Иммиграция

      Влажная кожа куртки неприятно трётся об руки при ходьбе. На улице накрапывает дождь. Как давно он шёл в последний раз? Года три- четыре назад. Люди уже не помнят, что это такое. Ощущение влаги на коже передаётся рассказами из уст в уста. И конечно, единственный раз за столько лет дождь решил полить именно сегодня. Именно тогда, когда я на задании. Как будто смога, что стоит на улицах уже целую вечность, недостаточно. Эта часть города больше похожа на помойную канаву, нежели на «продвинутый инновационный город». Квартиры-ячейки ютятся так тесно, что кажется будто всё это огромный пчелиный улей. Люди здесь такие же опасные как осы-мутанты. Только зевнёшь или расслабишься, как тут же будешь обворован и атакован через макросеть. А когда твоё тело выкинут на обочину реальности, нищие сбегутся на него словно мухи на прогнившее мясо.       Удаляясь всё дальше от благополучных районов, всё яснее различаешь настоящий вид «продвинутого человечества». Люди становятся всё более серыми и более унылыми. Видны уже не просто «макушки», а сами «тела» заводов. Тысячи работяг тянутся на производство, и абсолютно ничего не изменилось с создания Макросети. Стало только проще обманывать людей. Я прохожу мимо человека лежащего на земле. Вот о чём я говорил. Этот человек в экстазе Макросети. «Новый прекрасный мир», «продвинутый интернет», «небывалая технология», «полное погружение» заставляет человека биться в конвульсиях, высовывая язык и закатывая глаза. В грязи, в нищете и бедноте он мнит себя Королём выдуманного мира. Лицо его выражает полный экстаз, всю его животную принадлежность, этакая морда.       Самое страшное и опасное, что с этим нельзя бороться. Имплантат, ввёрнутый тебе прямо в голову, не позволит оставаться в стороне. Ты даже не можешь от него избавиться, многие пытались, не выжил пока никто. И даже если не пользоваться Макросетью, серая и скучная рутинная жизнь соблазняет открыть неизведанное, беды давят своей силой, и ты открываешь «ящик Пандоры».       Я не виню таких людей, но мне их ни капли не жаль. Я пришёл в этот мир чужим, и за десять лет моего пребывания здесь, это не изменилось. Лишь острее стала моя ненависть к самому себе. Но собственная отрешённость отчасти не моя вина.       Просто у меня нет того, что необходимо каждому жителю этого продвинутого мирка. Нет того, ради чего живут эти люди. Нет основного способа соприкосновения с миром.

У МЕНЯ НЕТ ИМПЛАНТАТА.       Прокричать об этом я могу лишь в своих мыслях. Лишь в них я могу свободно выражать себя. Сказать нечто подобное в «интеллигентном» обществе равносильно самоубийству. Такой, как я, находится в низине этого общества, ещё ниже, чем тот бедняга на земле.       Именно поэтому я занимаюсь этой работой – низкой, грязной, под стать моему существованию. Я убираю тела ненужных иммигрантов.       В век «продвинутых» технологий иммиграция стала обычным делом. Самым тривиальным и скучным незаконным делом. Нет, конечно же, у правительства есть контролируемый поток иммигрантов. Однако в такой поток попасть настоящее чудо. И дело не в том, что люди хотят сбежать из другой страны. Дело в том, что люди иммигрируют в другие миры. Давно уже найдены миры идентичные Земле, взять хотя бы Землю-395. Сознание людей погружают в Макросеть и переносят из одного тела в другое. Таким образом, люди могут прожить тысячи жизней в тысяче миров. Проблема только в том, чтобы найти своего двойника из другого мира, который может быть немного не согласен с вашим решением и оказать сопротивление. Всё это, безусловно, надо согласовать с правительством обеих стран в обоих мирах. Для достижения такой цели нужно ещё и выйти на контакт с эти миром. В купе, все пункты становятся сложно выполнимыми. Вот поэтому существуют нелегалы, которые сами ищут миры и обеспечивают «переезд», а так же хранят ваше тело, пока вы «живёте новой жизнью». Покупаются на это многие.       Такие конторы находятся и уничтожаются пачками. Персонал арестовывают, иммигрантов отключают. Я вылавливаю тех, кто остался жить после отключения. Так себе работёнка.       Громко хлопает входная дверь, отсекая грань реальности. Мир сыплется осколками, как в минуты своего рождения. Считаю секунды до конца и молюсь, чтобы это был лишь какой-то отброс местного общества. Дрогнувшая чёрным реальность не оставляет сомнений. Пересчитывая звёзды на ладони, я пытаюсь глубоко дышать. Прячу лицо глубже в капюшон и держу курс прямо на дверь.       Меня встречает мутная блевота глаз, окровавленные рваные губы и хрупкое ломкое тело. Так ломает людей иммиграция. Человеком это считать уже вряд ли можно. Нечто корчится, кривится, взывает и затихает моментально. Весь его мир рушится и плавится под дулом моего пистолета.       Невысказанные эмоции тухнут и съёживаются, погребаются навечно в недрах собственного «я», превращённого в помойную яму. Глаза слезятся и чешутся. Путаясь в ступеньках и нитках реальности, я проникаю (прокрадываюсь, пробираюсь, громыхаю) в подвал. Камеры «хранения» ещё беззаботно жужжат, грея (нет) своих хозяев. Сосредоточится на чём-то одном безумно сложно. Факты, догадки, реальность, - всё калейдоскопом врывается в сознание, перенасыщая красками (серостью).        Находится мальчик. Его мир цел и спокоен до первой встречи глазами. Напуганный вор перед рукой закона. Смуглая кожа сливается с краской волос. Весь он пропадает и растворяется в темноте маленького угла. Темные блестящие глаза и знакомое до боли лицо, оживляют бесконечный бег лет и глубину вселенной. Пухлые губы шепчущие имя (не) реальны. Сознание никак не приходит к уставшему телу. Оседая в глубокую яму бытия, лишь рукой хватаюсь за родную щёку.

