Вера

      Всю ночь Анна не могла сомкнуть глаз, размышляя над словами дядюшки. Как он сказал? Поезжай в Париж и забудь его? Забудь! Если бы это было так просто! Как Анна сможет забыть Штольмана, если у нее перед глазами постоянное напоминание о нем? Но и другой дядин совет – объясниться со Штольманом, – был немногим лучше. Как ей достучаться до него, если он не хочет ее слышать? Анна представила себе картину: вот она, облачившись в рубище, точно каящаяся грешница, приходит в полицейское управление. Открывает дверь в кабинет начальника сыскного отделения. Вот каким-то чудом Штольман оказывается там один. Вот, прикрыв за собой дверь, от волнения едва ли не с порога она выкрикивает: «Яков Платоныч, женитесь на мне!» Анна фыркнула. Глупость какая! Штольман укажет ей на дверь и будет прав. Это же просто водевиль какой-то!       Нет, так не пойдет!       Раньше, когда они не могли говорить о личном, когда в очередной раз были в разладе друг с другом, они всегда говорили о деле. Теперь же и о деле разговоры не клеились. Вот как сегодня, например. Они снова на пустом месте рассорились. И как с этим быть? Прийти и заявить: «Яков Платоныч, я вас люблю и всегда любила»? Нет, для этого Анна все еще слишком сердита на него за то, что он не сообщил – и очевидно не собирался сообщать! – где он и что с ним. Анна бы тотчас бросила все и примчалась к нему. В Иркутск, на Камчатку – не важно! Все лучше этой неизвестности, когда каждый день открываешь глаза с мыслью о том, явится ли к тебе сегодня дух твоего любимого или нет. Анна до сих пор холодела при одном только воспоминании о жестокой прощальной шутке князя Разумовского! Но Штольман все решил за нее. Как будто имел на это право! И это его самоуправство злило Анну чрезвычайно.       Как там сказал дядя? Не совершай ошибки, принимая решение за Штольмана? Не совершай той же ошибки, что и сам Штольман?       Впрочем была ведь еще папка, оставленная Анне на хранение Яковом. И можно было бы прямо с утра заявиться в полицейское управление и сказать: «Вот ваша папка, Яков Платоныч, в целости и сохранности». А дальше что? А дальше Штольман поблагодарит ее за службу на благо Отечества и все между ними будет кончено. Анна хихикнула, представив, как Штольман вешает ей на грудь орден. Нет, так тоже не пойдет! Папку она прибережет на самый крайний случай.       Но что же это? Неужели Анна готова простить Штольмана и сделать первый шаг самой? Она прислушалась к себе: нет, еще не время. Анна чувствовала: скоро оно настанет, но не сейчас. Сейчас самая пора самой объявить нейтралитет и начать наконец беречь нервы друг другу.       Свое намерение – объявить Штольману нейтралитет – Анна попыталась претворить в жизнь с самого утра – пока еще была полна решимости осуществить задуманное. Тем более что и повод для визита в управление у нее имелся – специально для сыщиков Анна нарисовала портрет женщины, показанной ей убиенным. Увы, ее ждало горькое разочарование – ни Штольмана, ни даже Коробейникова в управлении не было. Это что же, знак какой-то? Все кругом только и твердят ей, как следует поступить: и дядюшка, и маменька, и даже Антон Андреевич, – вот и мироздание решило высказаться? Только как его прикажете понимать, этот знак?       Оставив портрет незнакомки вместе с запиской для Антона Андреевича у дежурного, Анна отправилась домой. Дорогой она размышляла о знаках и о Штольмане, и снова о знаках, когда уже возле самой Царицинской ее окликнула незнакомая девушка:       – Анна Викторовна!       В первый миг Анна даже удивилась слегка – не то, чтобы ее не узнавали на улицах, – спасибо Ребушинскому, – но вот так открыто к ней давно никто не обращался за помощью. Первое время после возвращения в Затонск Анну пытались и на спиритические сеансы приглашать, и добиться у нее частной консультации, но она всем неизменно отказывала. Что впрочем не мешало Ребушинскому продолжать сочинять про нее свои сказочки. Последняя – о том, что Анна якобы воскресила Штольмана, – была и вовсе смехотворна. Неужели нашлась наивная душа, которая им поверила?       – Мне рекомендовали обратиться именно к вам, – продолжала между тем девушка, – как к специалисту с большим практическим опытом. – Потом вдруг словно опомнилась: – Простите, я не представилась. Меня зовут Ольга Яковлева и я была бы очень признательна, если бы вы согласились заниматься со мной английским, – протараторила Ольга на едином дыхании.       – Английским? – на секунду Анна опешила. Обычно она занималась языками с детьми. Единственный раз, когда ее учеником стал взрослый, случился тогда, когда Антон Андреевич решился восполнить пробелы в собственном образовании.       – Да, английским, – подтвердила Ольга. – Видите ли, Анна Викторовна, я планирую поступать на Бестужевские курсы, а в учебной программе есть английский язык, но я им, к сожалению, совершенно не владею.       Когда-то Анна и сама мечтала поступить на Бестужевские курсы. И потому брала уроки языка у госпожи Курочкиной. Но сперва на несколько лет остановили прием курсисток, а потом в жизни Анны появился Штольман. И на курсы у нее попросту не осталось времени. Но хоть у кого-то мечты должны сбываться, ведь так?       Анна улыбнулась и ответила своей новоявленной ученице:       – Пойдемте, Ольга…       – …Степановна.       – …Ольга Степановна, обсудим наши занятия в беседке в саду.       Когда Анна уже закрывала калитку собственного дома, она вдруг увидела какого-то странного мужика, неотрывно наблюдающего за ними. Лицо его показалось Анне как будто знакомым, но она никак не могла вспомнить, где могла видеть его прежде. А в следующий момент – никакого мужика словно никогда и не было.

