Ненависть Тарьей Сандвика Му

Холм — Для меня это совершенно нормально, а для тебя — нет. — Собираешься быть человеком, который говорит, что для меня хорошо, а что плохо? Игриво облизывает губы и улыбается. Разум до сих пор туманит выкуренная перед началом съемок сигарета, а пальцы слегка дрожат от ноющего желания прикоснуться к Тарьей. Он смотрит на него слишком возбужденно, краем губ улыбаясь и, будто случайно, касаясь своим плечом его, обдавая место соприкосновения легким жаром и короткой вспышкой электричества. Нет никого вокруг: ни широко улыбающейся Джули, скрестившей руки на груди, ни очень яркого света прожектора над головой, ни толстенького маленького оператора Карла, сосредоточенного на экране камеры. — Конечно, это моя работа, — Тарьей наигранно делает серьезное лицо, но краешки губ все равно непроизвольно дергаются вверх, — Вот почему я делаю это, ты ведь знаешь, да? Я нашел постер с объявлением — Эвен Бек Найшейм нуждается в личном заботливом ассистенте и парне, — не может сдержать улыбку и, не отрывая чернющих глаз без радужки, тихо хихикает. Сердце щемит от нежности и любви. Стоит так близко, что чувствует знакомый, такой родной запах ванили. Втягивает носом и снова нервно облизывает губы. — И ты устроился? — хрипло смеется. — Да, — снова улыбается, и уже совершенно невозможно сдержать слишком сильное желание притянуть его поближе, зарыться длинными пальцами в пшеничные кудри на затылке и больше никогда не отпускать, — Я подумал: «Блять, он очень горячий». Нежно притягивает дрожащей рукой к себе. Легкие сдавливает от теплого запаха Тарьей, когда он, неожидавший этого, хрипло выдыхает, но тут же отвечает на поцелуй и проводит своей рукой по ключицам Холма, вызывая ответную дрожь, в виде маленького роя мурашек по всему телу. И он, наверное, никогда не сможет убедить себя до конца в том, что это не сон. С тех пор, как они впервые поцеловались пьяные на вечеринке, с тех пор, как вместе лежали в темной прохладной комнате Тарьей, тихо разговаривая обо всем на свете. С тех пор, как Холм гладил мягкие волосы Тарьей, пока тот посапывал во сне и по-детски цеплялся холодными пальцами за его плечи, а он в это время тихо шептал ему что-то успокаивающе на ухо. С тех самых пор вся жизнь перевернулась настолько, что осознать, понять и наконец поверить в безоговорочное счастье и крышесностную взаимность было просто невозможно. Задыхается от каждого поцелуя, как в первый раз. Замирает на мгновение и считает бабочек в животе, когда он ласково берет его за руку при всех и, с легким румянцем на щеках, только смущенно улыбается на подколы друзей. Его руки скользят еще выше, зарываясь в непослушные волосы Хенрика. Улыбаются в поцелуй, вдыхая один кислород на двоих, полностью растворяясь в объятиях. — Это очень мило, — голос хриплый, а на губах легкая пьяная улыбка, — Ты очаровательный, — проводит рукой по его щеке, ласково касаясь подушечкой большого пальца скулы. Он слегка прикрывает глаза от удовольствия, а затем снова хитро улыбается и в ответ мягко гладит Холма по шее. Так приятно, что хочется просто закрыть глаза и прижать его к себе еще ближе. Но понимает, что позволил себе даже больше чем мог, поэтому лишь молча глазами, полными безумного обожания и нежности, смотрит на него, ожидая реплики. — Я мог делать это за бесплатно. — Тебе платят? Тарьей проводит холодными пальцами за его ухом. — Да, твоя мама платит мне 500 крон в неделю. — Что? — легонько толкает его, но тут же, не сдержавшись, притягивает обратно. В душе такая легкость, что он и вправду боится сейчас взлететь, как воздушный шарик в небо, и, помахав всем рукой на прощание, улететь к сияющим звездам, пока несщадные слои атмосферы не сожгут его в толще холодного воздуха. И даже тогда он будет счастлив. Счастлив умереть из-за любви к нему. Волосы Тарьей растрепаны, глаза горят черным ониксом, а холодные руки все еще греют грудь Хенрика даже через футболку, когда Джули радостно, по-детски хлопает в ладоши и начинает что-то быстро говорить. Однако он просто не может себе позволить отвести от него помутневший взгляд, а Тарьей не может себе позволить отпустить. — Какие вы милые, — наконец нехотя отрывается и тут же приветливо улыбается подошедшей Лисе, — Поверить не могу, что вы скрывали, — она наигранно зло тыкает маленьким пальчиком в грудь Тарьей и смеется. Лишь улыбаются, и Тарьей снова ластится к нему в объятья, проскальзывая одной рукой под футболку и заставляя Хенрика при этом удивленно вздрогнуть и усмехнутся. И сколько бы они не обнимались, не целовались и не тонули друг в друге, кажется, что этого всегда будет мало.

