Воробушек в кулаке

Сестра Мэри улетела сегодня утром — а я молюсь в бассейне за душу Эндрю. Вода омывает меня, и мне хорошо, — я не хочу выныривать, хотя я могу и утонуть, и я это отлично понимаю. Но в воде мне вспоминается наш с Эндрю первый поцелуй в пруду и его удивленно-счастливые глаза после, когда мы вынырнули — мокрые, с водорослями на голове, будто русалки. В воде мне легче, вода и воздух — мои стихии. Там я не чувствую ощущения мертвой птиц на ладони, — птицы, которую когда-то в приюте я хотел спасти, но выдрав из лап кошки, но в итоге все равно убил. Я вмешался в естественный процесс — охоту кошки на птицу, — и вмешался зря: птица мертвая, кошка голодная, а я сам бесполезен. Так, по крайней мере, я себя утешаю, ругая, — но ощущение неправильности, возникшее у меня при последнем разговоре с сестрой Мэри, никуда не уходит, оно вкрадчиво шепчет: «Ты подменяешь понятия, Белардо. Ты врешь сам себе. Так не должно было случиться, как случилось с Эндрю, — и ты это знаешь. Так что перестань лгать и скажи себе уже правду, — хватит прятаться». Правда была в том, что я не считал смерть моего лучшего друга и единственного любимого человека справедливой и не собирался ни смиряться с этим, ни относить это к «божественному промыслу» — ибо зачем Богу, если он есть, лишать человека того, что делает его счастливым. — его лучшего друга?.. Зачем отнимать любовь, к которой призывает Господь, Церковь, религия и священные книги? В этом нет ни логики, ни справедливости, ни честности, это ложь и подстава. Правда была в том, что я безумно скучал по Эндрю, по его голосу, телу, запаху, поцелуям, по нашим с ним детским разговорам — о том, кем мы хотим стать, когда вырастем, а быть мы хотели практически кем угодно: и рокерами, и спасателями, даже главами маленьких европейских государств вроде Лихтенштейна. Мы хотели попробовать себя везде, вкусить жизнь во всей ее полноте — а вкусили лишь пыль сутан и призрачную святость, которая на деле оказывается еще хуже открытого греха. «Здесь пахнет ладаном и смертью, — а я хочу туда, где пахнет дерьмом и жизнью», — так неуемный Рыжий Плакса одной фразой обрисовал свое желание, — жить в самой гуще событий, не боясь замараться их грязью. И мало ли что я, чистюля-эстет, отвечал ему на это, — я был с ним согласен. Но Эндрю больше нет и никогда не будет рядом, — значит, мне никогда не стать полным, я всегда буду как треснувшее зеркало. Мое счастье было кратковременным и ложным, потому что его построили на иллюзиях — иллюзии «семьи», иллюзии любимого рядом, и эти иллюзии вполне ожидаемо распались, а меня накрыло хрустальной пылью осколков. Я все еще живу на автопилоте — молюсь, общаюсь с кардиналами, просматриваю важные бумаги, делаю редкие заявления для прессы, — но знаю, что мне осталось недолго. Я исчезну с этой земли, — либо умру, как Эндрю, либо просто растворюсь в воздухе, а потом меня, конечно же, официально признают святым и канонизируют. До сих пор не знаю, верю ли я в Бога, люблю ли я кого-то, кроме себя, Эндрю и Ма, ¬– я так и не нашел ответов ни в себе, ни в других. Всё, чего я когда-то хотел, — стать молодым, свободным и счастливым, поверить в то, что я делаю, осознать нужность того, во что я вкладываю свои силы, — и мое дело вряд ли было связано с Церковью и папством. Но я с самого рождения был состарившимся ребенком, — сироты ведь не молодеют, а те, кто помнит, как их бросили родители, еще и лишаются части души, — связи с корнями, с родом. А я помню, слишком хорошо помню — особенно то, как я обернулся, а их уже не было. Они ушли, просто оставив меня у ворот приюта. И у меня не было другого выхода, кроме одиночества: только я сам мог помочь себе, обучить себя, обеспечить свое существование. Эндрю же вклинился в мое одиночество, подобно слепому дождю во время летней прогулки: ты идешь, наслаждаешься солнцем, и вдруг крупные капли, а потом и потоки, окатывают тебя с ног до головы. Вот таким был и Дрю — вечно хнычущий, но никогда не отступающий перед тем, что задумал, перед тем, чего он хотел. Но и в жизни, и в смерти мы всегда шли разными путями и в разные стороны: он — к дерьму, я, стало быть, к ладану. Так и вышло: Дрю умер и ушел в лучший мир, где много разных созвездий, среди которых, может, живет Бог, я же остался на земле и не понимаю, зачем остался, не понимаю, что мне тут делать, кого наставлять, кому помогать, а самое главное — я понимаю, что мне это уже не нужно, и дело даже не в смерти Эндрю. Мой гармоничный мир распался еще со времени потери родителей, а потеря любимого довершила внутренний распад. Но и мои родители, и Дрю — не на земле: всё, что мне дорого, связано с другим миром, другой вселенной, небесами и звездами. Так что потерю своей личной гармонии, своей внутренней целостности я считаю знаком того, что и я тоже скоро уйду отсюда — к созвездиям, где улыбается Дрю. А пока я пуст, разбит и устал, здесь мне больше ничего не дорого. И до самой смерти я буду помнить одно: как стремительно распадался на осколки мой мир, как бешено билось под моими пальцами сердце простреленного насквозь Дрю, — словно сердце умирающего воробушка в моем кулаке, а я ведь мог его спасти, я ведь знал, чувствовал грядущий выстрел, — но не успел. Не успел. Осколки рухнули, свет померк, и в моем кулаке осталось только сердце мертвой птицы — сердце моего Дрю. Все остальное тонет в черной ночи.