присутствия остался шлейф очень сладких, приторных и тяжёлых духов, и Тоня расчихалась, направляясь к барной стойке. Получила, само собой, и за это, ведь нечего тут свои бациллы распространять. И ещё за то, что волосы так и не собрала. Но это Анжела уже просто так вредность тренировала, Тоня всё равно бы волосы не собрала. С раннего детства она в людных местах носила их только распущенными, чтобы прикрывали слишком крупные, чуть оттопыренные уши. Своих ушей Тоня стеснялась и очень их не любила. Чуть погодя явился повар, ободряюще и добродушно улыбающийся, он притащил с кухни ящик с фруктами для бара — так было положено. Они с Тоней перекинулись парой фраз, поругали дождь, тихонько похихикали над очередным жутковатым и безвкусным платьем Анжелы да и разошлись по своим углам: он на кухню, салаты резать, а она — заготавливать мяту и проверять сиропы. Тогда, семь лет назад, друзей, поклонников и просто приятелей была уйма. Все стремились общаться с успешной и жизнерадостной Антониной. А когда всё стало плохо, никого не осталось рядом, совсем. У всех появились свои дела, и слова вроде «звони мне в любое время дня и ночи, я всегда помогу и буду рядом» оказались лишь словами. С тех пор Тоня людей всё ещё любила, но верила им уже куда осторожнее, с меньшей охотой. Бабушка упорно вкладывала в детскую голову внучки, что любой человек хорош, а зло и подлости случайно делает, его просто надо научить, показать и помочь. Анжела громко шлёпнула свой блокнот на стойку, примостив широкий зад на высоком барном стуле, недовольно покосилась на Тоню, та встрепенулась, ускорив натирание бокалов. Так и проходили все её дни, почти каждый из них: выходных Тоня почти не брала. Да и не предлагали особо — за те деньги, что здесь платили, она одна и работала, только раз-два в неделю её заменяла одна студентка, которой папа профессор не выделял карманных денег на тусовки в клубах. Впрочем, жаловаться не приходилось, атмосфера в заведении была приятная, не смотря ни на что, а денег вполне хватало на оплату жилья и обеспечение Алёши. Сама она по большей части перебивалась обедами и ужинами на работе, ведь кормили там бесплатно. Выходя поздним вечером из кафе, Тоня каждый день шлёпала своими белыми резиновыми сапогами по лужам, высоко задрав голову. В свои почти двадцать пять она упорно верила во всё, что могло бы исполнить желание. Поэтому всегда тщательно выискивала первую загоревшуюся в тёмном небе звезду, ловила звёзды падающие, ловила правильное время на электронных часах мобильника и никогда не задувала свечку, не загадав желания. Это тоже было отголоском воспитания бабушки. До восемнадцати лет всё было ещё хуже, сейчас Тоня понимала, что тогда она была совсем уж наивной дурой. Сейчас, конечно, всё было не так. Сейчас она была уже наивной дурочкой. Хоть так, а вроде и получше… В чудеса верилось уже меньше, но в добро по-прежнему очень хотелось. А между тем, почти двадцать пять уверенно превращались в полные двадцать пять. Неделя до дня рождения пролетела незаметно и довольно хлопотно: кафе проверяли все, кому не лень, от пожарной инспекции до санитарной, а заодно и тайные покупатели. Директор ругал администраторов, администраторы срывались на всех подряд. К тому же, сменщица Тони приболела и не появлялась, потому, отработав восемь дней без передышки, та уже не так радостно шлёпала домой. А в небо всё равно смотрела. Наконец-то закончился дождь и резиновые сапоги уступили место удобным недорогим сандалиям. На дворе, однако, лето царило. Суровое северное лето, когда сапоги стоило бы таскать в рюкзаке вместе с дождевиком или