Зачем, Донхёк?       Руку и сердце прожигает уверенное ледяное: «Хэчан». В приступе тупой паники все средства хороши.       Осторожно, маленькими шагами я проверяю лёд под собой. Он ищет «каменные берега» среди потока раскалённых эмоций. В той борьбе за существование должен был победить не я. Щёку мою обжигает холодное прикосновение губ и скупое: «Я скучал». Солёное море омывает реальность перед глазами. Донхёк рассыпался пеплом над Помпеями. Мне стоило утонуть с Атлантидой.       Удерживая сознание руками на талии Хэчана, я вспоминаю милую улыбку, огромный розовый свитер и тёплые прикосновения по утрам. Горячий шёпот на ухо и леденящую зиму после. После него. Я помню кофе на двоих и яркие объятия, пустую кухню и гулкое одиночество. Страстные прикосновения и пронзительный октябрьский ветер за воротником пальто, потому что некому было напомнить мне про шарф. Я помню всё и больше. Сейчас немного иначе. Он знает не меня. Я знаю не его.       В нас говорят отголоски. Только сейчас (навечно) другие люди. Мы целуемся, плачем и молимся. Потому что он холод Марка, а я жара Донхёка. Море отчаяния медленно разбавляется каплей эфемерной любви. Всего лишь способ выжить. Сливаясь в одно целое, отдаляемся друг от друга. Он шепчет (теперь не) моё имя. Я признаюсь (не) ему в любви. Дороже только свежий воздух. Срываясь пальцами с плеча, я спрашиваю: «Сколько?».       В ответ мне протягивают руку. Рваные язвы покрыли уже половину. В ответ мне говорят: «Скоро». Утыкаясь головой в родное (чужое) тело, пересчитываю рёбра. Последний отсчёт.       Хэчан просит улыбнуться, и я натягиваю гримасу в ответ. Тихий звонкий (как у него) смех разрывает тишину яркой вспышкой. Здоровой рукой придерживая лицо, клянётся, что впервые видит такую улыбку. Шутит так же, даже в другом мире. Сбивчиво шепчет на цифру десять, что быть милашкой мне шло больше. Но это он не мне.       Двенадцать повисает вопросом в пустоте. Считаем двенадцать ударов сердца. Хочется ещё что-нибудь посчитать, но больше ничего не приходит на ум.       Оттягивать неизбежное у нас всегда получалось, но теперь это не мы. Теперь это я и он.       Последний раз руками провести по волосам, увидеть эти глаза. Приходится отойти на пару шагов. Из тёмного угла всё так же блестят тёмные омуты. Я направляю пистолет. Хэчан дёргается и хочет пошутить. Не успевает. Дёргается, потому что инфекция пошла выше плеча. Когда один глаз становится совсем белёсым, я слышу:

«Пожалуйста».       Руки трясутся, лёгкие не могут протолкнуть горячий влажный воздух подвала. С громким выстрелом падают звёзды с небес. Вселенная становится скупа и превращается в чёрную дыру. Не проверяя работу, приходится уходить. На улице плачут облака. Наши слёзы смешиваются вместе и тонут в стонах вселенной. Пускай я его не знал, но я знал другого. Капюшон падает с головы, и я подставляю свои выжженные, вытравленные волосы. И не смотря на то, что сыро, здесь можно задохнуться пылью облаков.       Проталкивая эмоции обратно через глотку, сушу свою жизнь. Продвигаясь всё дальше через поток работников с заводов, я теряю себя в толпе. Среди грязи и мусора в ближайшей помойке я бы смотрелся уместно. Впервые за всю свою жизнь я проклинаю свою недоделанность, и не в последний раз я проклинаю грёбанную иммиграцию. Моменты былого выжигаются в моём мозгу, и хочется умереть.       Дважды. В двух разных мирах я его потерял. Наверное, это была месть. Кара свыше за все мои ошибки. В любом случае, я вряд ли уже человек. Точнее, я уже не тот человек. Как и он в разных мирах, был разным человеком. Два мира отделяет тонкая грань того, кем мы были. Вечная ложь самим себе. Уши заполняет белый шум, картинка перед глазами вымывается и растирается по реальности.       Мнимые объятия Донхёка становятся слишком (не) реальными и я, возможно, галлюцинирую. Перешагивая черту уверенности, я несусь к тому злосчастному дню. В тот день, когда произошла первая ошибка иммиграции в истории. Ошибкой, которая замалчивалась, стало переселение моего сознания в этот мир. Сюда, к человеку в чьё сознание неправильно подключили имплантат. Сам не понимая, куда попал, я остался здесь без права на жизнь где-то ещё. Без права вернуться к своей семье. Без Донхёка. С надеждой, что он не додумается идти следом. Теперь у меня осталась лишь моя боль. Мы лишь существовали по мотивам. По мотивам жизни.       Пересчитывая звёзды на ладони, я встаю по центру. Теперь уже достаточно темно, чтобы увидеть свет в конце тоннеля и услышать невыносимый звук гудка. С распростёртыми объятиями, готовый принять любой из миров, я лишь думаю о том, что мог бы чаще говорить: «Люблю».