***

И хотя это не пятница, на улице только-только зашли за горизонт последние лучи неяркого солнца, от Давида уже во всю несет похотью, развратом и перегаром. Он неловко двигается, совершенно не попадая в такт музыке, и настойчиво трется рядом с симпатичной блондинкой в слишком короткой юбке. Темно, шумно и перед глазами медленно, но верно, расстилается пелена от трех банок пива, выпитых за весь вечер. Вечеринки на которые приходил Хенрик никогда не заканчивались хорошо: на одной ему сломал нос какой-то в говно пьяный парень, которому не понравилось, что Холм слишком мало пил на его пати; на другой он выкурил слишком много травы от чего потом всю ночь сидел в обнимку с унитазом. Ну, а на самой любимой и одновременно самой нетрезвой для него вечеринке в перерыве между съемками 3 сезона, он напился после поцелуя с Тарьей так, что на следующее утро в прямом смысле умолял маму застрелить его прямо в постели. Но сегодня рядом был Тарьей, в руке его мягкая ладошка, а в голове абсолютная пустота, не предвещавшая ничего хорошего. Гладит большим пальцем тыльную сторону его ладони и даже в темноте замечает, как он слегка напрягается и с легкой улыбкой смотрит на него из-под полуопущенных ресниц. — Когда ты познакомишь меня со своими родителями? — внезапно спрашивает Хенрик, прищурено разглядывая Тарьей. Он удивленно вскидывает одну бровь и медленно облизывает губы. — Ты с ними знаком, Холм. — Неет, — слышит, как голос становится все ниже и хриплее после выпивки, лениво пробегается кончиками пальцев ему от запястья до локтя, — Они знают меня, как твоего партнера по съемкам, а не как парня. Он ухмыляется. Совершенно не пьян, чертовски привлекателен и безбожно греховен. На нем белая рубашка с закатанными рукавами по локоть, светло-коричневые бермуды, открывающие взору неприлично сексуальные коленки, которые слегка дрожат, когда он пытается стучать ногой в такт музыке. Темно, но Хенрик так близко, что чувствует как его грудь равномерно поднимается при вдохе, видит его горящие глаза, направленные прямо на него, и слышит его голос, как единственный звук, который сейчас присутствует в этой комнате. — Я хочу, чтобы мы сегодня поехали ночевать ко мне, — Тарьей выдыхает прямо ему в губы и, едва касаясь, оставляя на них лишь мимолетный влажный след, отстраняется. Рвано вздыхает. Хенрику мало. Берет за запястье, обжигая ледяную кожу, чувствуя, как он пытается сдержать сладкую дрожь, встает и тянет вверх. В ушах гул, а глаза отказываются фокусироваться ни на чем, кроме Тарьей. И кажется, что до комнаты наверху миллионы километров, которые они, под оглушающие звуки музыки и невыносимый запах алкоголя, проходят вместе, крепко держась за руки, и время от времени обжигая друг друга горячим дыханием рядом с ухом. В комнате темно, и музыка сразу же превращается в глухой гул, когда Холм, пропуская его вперед и ласково шлепая по попе, закрывает дверь. Глаза привыкают к полумраку слишком медленно, и поэтому не сразу замечает, что Тарьей уже лежит на кровати Давида на спине, слегка приподнявшись на локтях и пристально разглядывая его. И он был так прекрасен в этот миг. Слегка растрепанные из безупречной укладки волосы, приоткрытые губы, с которых вот-вот должно сорваться очередное возбуждающее ругательство, расфокусированные глаза, затуманенные легкой дымкой алкоголя и травки. Хенрик Холм — шпала ростом метр девяносто три, с легкой небритой щетиной на подбородке был готов поклясться, что потек от него, как малолетняя школьница. Ноги не слушаются, глаза жадно пожирают каждую его клеточку, мысленно раздевая и воспроизводя в памяти бледное подрагивающее голое тело. — Долго еще будешь пялиться? — и как бы он не старался скрыть дрожь в голосе, у него ничего не выходит: голос хриплый и слишком возбуждающий. Подходит и резко, упираясь открытыми ладонями в кровать рядом с головой Тарьей, нависает над ним, с легкой усмешкой на губах выдыхая горячий воздух из легких прямо ему в губы. — Ты нереально красивый, Тарьей. Не улыбается. Не смущается. Только молча смотрит прямо в глаза, заставляя буквально поплыть от этого блядского взгляда. Медленно опускается, целует и холодными пальцами скользит под белую рубашку. Он слегка выгибается, еле слышно постанывает и притягивает к себе еще ближе. Внизу живота растекается теплая волна удовольствия, которая мгновенно перетекает в пах, и он легонько толкается навстречу Тарьей, встречая на пути точно такой же бугорок на коричневых бермудах. И нет сил больше сдерживать стоны, когда он с силой толкает свой язык ему в рот, заставляя буквально на секунду выпасть из реальности от удовольствия, и