зонтом. И курткой заодно… Зонты Тоня совсем не любила, а дождевик постоянно забывала приобрести. И вообще считала, что главное — сухие ноги. А намокшие волосы высохнут, не так уж и страшно это. Неторопливо догуляв до кондитерского магазинчика, что расположился через дорогу от дома, где жила Тоня, она тщательно рассмотрела всё, что осталось в поздний час под стеклянной витриной. Выбрала себе большущий черничный кекс с пышной шапкой яркого голубого крема и цветастой обсыпкой. Кекс завернули в фирменный бумажный пакетик и выдали чек на две с лишним сотни денег. Почти как нормальный торт, но на кой ляд ей одной целый торт? Алёша точно такой трапезе предпочтёт пару сосисок… Ввалившись в свою квартирку, Тоня, не утруждаясь разуться — всё равно полы мыть собиралась завтра — побрела в кухню: Алёшу необходимо было срочно накормить, ведь бедняга с самого раннего утра сидел голодным. Не сидел, конечно же: Алёша, едва услышав, как проворачивается в замочной скважине ключ, принялся обивать порог входной двери, а следующие несколько минут с громким урчанием тёрся на ходу о ноги хозяйки настолько энергично, словно стремился за эти минуты согнать грамм пятьсот жирку с пухлого брюшка. Тоня не велась, но нежно улыбалась любимцу, открывая жестяную баночку с кошачьим паштетом. В холодильнике не всегда была нормальная человеческая еда, но на корм для своего единственного и самого лучшего друга она никогда не скупилась. — Не старайся, Алёшка, ты мне нравишься и таким, — ворковала Тоня, опуская миску на пол. — Хорошего кота должно быть много. Согласен? Алексей звонко мяукнул в знак одобрения её слов и принялся с аппетитом трапезничать. Тоня тем временем завязала длинные светлые волосы высоким хвостом — Алёша за некрасивые уши порицать не станет — и щёлкнула кнопку на электрическом чайнике, вода там ещё оставалась с утра. Вообще-то, ей больше по душе были обычные, такие, которые надо было греть на плите. Но электрический грел быстрее. Пока вода вскипала, Тоня залезла в шкаф, там на верхней полочке нашарила рукой запас свечей. Небольшой, но чтобы всегда был — в доме частенько отключался свет, особенно в непогоду: слишком старая проводка, или что-то подобное. Темноты Тоня не то чтобы боялась… Но приязни особой не испытывала точно. Среди маленьких круглых и тонких длинных нашлась парочка нужных — весёленького голубого цвета, небольшие свечки для праздничного торта. Одну Тоня подожгла, щёлкнув зажигалкой, и воткнула в свой кекс, который перед тем достала из бумажного пакета и устроила на блюдце с золотистой каёмкой. Вода в чайнике громко забулькала, щёлкнула кнопка, мигнул свет, став на секунду в разы тусклее. Вообще, Тоня уже очень и очень давно не отмечала свой день рождения. Последний праздник был восемь лет назад, в семнадцать. И тогда она предвкушала следующий, восемнадцатый день рождения. Он проскочил мимо, в тоске и рыданиях — первый праздник без бабушки оказался совсем не весёлым. Тоня родилась ровно в полночь, так говорила бабушка, и подарок она всегда дарила внучке тогда же. Даже если та спала, бабушка не стеснялась её разбудить. Девятнадцатый день рождения Тоня, дождавшись полночи, отметила тем, что поздравила сама себя, тихонечко сидя на кухне, задула свечку в кексе и отправилась спать. И она сделала это традицией, искренне веря, что однажды какое-нибудь из желаний обязательно сбудется. За семь лет не сбылось ни одно. Алёша с удовольствием чавкал своим паштетом, Тоня помешивала чай ложечкой. Сахар она добавлять перестала давно, но привычка поболтать ложкой осталась. Огонёк свечи ярко дрожал перед глазами, и