***

      Яков помнил свою последнюю встречу с полковником Варфоломеевым так, как будто это было вчера.       Сквозь узкое оконце лазарета, временами больше смахивавшего на тюрьму, Якову было видно только кусочек низкого серого неба да крест на церковной колокольне. Он не знал, ни какой сегодня день, ни что будет с ним завтра. Порой, когда бездействие начинало сводить его с ума, ему казалось, что колокол, бывший для него в этом не-заключении единственным орудием измерения времени, звонит и по его, Якова, душу.       Полковник Варфоломеев пришел в самом конце зимы, когда совсем уже весеннее солнце начало с каждым днем все чаще освещать узилище Якова.       – Ох, и кашу вы заварили в Затонске, Яков Платоныч, – устало произнес Варфоломеев, тяжело опускаясь на колченогий табурет у стены. – Такую кашу, что и расхлебать-то удастся не скоро.       Яков молчал. Пусть, по его мнению, эту кашу заварил вовсе не он, но он позволил себя в нее втянуть и втянул Анну. Впрочем, об Анне Яков запрещал себе думать. Как она? Что с ней?       – Надеюсь, вы понимаете, – все так же устало продолжал посетитель, – что теперь вам придется исчезнуть?       О Яков понимал!       – На сколько? – только и смог прохрипеть он.       – Года на полтора, на два. Пока мы не доберемся до организаторов и не ликвидируем эту сеть. И пока все не уляжется.       – Десять лет назад вам так и не удалось этого сделать.       – Десять лет назад у нас не было доказательств.       – А теперь есть? – Яков знал, что дерзит, но надеялся, что Варфоломеев спишет это на то, что он еще недостаточно оправился от ранения.       Варфоломеев промолчал.       – Куда? – наконец спросил Яков. Не то, чтобы это имело какое-то значение, но молчание Варфоломеева стало невыносимым.       – Подальше от столиц, и от Затонска тоже, – словно вынося окончательный приговор, ответил тот. – И, надеюсь, вы понимаете, что никто не должен знать о месте вашего пребывания.       Вот как. Все-таки тюрьма, да не совсем.       – Если вы беспокоитесь, что Анна Викторовна…       – Мой дорогой Яков Платонович, – мягко проговорил Варфоломеев, и от этой мягкости Якову стало не по себе, – l’absence diminue les médiocres passions et augmente les grandes, comme le vent éteint les bougies et allume le feu. Я имел удовольствие познакомиться с Анной Викторовной лично. Если дар ее так силен, как вы о нем говорили, она первая узнает, если с вами что-то случится. Уверен, она дождется вас.       Яков не ответил. Слова полковника встревожили его – что за интерес у того к Анне Викторовне? В Якове боролись два совершенно противоположных чувства: он хотел – и не мог! – написать ей и запретить ей ждать его или ввязываться из-за него в дела полковника Варфоломеева, умолять ее не губить свою жизнь, забыть о нем; и в то же время надеялся, что полковник окажется прав и несмотря на его молчание она его все-таки дождется.       – Когда я должен буду отбыть к месту ссылки? – Теперь, когда судьба его окончательно была решена, Якову хотелось уехать как можно скорее.       – Не раньше, чем вы совершенно поправитесь. Мне нужно, чтобы через два года вы вернулись в столицу в добром здравии.       Яков усмехнулся про себя: что-то подобное он слышал от Варфоломеева почти ровно два года назад, перед самой своей ссылкой в Затонск.       – И вот что, Яков Платонович, я знаю, что у вас в руках были некие бумаги, представляющие государственную важность. Где они?       Игры кончились. Варфоломеев наконец озвучил то, за чем пришел на самом деле.       Не задумавшись ни на мгновение, Яков ответил:       – Они уничтожены.       Он врал, не краснея. Врал одному из могущественнейших людей во всей Империи. Врал в отчаянной попытке отвести внимание Варфоломеева от Анны. Врал потому, что больше никак не мог ее от него защитить.       – Вот как, – ответил тот.       И Яков понял – не поверил. Но сделать больше ровным счетом ничего не мог. И только надеялся – хотя бы раз Анна сделает так, как он ее просил…       Из воспоминаний его выдернул голос Коробейникова:       – Яков Платоныч, ночь на дворе, а вы все еще тут. Я увидел – свет горит. Решил, что опять выключить забыл, а тут вы.       Коробейников вопросительно взглянул на Якова, подошел к его столу и все с тем же вопросом во взоре опустился на ближайший стул. Да, Антон Андреевич, домой Яков идти не собирался.       – А вот скажите мне, Коробейников, как так получилось, что вы стали крестным отцом дочери Анны Викторовны?       Антон Андреевич на мгновение потупился, словно решая, что можно сказать, а что нет. Если бы Яков так хорошо его не знал и так пристально сейчас не наблюдал за ним – он бы и не заметил этой заминки.       – Так Анна Викторовна попросила.       – Я хочу сказать – почему не Петр Иваныч. Сколько я их обоих знаю, они с ним всегда были не разлей вода.       – Так Петр Иваныч как уехал перед самым вашим исчезновением, так его и не было года полтора, – все так же не сводя с Якова вопросительного взгляда, ответил Коробейников. А после, немного подумав, добавил: – Яков Платоныч, вы если что-то спросить хотите, спросите сразу у Анны Викторовны. Вам – она ответит.       – А вы, стало быть, нет?       – Яков Платоныч, я слово давал.       Вот как. Коробейников слово давал.       – Идите домой, Антон Андреич. Вы сами сказали – ночь, – вздохнул Яков. Самому ему ни спать, ни домой идти не хотело совершенно.

