Воробушек в кулаке

Ленни Белардо закуривает очередную сигарету и смотрит в окно своего ватиканского дворца. Солнце покрывает гладкий, вымощенный однотонной плиткой двор, вдалеке слышатся глухие удары мяча о кольцо, — сестра Мэри опять пытается найти ответы на мучающие ее вопросы с помощью точных бросков в баскетбольное кольцо. А это значит, что в их обманчиво тихом мирке грядет очередная буря: Мэри и любой мяч, неважно, баскетбольный или футбольный, — признак этой бури. Мелькающая среди деревьев сутана кардинала Войелло окончательно подтверждает, что покоя не будет: госсекретарь Святого Престола редко ошивается «просто так» в папском саду. Собственно говоря, ничего не случилось: новый папа в очередной раз отказался признать гомосексуальные браки, разрешить аборты и эвтаназию, а аккуратные, но настойчивые просьбы о добровольной отставке просто игнорировал. Поэтому самоубийство молодого магистранта Анджело Санчеса, спрыгнувшего с балкона папского дворца, уже не казалось чем-то диким или необычным: на фоне всеобщей истерии по поводу резко поменявшейся внешней политики Ватикана суицид несостоявшегося священника, которому отказали по причине его «не соответствующих сану священнослужителя сексуальных предпочтений» был лишь первой ласточкой зревшего протеста молодежи, феминисток, сексуальных меньшинств и прочих, ущемленных в их правах Пием XIII. Однако Мэри считала по-другому: она пожалела несчастного юношу, а Анджело Войелло напрямую назвал Ленни «пафосным ничтожеством», впрочем, тут же извинившись за «излишнюю горячность, вызванную беспокойством за Вас, Ваше Святейшество». Белардо устало пожал плечами, вспоминая долгую и ни к чему не приведшую беседу в своем кабинете: сестра Мэри упрямо сжимала губы и не проронила ни слова, пока госсекретарь вежливо, но непреклонно расписывал все подвиги Ленни в роли Папы как ребяческие, нелогичные и неразумные, — попросту говоря, называл Пия XIII «не справившимся сопляком» в бесконечно вежливой форме, старый лис… В чем-то Папа был с ним согласен: он не чувствовал отдачи верующих, слышавших его краткие непреклонные распоряжения, отдаваемые Пием через кардиналов, — зато он чувствовал их страх: те боялись того, что Церковь вернет себе былую мощь и навсегда уберет светские вольности, — иными словами, урежет свободу общества. На данный момент Церковь играла со светской стороной жизни, подлаживаясь под ее растущие требования, ища к обществу ключи, чтобы привлечь больше сторонников, и, как следствие, больше финансов, напоминая старого льва в цирке, уже забывшего о свободе и мечтающего лишь о сладком куске и покое. А раньше Церковь повелевала, общество же подстраивалось под ее требования, играя по католическим правилам — и деньги всё равно шли гораздо большим потоком, чем сейчас: с властью Церкви считались политик, признавая ее отдельной, полноправной и самостоятельной ветвью. Это-то и огорчало Ленни: власть, завоевываемая с помощью попустительства общественным требованиям, не могла быть прочной и уважаемой. Религиозный страх уступил место страху потерять свою светскую свободу, утратить себя как личность и общественную единицу, — а суть религиозного страха в том, чтобы бояться потерять в себе частичку Бога, который уходит из человека, прогневавшего Его; бояться Бога и Церкви — значит бояться утратить часть своей бессмертной души, утратить место в Раю, который вечен, в отличие от человеческого общества… По крайней мере, так виделось молодому Папе: Белардо считал, что Церковь потеряла дистанцию между собой как институтом и обществом как подчиненной частью этого института. Чего стоят одни инстаграмщики в ватиканском храме, делавшие селфи с иконой Мадонны и даже не задумывающиеся о том, что святость нельзя запечатлеть и размножить на копии репостов и перепостов в соцсетях. О каком уж тут религиозном страхе можно было говорить, если забылись даже обычные правила поведения в духовных местах… Но это была одна сторона размышлений Белардо. Другой же были его сны, где он открыто разрешал браки всех мастей и типов, вне зависимости от пола, ориентации, цвета кожи и религиозных предпочтений, где он называл мастурбацию в публичном месте не грехом и не общественным проступком, а «способом излить нечистые помыслы, не воплотив их в жизнь» и, соответственно, разрешал; где он, молодой Пий XIII, разрешал священникам-мужчинам жениться и даже усыновлять детей; где единственный путь Церкви он полагал путем Свободы: «Мы забыли, что единственный путь к Счастью, — это Свобода». И это даже не было противоречием со всеми заявлениями Белардо в роли Папы: он искренне хотел дать обществу сексуальную, религиозную и прочую свободу, — но только тогда, когда они все поверят. Поверят — в Бога, Церковь, Папу и себя, поверят, — а потом вернут в свою душу Иисуса. Поверят — и станут свободными, потому что им нечего больше будет бояться, ибо Господь будет с ними. А тогда можно уже говорить о Свободе в светском плане: религиозное свободное в душе общество — лучший вариант для светской свободы, потому что у каждого действия будет обоснование и понимание последствий. По крайней мере, так размышлял Ленни Белардо, и думал он об этом давно, — еще со времен своего приютского детства. Его всегда интересовало, почему одни могут делать, что хотят, в то время как других за те же поступки жестоко наказывают; почему взрослые могут курить, и их не тошнит, а его тошнило лет до пятнадцати; почему у одних есть родители, а других бросили; почему он, Ленни, не герой, а всего лишь маленький сирота, которому нужно еще долго учиться, а потом много работать, чтобы прокормить хотя бы себя… И почему нельзя целовать своего единственного друга в губы на глазах у других, хотя Эндрю никогда не был против. То есть насилие мужчин над женщинами без всякой любви, исключительно похоти ради, поощряется, а невинные мальчишеские поцелуи по обоюдному чувству и согласию сразу возводятся в ранг смертного греха — как такое возможно? Что это за мир двойных стандартов? И где эта пресловутая власть «великой и ужасной» католической Церкви?