Тоня, как и всегда, размышляла, чего бы загадать на этот раз. Удивительно, но желаний почти не осталось. А может — и это даже скорее — не осталось больше веры в то, что они исполнятся? — Ну или я просто уже ничего не хочу… — пробормотала Тоня себе под нос, продолжив думать вслух. — Может, ты чего хочешь, а, Алёшик? Чего тебе хотеть… Пожрал, поспал и доволен, верно? А я чем хуже? Человеку нужен человек. Коту нужен кот, Алёш? Алёша усердно хомячил. Разве же было ему дело до каких-то низменных проблем и желаний человека. У него был паштет, была Тоня и иногда молоко с колбасой. Тоня подвинула блюдце с кексом поближе. Пожалуй, она могла бы загадать, чтобы сбывались её желания. Но если они не сбываются сейчас, то… То это замкнутый круг. Сидеть в почти двадцать пять лет и страдать оттого, что не сбываются желания и не существует сказок в реальной жизни. Да, пожалуй, Тоне хотелось бы сейчас больше всего, чтобы сказка оказалась явью, та, которую всегда рассказывала бабушка в детстве. Тогда, в детстве, и даже позже, очень долго, пожалуй, это и сказкой не казалось, так здорово рассказывала бабушка — будто о своей собственной молодости. Одна история невероятнее другой… — А если человек не хочет себе другого, чужого человека? Плохо, что бабушки нет, Алёша. Она бы тебе понравилась. Вот бы нам кого родного сейчас рядом, а. Говорят, что вслух загадывать не стоит — не сбудется. Тоня решила, что Алёша вряд ли мог считаться услышавшим. К тому же, и свечку она не задула. Часы на телефоне показывали четыре нуля. И вдруг, несмотря на закрытые окна и совершенно точно закрытую входную дверь, сильно потянуло сквозняком. В тот же миг огонёк свечи погас, а следом отключилось электричество, погрузив маленькую квартирку в кромешную темноту. Тоня глянула в окно — темень была беспросветная, даже во дворе фонари отключились. Превозмогая свой страх, Тоня поднялась со стула и на ощупь отправилась в коридор: первым делом надо было раздобыть фонарик. Где-то рядом тихонечко и успокаивающе урчал Алёша. А выбираясь в кромешной темноте через кухню, Тоня зацепилась ногой, кажется, за ножку стула или стола, ухватилась рукой, кажется, за раковину, а может быть, стиральную машинку, не удержалась, равновесие подвело, и она громким ойканьем рухнула задом вниз, умудрившись каким-то чудом ухватиться ещё и за кота. Алексей, впрочем, как будто и сам темноты внезапной испугался, что само по себе должно было насторожить. Кот перестал урчать, но оставался рядом с хозяйкой. Тоня же заметила только то, что пол почему-то оказался очень холодным. Упершись в него ладонями, чтобы подняться обратно на ноги, она задержалась, ощупывая линолеум. Вернее, его отсутствие. Куда-то делся внушительный кусок напольного покрытия. И это было даже страшнее темноты — хозяйка квартиры слопает с потрохами. Осторожно перевернувшись на четвереньки, Тоня принялась слепо шарить руками перед собой, по сторонам, то и дело двигая из-под носа взволнованного Алёшу. И кроме кота нашарить ничего не удавалось. Ни стиральную машинку, которая должна была стоять справа, ни стул, который должен был остаться за спиной. Ни линолеума, ничего. Тоня осторожно проползла вперёд, совсем немножко. Кот отирался рядом. И следом произошло всё и сразу. Она больно стукнулась лбом обо что-то большое и вроде бы деревянное, откуда-то сверху и спереди мужской голос сонно зарычал на непонятном языке, Тоня тут же отпрянула, перекатившись, ухватив кота и усевшись на зад. Сбоку что-то скрипнуло, тяжело бухнуло, и тут же там, впереди и немного выше, зашуршало, а потом помещение озарил тусклый огонёк в небольшой