***

      Ольга Степановна показалась Анне немного странной: говорила какими-то казенными, не своими словами, нервничала отчего-то, держала себя очень скованно. Но ученицей, кажется, была прилежной, не то что Антон Андреевич, который сыщицкую науку постигал куда быстрее английской грамматики.       Анна мимоходом думала обо всех странностях своей новой знакомой, готовя вечером постель для дочери, когда голос Веры вернул ее к действительности:       – Мама, – требовательно заявила Вера, сидя на стуле и болтая босыми ногами, – расскажи мне о папе.       – О папе?       Что это за день такой, когда уже второй человек ставит своими вопросами Анну в тупик?       – О папе, – все так же уверенно подтвердила Вера.       – Я же уже сто тысяч раз тебе о нем рассказывала?       Вот и что ей прикажете говорить? Анна не хотела врать дочери, но и правду сказать тоже пока не могла.       Вера же, по-птичьи склонив голову набок, отчего кудряшки ссыпались на одно плечо, заявила:       – А я еще хочу. – И умильно захлопала ресницами. – Ну, пожалуйста!       И мордочку сделала просительную-просительную. Вот и как с ней быть?       – Марш в кровать, – велела Анна, но по ее тону Вера поняла, что крепость пала и упрашивать больше не придется.       – А вот тот дядя, который недавно приходил и который твой друг, он и папин друг тоже? И дяди Тошин?       Вот вы и попались, Анна Викторовна. А с учетом того, что к Вере приходит ее мертвая бабушка, которая даром что молчит, показать может все, что угодно…       – А почему ты спрашиваешь о нем? Ты же о папе хотела?       – Ты говорила, папа служил в полиции вместе с дядей Тошей. Он и с этим дядей тоже служил?       – Да, они все вместе служили и вместе ловили преступников.       – Преступников? Расскажи! – у Веры даже глаза загорелись.       И Анна рассказала Вере сказку о затонском оборотне. Ту ее версию, которую маленькой Ане рассказывала няня. Ту, в которой оборотень укусил дядю Тошу. И где папа в конечном итоге одолел всех злодеев.