Вера

Июнь 1895 года.

      Солнце пригревало уже по-летнему жарко. Город, умытый недавним дождем, казался в лучах этого солнца каким-то новым и незнакомым. Новые дома, новые вывески, даже люди – и те были новыми. Оттого, должно быть, ни город, ни его обитатели и не обратили внимания на человека, спустившегося с подножки утреннего московского поезда – подумаешь, одним чужаком больше, одним меньше. Город уже привык и перестал их считать, этих чужаков. Человек, впрочем, равнодушия города не разделял, хотя именно чужаком сейчас себя и ощущал. Город не был ему родным, этому человеку, но стал единственным местом, которое он мог с полным чувством называть своим домом. Что дом для бездомного? Крыша над головой да лежанка в углу? Что дом для бродяги? Финальная точка его путешествия, место, где в конце пути можно преклонить голову? Что дом для изгнанника? Сошедший с поезда знал – его дом там, где бьется его сердце, где его любят и ждут. Любят ли? И ждут ли еще?       Он кивнул грузчику, принимавшему багаж, и направился к привокзальной площади. Там, поймав пролетку, приказал извозчику везти вещи в гостиницу, а сам пешком направился в дом, где жило его сердце. Он одновременно узнавал и не узнавал этот город так же, как одновременно жаждал и страшился предстоящей ему встречи. Если бы несколько лет назад кто-нибудь сказал ему, что он будет холодеть от одной только мысли о рандеву с этой женщиной, он рассмеялся бы этому человеку в лицо. Однако же… Однако он боялся. Боялся, и что он сам, и что его сердце больше не нужны, выброшены за ненадобностью, забыты, как прошлогодний снег. Однако не мог он так в ней ошибиться, в ком угодно, только не в ней!       Близился полдень. Людей на улицах становилось все больше и больше. Навстречу попадались прохожие, знакомые из той, забытой, казалось, жизни. Вот удивленно приподняв брови, мимо прошел купец. Игнатов, кажется. Вот грациозно склонив в полупоклоне голову, прошелестела юбками барышня. Он так и не вспомнил ее имени, да и он для нее – лишь смутно знакомое лицо и только. Вот пробежал паренек… Словно и не было этих лет ссылки! Словно и не уезжал никуда!       Наконец вдалеке показалась ограда сада. Сомнения были отринуты, а страхи забыты. Да и страхи ли вовсе? Так, бессмысленная рефлексия, родная сестра безнадежной тоски и верная спутница долгой дороги. Он прибавил шаг. Ограда приближалась. Вот из сада до него уже долетали голоса. Он пока не мог разобрать слов, но говоривших уже узнал, и от этого узнавания сладко и больно сжималось сердце. Он отворил калитку, против обыкновения закрытую на вертушок у самого верха, и вошел. Негромко скрипнули старые, но еще исправно несшие службу петли. Вдалеке у дома залаяла, припустив ему навстречу, собачонка, а сам он узрел совершенную в своей идилличности картину: на лужайке перед домом играли трое – немолодой седеющий мужчина, женщина в широкополой соломенной шляпе и маленькая девочка, бросившаяся вдогонку за своим хвостатым дружком. Взгляды взрослых обратились на него. Краем сознания он отметил, что мужчина узнал его и вопросил удивленно:       – Яков Платоныч, вы ли это?!       Однако все внимание Якова было приковано к голубоглазой кудрявой девочке, плюхнувшейся в траву прямо у его ног, обнимавшей за шею свою собаку и заливавшейся громким звенящим смехом оттого, что собака, задумав выбраться из детской хватки, решила зализать хозяйку до смерти и теперь с энтузиазмом принялась за исполнение своего плана, пытаясь длинным розовым языком дотянуться не только до держащих ее рук, но и до щек, носа и губ девочки. Девочки, так похожей на женщину, которой принадлежало сердце Якова.