стеклянной лампе. Мелькнула чья-то невысокая, но широкая тень, из-за спины кто-то очень сильный ухватил Тоню одной рукой за шиворот кардигана, сжав другую ладонь на её плече. Тоня, в свою очередь, от неожиданности выпустила кота и заверещала от испуга и неожиданности, что было духу, принявшись извиваться. Шиворот и плечо отпустили, зашипел Алёша, грубый низкий голос из-за спины недовольно заворчал. Тоня, поспешно укатываясь, как ей казалось, подальше от непонятно откуда взявшейся огромной кровати, судорожно соображала, как последняя вообще оказалась в её крошечной квартирке. И ладно бы кровать, но рядом с ней сражался с осатаневшим Алексеем один невысокий мужик, весь в железяках вроде средневековых доспехов. А на самой кровати восседал ещё один — бородатый, приподняв в крепкой руке фонарь. И только когда этот мужик рявкнул что-то непонятное, Тоня поняла, что всё ещё визжит. А судя по жуткой мине, которую скорчил бородатый, он сердечно просил её замолчать. Она благоразумно замолчала: первый испуг отступил, криком делу не поможешь. Тогда запыхтел второй, всё ещё пытаясь бороться с Алёшей: — Ваше величество, виноват, я виноват, но я же у двери всю ночь, колдунья, не иначе! Никто ведь, мышь не проскочит… Колдовство, ваше величество! Тоня возмущённо выдохнула в его сторону. Ей всё ещё было страшно. Но только от непонятности, необъяснимости происходящего. Абсурд. Это даже не её квартира, как можно было судить по обстановке, что выхватывал островком света фонарь в руке бородатого. Самих мужчин она почему-то не боялась. Особенно того бородатого. Что-то в его лице казалось смутно знакомым, нечто, подсказывающее — бояться нечего. Как будто она видела, не просто видела даже — знала его раньше. Очень давно, в какой-то другой жизни, лёгкой и беззаботной, когда рутина и бытовые трудности ещё не выпихнули из головы ненужную информацию и всякие сказки… Сказки. В тот же миг с огромной постели полетели бесчисленные одеяла и подушки, а бородатый подскочил и подошёл ближе, внимательно вглядываясь в Тонино лицо. Эмоции сменяли одна другую — от сонного недовольства до фантастического удивления и неописуемого восторга. — Вернулась. — Он вдруг расплылся в тёплой улыбке, совсем не вязавшейся с мужественным и даже пугающим лицом. Но лишь на секунду, в следующий миг он уже глядел на Тоню снизу, а казалось, что нависал над ней, грозно высверливая взглядом: — Где ж ты шлялась столько лет?! Дуня, сколько же ты седых волос мне прибавила, как же так! Но вернулась… Тоня, почти дрожа от неуверенности в том, что это явь, кое-как умудрилась сообразить, что она всё же не Дуня, которой её посчитали. И вдруг поняла: — Я не Дуня, — робея, пролепетала, — Я Тоня. А Дуня это моя бабушка. Она вспомнила всё разом. Всю длинную-длинную сказку, которую так любила рассказывать бабушка. О том, как будучи молодой, она умела подчинять сущее своему слову. О том, как не нашла счастья в обычном мире и сумела отправиться в другой, волшебный край. О том, как полюбила короля одного из народов того края. И о том, как однажды и ей, Тоне, достанется кусочек волшебной силы, не слишком внушительной и совсем не безграничной, но по достижению двадцати пяти лет… Но отчётливее всего Тоня вспомнила большой кулон, который бабушка никогда не надевала, но всегда держала при себе и относилась к нему с большим трепетом. В том кулоне было два портрета: сама Евдокия, молодая, пышноволосая и с горящими глазами. На втором был изображён мужчина, бабушка говорила, что это её муж, Тонин дед. Черноволосый, с суровым лицом и бородатый… Король одного из народов волшебного края.