Вера

      Глядя на своего единственного и горячо любимого дядюшку, порой Анна задавалась вопросом: его столь явное, временами нарочитое даже жизнелюбие – это свойство натуры или врожденный инфантилизм, нежелание взрослеть, выдаваемое им за протест против серости буржуазного общества, окружавшего его в родных пенатах. Петр Миронов точно специально стремился выделиться, быть не таким, как все, не таким, как брат, чтобы ни у кого даже и в мыслях не было сравнивать его с блестящим адвокатом Мироновым. Там, где папенька Анны был сдержан и скуп на эмоции, дядюшка надевал маску балагура и гуляки. Там, где Виктор Миронов являл собой образец благопристойного поверенного, чинного отца семейства, Петр Миронов нарекал себя медиумом, спиритом, общающимся с мертвыми, и втягивал в это единственную дочь родного брата. И так во всем: словно день и ночь, солнце и луна, – такие разные и в то же время такие похожие. Впрочем, одну их общую черту Анна знала наверняка: ни один из них ни в чем не мог отказать Вере. Вера вертела их обоих в своих маленьких пальчиках, словно они были куклами, подаренными ей тетей Липой на прошлое Рождество. Стоило Вере сказать: «Хочу собаку!» – как дядюшка откуда-то притащил щенка, против появления которого в доме – вот чудо из чудес! – не стала возражать даже Аннина матушка. Не то, чтобы сама Анна возражала против собаки. Она возражала против того, что дядюшка так беспардонно, бессовестно баловал Веру. О, как же она теперь понимала свою матушку! И все же даже пожурить его толком не могла!       – Дядя, тебе не стоило идти у нее на поводу, – в очередной раз повторила Анна, наблюдая за тем, как Вера бросает мячик и сама же за ним бежит, провожаемая заинтересованным взглядом щенка.       – Если не я, то кто? – беспечно осведомился дядюшка. – И потом, Аннет, что-то я не припомню, чтобы ты сама жаловалась на то, что я тебя баловал.       – Это другое, дядя! – Анна улыбнулась шутовскому тону и обвинительно указующему персту Петра Ивановича. Определенно, выступая в кабаках, дядя выбрал для себя когда-то не то амплуа.       – Отчего же другое, Аннет? – теперь он был серьезен, и следа не осталось от давешней клоунады. – Все маленькие девочки созданы для того, чтобы их баловали. И кому еще их баловать, как не любимому дядюшке?       – А потом они вырастают кокетками и пустышками!       – Ну, ты же не выросла! – рассмеялся Петр Иванович. – И когда ты так говоришь, ты становишься похожа на свою матушку!       – Дядя!       Но тот, стремясь избежать праведного гнева племянницы, прибегнул к поддержке кавалерии:       – Вера! – позвал он. – Вера, иди сюда!       Девочка, позабыв про мячик, со всех ног бросилась в раскрытые мужские объятия, чтобы быть подброшенной высоко-высоко над землей, а потом заверченной в безумной карусели полуполета.       – Дядя, ты уронишь ее!       Но над лужайкой раздавались только счастливый детский смех да заливистый собачий лай – кажется, щенку тоже хотелось попробовать научиться летать, как его двуногой подружке. Наконец Петр Иванович устал и, обессиленный и смеющийся, вместе с Верой опустился на траву. Вера же восседала поперек его груди и требовала:       – Еще! Еще!       – Я породил монстра! – простонал Петр Иванович.       – Вера, пожалей дядюшку. Лучше поиграй еще немного с собакой, пока он отдохнет.       Вера расстроено засопела, но вернулась к позабытому мячику. «Ох, уж эти взрослые!» – так и читалось на ее мордашке.       – Вера – вылитая ты в этом возрасте, – приподнявшись на локте, произнес дядюшка, вместе с Анной наблюдая, как теперь уже наперегонки с собакой Вера мчалась за мячиком.       – И все же я бы хотела, чтобы она чуть меньше была похожа на меня.       – Ты говоришь о духах?       Анна в ответ кивнула.       – Ну, тут ведь как, – философски начал Петр Иванович, выдергивая из земли травинку и многозначительно ее прикусывая, – духи ведь все равно никуда не денутся, хочешь ты этого или нет. А посему не проще ли изменить к этому свое отношение?       – Но она еще маленькая и не всегда видит разницу между мертвыми и живыми!       – Вот именно! – дядюшка наставительно поднял в воздух давешнюю травинку, изрядно пожеванную, точно какой-то жезл. – Именно. Она не видит разницы. Вот и не заостряй на этом внимания. Вырастет – сама решит, как ей быть и что ей с духами делать.       – Я боюсь, что однажды какой-нибудь зловредный дух испугает или обидит ее.       – Бояться надо не мертвых, бояться надо живых, – философски заключил Петр Иванович, поднимаясь с лужайки и отряхивая брюки от налипшей травы. – Если будешь всего бояться и трястись над ней, как наседка, тогда точно превратишься в свою мать. А этого я совершенно не переживу! – в притворном ужасе он закатил глаза, хватаясь за сердце.       Анна рассмеялась.       – Вот так-то лучше, – заметил Петр Иванович и, уже обращаясь к Вере, добавил: – Вера, неси сюда свой мячик!       Они развлекались тем, что перекидывали друг другу мячик, который щенок безуспешно пытался у них отобрать, когда в саду появилось новое действующее лицо. Щенок-то первым его и заметил. Изо всех сил он припустил в сторону калитки, на бегу облаивая чужака, а за ним следом, словно и правда пытаясь догнать, кинулась Вера. Вот пришелец приблизился достаточно, чтобы Анна смогла разглядеть его лицо. Это был он и не он одновременно. Анна не могла поверить своим глазам – как же так? ведь ее убеждали, он погиб! – но и не верить не могла тоже. Мираж. Галлюцинация. Обман зрения… Это не он! Не он!.. Не может быть он…       Звенящую тишину, – или это только Анне она казалась звенящей? – нарушил голос дядюшки:       – Яков Платоныч, вы ли это?!       Яков… Яков… Словно во сне Анна двинулась к этому призраку, этому ожившему мертвецу. Неужели, правда, он? Неужели, правда, жив? Жив… Жив! Спасибо тебе, Господи! Неверие сменилось бурной искрящейся радостью, – жив! жив! вернулся! – и Анна, путаясь в юбках, почти побежала навстречу Якову. А Яков… А Яков стоял, не шелохнувшись, и во все глаза смотрел на расположившуюся прямо на траве в обнимку с собакой Веру. Вера… Анну точно ушатом холодной воды окатило. Вера… Столько лет прошло. И где он был? Почему ни записочки, ни весточки, ничего? Почему все, что он ей оставил, – это слепая безнадежная вера. Вера и несколько слов, написанных летящим почерком…       Не дойдя до Якова нескольких шагов, Анна остановилась. Теперь Вера сидела на траве между ними и поочередно переводила взгляд с лица одной на лицо другого.       Яков молчал.       Молчала и Анна, жадно всматриваясь в лицо, которое когда-то любила до самозабвения, до сумасшедшей одержимости, до ошеломляющей нежности. Как она его любила! И как ей хотелось сейчас спросить, где он был и что с ним было, и почему он не дал о себе знать и почему не вернулся раньше? Почему позволил ей думать, будто он умер? Ведь вместе с ним умерла и сама Анна.       Но он молчал, а она не решалась нарушить это молчание.