Воробушек в кулаке

— Он приезжает завтра. Я ему написала. Не напугай его при встрече, пожалуйста, — бесстрастно произносит сестра Мэри и сразу уходит в свою квартиру в особняке Папы. Я оборачиваюсь, но успеваю поймать лишь легкую тень монашеского клобука, который тут же скрывается за дверью. Я знаю, о ком Мэри сказала. Это единственный человек, кроме моих родителей, которого я жду. Утром я обнимаю крепкие широкие плечи и вглядываюсь в темные глаза, любуюсь рыжими волосами, сияющими, как солнце, даже в слабом свете свечи: — Здравствуй, Эндрю. — Здравствуйте, Ваше Святейшество, — шутливо произносит тот, потом чуть отстраняется и говорит: — Ленни, не ершись, я пошутил. — Я не ершусь, ирландский ты хитрец, — я просто рад тебя видеть и не хочу это показать. И да, мне очень приятно, когда ты так называешь меня, — Ваше Святейшество. Звучит, знаешь ли, — сразу чувствуешь себя облеченным властью, могуществом и прочей ерундой. Сарказм, Дрю, сарказм. — Хех, а я уж было поверил, купился на то, что ты теперь поклонник титулов… Ну ты и паршивец, Ленни! Ты всегда был паршивцем и сволочью, а теперь стал Папой, — последние слова Дюсолье почти пропевает. — Я поклонник не титулов, а того, что можно от них получить, той реальной власти, которую они дают, Эндрю, — пожалуй, в должности Папы это первое, что меня интересует. Не номинация, а то, что кроется за этой номинацией; не наименование, а смысл. Только и всего, и ничего более. — Реальная власть — это миф, Белардо, и ты об этом прекрасно знаешь. Есть номинальная власть, а есть теневые структуры, которые на самом деле дергают за ниточки. У тебя, думаю, дело обстоит так же, просто ты не признаешь такого положения вещей, всё еще пытаешься изменить систему, — тут Дюсолье грустнеет, думая, видно, о чем-то своем. Я усаживаю его на кровать рядом с собой и даю ему чашку с горячим кофе: — Держи и не хнычь, Рыжий Плакса. — Ты так и не отвяжешься от этого прозвища из приюта? — Не отвяжусь, — это твое свойство, плакать в ответ на любую обиду от внешнего мира. Естественная реакция, только и всего — смыть боль слезами. Может, и правильно… В монастырском приюте рыжий Эндрю действительно часто плакал: котенок, застрявший на дереве, ручка, закатившаяся в глубокую щель старых полов, головная боль, дурные сны, мои слова о том, что мы должны сбежать из приюта, — всё тут же заставляло его глаза наполняться слезами, но это не были слёзы капризного ребенка, а первоначальная реакция на любое воздействие со стороны мира и общества. Потом слезы быстро тонули в глубине его прекрасных, похожих на сливы глаз, и Эндрю тут же давал ответ: полез снимать котенка со старого дуба, оторвал кусок пола, а на мое предложение о побеге сказал с сомнением: «Да, но насколько у меня хватит сил. Если я почувствую, что передумал, что лично мне это не нужно, дальше ты пойдешь один». Вот и сейчас Рыжий Плакса ушел в себя, а первая его реакция была похныкать. Впрочем, он тут же пояснил свои упаднические слова: — В Гондурасе, где я был с миссией последние пару лет, реальная власть принадлежит не Церкви и епископу, а местным наркобаронам. Ты можешь причащать их и регистрировать браки их дочерей, можешь отказывать им, — но ты должен показать себя сильным перед ними. Иначе они просто убьют тебя. Он не терпят слабых в своем мире, Ленни, не терпят. А я был слишком лояльным: я причащал их, крестил их детей, отпускал такие грехи, что содрогнулся бы любой исповедник… И знаешь, зачем я это делал? Даже не из-за того, что стремился стать своим в стране, где бананы заменяют хлеб на причастии, — а потому, что не мог по-другому. Я не умею ставить дистанцию между собой и паствой, я просто человек, а не епископ, — в этом моя основная проблема. Новый епископ, который будет вместо меня, всегда выступал против преступников, и я знаю, что он отказывал в исповеди, причастии, крещении и свадьбе любому, кто хоть немного связан с бандитским промыслом. И его не тронут, — его уважают за жесткость и последовательность религиозной позиции. А я просто их всех любил, — как людей, как запутавшихся людей, которым нужна помощь… — Некоторых ты любил даже слишком, — хмыкнул я. — Как там поживает мадам Гарсиа и ее друг-любовник — по совместительству, и твой дружок — Эстрадо? — Прекрасно — оба плакали во время моей прощальной речи, и, уверяю тебя, насмешник, это было искренне, — зло произносит Эндрю. — Откуда ты про них знаешь? — Догадался. Я же Папа, я обязан знать обо всем, что творится в человеческих душах. — Брось, Ленни, это не смешно, — уже не злясь, говорит Дюсолье. — Ты никогда не интересовался моими делами в Гондурасе, я тебе ничего не писал. Так откуда? — Сестра Мэри, кто же еще… Ей ты писал о своей связи с мадам Гарсиа и Эстрадо, когда ты услышал о моих намерениях искоренить всех гомосексуалистов в церкви. После твоего письма она пришла ко мне и сказала, что мы не лезем в личную жизнь прихожан и священнослужителей, если это не угрожает кому-либо. Она хотела, чтобы я хорошо тебя принял, а не начал с порога читать проповеди. Я и не начал, — я выполнил просьбу сестры Мэри. И да, Эндрю: я и правда очень рад тебя видеть. Мне не хватало тебя всё это время… Эндрю светлеет на глазах, — я понимаю, что и он так же скучал по мне. Но про себя я произношу следующее: «Мне не хватало тебя всё это время. Я только сейчас понял, как мне было одиноко, и одиноко не в том смысле, в каком люди понимают одиночество, — в общечеловеческом плане одиночество как раз моя стихия, — а в том, что ты часть моей души, рядом с тобой я чувствую себя полным, а не разбитым на части. Когда вернутся мои родители, я стану целым. Но сейчас ты рядом, и этого достаточно. Я очень скучал по тебе, Рыжий Дрю». — Пойдем прогуляемся по папскому саду, друг, — говорю я, беря его под локоть. — Там как раз сейчас гуляет сестра Мэри, — заодно и с ней увидишься. — Она всё такая же, — упрямая, саркастичная и искренне любящая? — Да. Пойдем, Дрю, у нас еще много дел. Мы идем в сад, а я продолжаю вспоминать.