Дом

Иван долгие три биения сердца напряженно, неверяще вглядывался в то, что осталось от его дома. Он смотрел, не моргая, не понимая, что пришел домой. Что эта груда искореженных стен и дотла сгоревших угольков – его дом. Он смотрел и не видел, ждал, что вот-вот схлынет наваждение, кровавый, страшный мираж, и он увидит свой милый сердцу простой деревенский одноэтажный домик в обрамлении мягких солнечных лучей. Он почти видел, как к нему, срываясь на радостный визг, несется сынишка, такой уже взрослый, такой большой, с такими печальными глазами – война даже в голове у Ивана не обошла семилетнего сына стороной. На крик выглядывает жена – исхудавшая от войны, с ввалившимися потухшими глазами, которые от вида вернувшегося мужа снова загораются, как старые лампочки. И она сбегает с невысокого деревянного крыльца, теряет равновесие, спотыкается – а сын сбивает его с ног, выбивает дыхание из груди своим радостным громким «Папа! Папа вернулся». Иван поднимает его на руки, обнимает, прижимает к груди – вжимает себя, почти слышит, как радостно заходится сердце его дитя. - Вот я и дома, семья! - Выдыхает радостно. Произносит, и сам себе не верит. Неужели и вправду - вернулся? Марина улыбается несмело, робко, как будто опасаясь мужа, а потом прижимается боком, обнимает одной рукой несмело, виновато – и Иван только сейчас замечает, что второй нет. И один глаз не моргает. Даже в мираже его семьи коснулась война. Солдат опускает сына на землю, шепчет тихое, но такое счастливое «Я скучал», и порывисто обнимает жену. Та не выдерживает, утыкается носом в грудь, захлебывается в рыданиях. Иван виновато гладит ее по волосам, в груди стоит настоящий ком – ни сглотнуть, не протолкнуть наружу. Он тоже плачет, только где-то глубоко внутри. Все внешние слезы проел, выжег вместе с солью дым войны. Марина вжимается в него, старается унять слезы, а он не в силах произнести слов. Будто забыл, как они произносятся. Будто то, что он чувствует сейчас, не уместится ни в какие слова. Петька снова радостно кидается к нему, Иван ласково ерошит ему светлые, как у него самого волосы – и от этого простого жеста что-то переворачивается груди, что-то, ради чего он умирал и убивал за сотни километров отсюда. - Папа, ты теперь настоящий герой! – Сын жадно смотрит на кусочек медали за героизм, который не скрыт спутанными волосами рыдающей на груди мужа матери. Все вокруг страшное, грязное и пыльное, а медаль неправильно чистая, отражает косые блики солнца, лучится. - Герой, сынок, - улыбается Иван, машинально, чувствуя, как натягивает губы это опустевшее вдруг слово. Неужели то, через что они прошли, неужели все те жертвы, то отчаянное мужество, те полыхающие руины, которые встречали и провожали их из одного смертного боя в другой и бесчисленные погибшие могут уместиться в одно такое короткое «герой»? Иван моргнул. И как подкошенный без сил рухнул на колени в мерзлую еще здесь, далеко за полярной чертой, грязь. Счастливое видение подернулось рябью, упало с глаз, исчезло. Иван непонимающим застывшим взглядом упирался в остов того, что было его домом далеких четыре года назад. Домом, к которому он шел эти четыре года, шел в обход через свои, вражеские и освобожденные земли, и к которому так и не пришел. Смотрел на два холмика и невысоких креста. Смотрел, но отказывался видеть. В глазах зажгло, защипало так, что уж лучше бы глаза вытекли вместе с так и не пришедшими слезами. Солдат сжал беспощадно ироничную медаль в ладони так, что грани болезненно впились в кожу, сцепил зубы, проталкивая между ними странных звук между плачем и смехом, и согнулся пополам, чувствуя, что захлебывается воздухом и горем. Ровно четыре года он шел, чтобы прийти вникуда. Солнце медленно, робко выползало из-за горизонта, знаменуя начало двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок пятого года.