затем переплести свой собственный язык с его. Трется вставшим членом через твердую ткань, и от этого сносит крышу, словно еще секунда и он разразится нереальным оргазмом прямо так. На губах вкус травки и маргариты, которую Тарьей успел выпить еще перед началом вечеринки. Хенрик пьян, но, кажется, пьянеет еще больше, то ли от капель алкоголя, слизанного с губ младшего, то ли от него самого, лежащего прямо под ним и изнывающего от возбуждения. — Холм, — хнычет прямо в губы, прикрывая глаза от удовольствия и прося чего-то большего. — В чем дело? Вдруг кто-то зайдет? — издевается, отрываясь от него, и затуманенным взглядом, с усмешкой смотрит в зеленые глаза. Он грубо скользит рукой по шее, хватает за волосы на затылке и вновь притягивает к себе. Дышит рвано и слишком часто, что заводит еще сильнее. Отрывается и пухлыми влажными губами целует в шею, оставляя маленькие засосы, слыша рядом сбившиеся вздохи от каждого прикосновения. Спускается ниже, резкими движениями расстегивает рубашку, покрывая вздымающуюся грудь легкими поцелуями, обводит сосок мокрым горячим языком, и тут же слышит громкий стон сверху, когда рука Тарьей опускается ему на голову, и он сжимает когда-то уложенные волосы в кулак. — Блять, — хрипло, но громко. Еще ниже. Ноги Тарьей согнуты в коленях, свешиваются с кровати, и поэтому Холм с легкой полуулыбкой опускается прямо на колени на холодный пол перед кроватью. Гребаные бермуды и боксеры слетают быстрее, чем трусики школьниц на выпускном в туалете, и он невесомо проводит горячим языком по головке, слизывая выступившую смазку. — Боже, — нетерпеливый стон сверху. — Меня не так зовут, — резко вбирает в себя всю головку и слегка надавливая языком на уздечку, насаживается почти до конца. Рука Тарьей снова на его затылке, резко сжимает волосы так, что в глазах темнеет. Он стонет слишком громко, откидывая голову назад и зажмуривая глаза. Еще раз вынуть, чтобы снова со стоном, вызванным диким возбуждением от такого Тарьей, насадиться на его член до основания, носом задевая выбритый лобок. Вибрация в горле становится последней каплей для возбужденного до предела Тарьей. Подается навстречу, утыкаясь членом прямо в глотку, слегка привстает, устремляя глаза в потолок, и с диким полустоном-полукриком кончает сильной струей в горло. Холм, совершенно не ожидавший этого, с широко открытыми глазами слегка задыхается. Но придя в себя, с издевательским причмоком проглатывает, выпуская обмякший член изо рта и напоследок целуя Тарьей в выпирающую тазовую косточку. Плюхается рядом и, притягивая его к себе, утыкается носом в изгиб шеи. Он тяжело дышит и, кажется, совершенно не способен сейчас даже натянуть трусы обратно. Щеки красные, как горящее пламя, а губы еще приоткрыты в недавнем стоне. — Черт, как ты это делаешь со мной? — Тарьей наконец приходит в себя и поворачивает голову, носом скользя по его макушке. Вдыхает с шеи легкий запах какого-то нового сладкого одеколона и срывающий крышу запах секса и похоти, который тут же хочется слизать. — Как ты это делаешь со мной? — Чем вы там занимались? — у Давида укуренные глаза, которые он сейчас пытается сфокусировать на Тарьей и Холме, выходящих из его комнаты с легкими виноватыми улыбками на губах, — Твою мать! — делает вид, что ему плохо и хватается за сердце, — Как мне теперь спать на этой кровати?! Тарьей тут же что-то бормочет и, пошатываясь, в два счета преодолевая узкий коридор, закрывается в туалете. — Я бы сменил постельное белье на твоем месте, — смеется, похлопывая Давида по плечу. Он делает вид, что его сейчас стошнит, и, в обнимку с грудастой блондинкой, уходит. Поправляет растрепанные волосы, однако это нисколько не помогает прийти в себя, а затем, под оглушающую музыку, берет себе еще одну банку пива со стола. Пьян, расслаблен и безумно влюблен. Кажется, что может прямо сейчас на шатающихся ногах пробежать тысячу километров, радостно выкрикивая его имя и заставляя всех прохожих крутить пальцем у виска. Стоит, облокотившись на стену, пухлыми губами обхватывая горлышко бутылки, потягивая горьковатый дешевый напиток. Музыка совершенно ему не нравится, но одурманенный мозг резко дает команду покачиваться в такт и подпевать очередной дерьмовой песне. Тарьей нет всего пару минут, но он уже чувствует, что скучает. На кончиках пальцев до сих пор ощущение его холодной кожи, а в животе снова начинает ныть от мысли о нем. Разве возможно так любить? За плечо кто-то аккуратно трогает, и он с с ухмылкой оборачивается. Симпатичная блондинка приветливо улыбается и смотрит на него снизу вверх большими голубыми глазами. — Привет, я Леа. Потанцуем?