Ненависть Тарьей Сандвика Му

Горячие струи обжигают горячее тело, но он все равно чувствует, что ему холодно. На лицо падают легкие капли воды, и он ловит их приоткрытыми губами, закрывая глаза и пытаясь согреться. Ванная у Холма — такая же, как и все в его квартире — чистая и свежая. Проводит руками по своему обнаженному телу, размазывая теплые капли и наслаждаясь тишиной. Он еще спит. Тихонько сопит во сне и недовольно ворочается, когда Тарьей просыпается и нежно проводит рукой по беспорядочно лежащим, взлохмаченным волосам на голубой подушке. Хочет прижаться сильнее, уткнуться носом в его шею и вдохнуть родной теплый запах с его плеча. Сдерживается и, соскользнув с кровати, уходит в душ. Здесь дает волю эмоциям и дрожащими руками трет глаза, словно боится, что это все очередной сон. Однако вода бьет в лицо, окончательно пробуждая и заставляя поверить. В ванной шумно, поэтому он не слышит, как незакрытая на замок дверь открывается и впускает в себя не только холодный бодрящий воздух, но и высокого, полностью обнаженного, красивого парня. — Почему ты не разбудил меня? Вздрагивает и смущенно оборачивается, утыкаясь глазами сначала в бледное, худое тело, исчерченное маленькими созвездиями родинок, а затем в бездонные голубые глаза — сейчас особенно яркие и сверкающие. Краснеет и невольно пытается прикрыться, что, конечно же, у него не получается. Холм усмехается и, медленно заходит в душ, со стуком закрывая за собой дверь кабинки. Стекла мгновенно запотевают, а вода резко становится на десять градусов горячее. — Я не думаю, что это хорошая идея, — бормочет, но взгляд выдерживает и даже заставляет себя краем губ улыбнуться. — Моими же фразами… — он делает шаг вперед, встает прямо под горячие струи, сокращая расстояние между ними до минимума. Руки сами тянутся к его лицу, и вот он уже, совершенно не стесняясь, подается вперед и накрывает его своими влажными искусанными губами. Запрокидывает голову назад и издает какой-то удивленный стон, когда его возбужденный член скользит по не менее возбужденной плоти Холма. Дрожит и только сильнее прижимает его к себе, хрупкими тонкими пальцами цепляясь за его плечи. — Нам нужно на съемки, — поднимает затуманенные глаза без радужки на Хенрика. Он только снова усмехается и медленно скользит длинными пальцами по его спине, вызывая рой мурашек и заставляя со вздохом прогнуться и припасть губами к его рту. Невыносимо жарко и мокро. Воздуха не хватает, а в ушах звенит шум падающей воды и стучащей по вискам крови. Неожиданно чувствует сильные руки, которые обжигают кожу на пояснице, легонько надавливают, разворачивая его спиной к Холму. Он несдержанно вздыхает и руками пытается нащупать стенку кабинки, чтобы прямо сейчас и здесь не рухнуть на пол от накатившего огромной волной возбуждения. Чувствует, как коленки предательски начинают дрожать, а мокрые пальцы скользят по влажной поверхности душевой. Издает сдавленный вскрик, когда чувствует, как Хенрик, сексуально причмокнув и облизав свои пальцы, начинает его растягивать. Вскрик тут же тонет в мягкой мокрой ладони, накрывающей его рот. Играючи кусает его палец, и слышит, как он вздыхает и негромко матерится. Вставляет второй палец, сгибает их, с абсолютной точностью задевая простату и заставляя Тарьей буквально всем телом вздрогнуть и со стоном податься назад, насаживаясь на пальцы еще сильнее. В глазах темнеет и он бедрами чувствует, как его член легонько скользит по ягодицам. — Бляять, — сам себя совершенно не слышит, прикрывает глаза и сжимает ладошки в кулаки, — Холм… Пожалуйста. И он выполняет просьбу. Медленно вставляет, кладя дрожащую руку на его спину и царапая ногтями нежную бледную кожу, прогибает его еще сильнее, заставляя скользящими пальцами, рвано дыша, хвататься за стенку кабинки. Тарьей буквально чувствует, как член заполняет его изнутри, задевает все мыслимые и немыслимые ему раньше точки и заставляет громко несдержанно застонать, когда Холм наконец не сдерживается, что-то несвязно бормочет и делает грубый толчок в него, заполняя недавнюю блаженную тишину пошлыми возбуждающими звуками бьющихся друг о друга тел и развратными вздохами и стонами. Тарьей дрожащими пальцами хватается за его бедро, и от ощущения движений Холма, от его мокрого горячего тела срывает крышу, ломает все ранее несломанные катушки. Внизу живота растекается огромное цунами возбуждения и наслаждения — он буквально готов сейчас взорваться и разлететься маленькими осколками по всей ванной, квартире — да, Господи — по всему миру. Чувствует его пальцы на своем плече, и тут же шипит, когда он резко сжимает его, впиваясь ногтями под кожу. Однако эта легкая боль, приправленная огромным, нарастающим с каждой секундой возбуждением, тут же срывает все тормоза на его рычагах и он, прикрыв глаза и до крови закусив губу, со стоном кончает, даже ни разу не дотронувшись до своего члена. Холм же, совершенно больше не сдерживаясь, громко вздохнув и еще сильнее сжав Тарьей за плечо, в последнем толчке изливается прямо в него. Дышат тяжело и хрипло. Ванную совершенно не видно из-за сильно запотевших стекол душевой. Плечо ноет, а ноги подкашиваются от нереального кайфа и ощущения полного расслабления после разрядки. Поворачивается к нему и облокачивается на спинку кабинки, чувствуя, как Холма трясет мелкой дрожью. Его глаза совершенно не в фокусе, рот слегка приоткрыт, словно он до сих пор хочет издать громкий несдержанный стон с развратных пухлых губ. Кажется, что он и вовсе не был готов к такому. Вечно уверенный в себе, с легкой беззаботной улыбкой — сейчас он стоит, будто еще не вернулся с Юпитера на Землю. С наигранным возмущением трет плечо, чувствуя неглубокие царапины на нем. Хенрик, наконец, приходит в себя и натягивает дрожащую ухмылку на лицо, однако мутные глаза все еще выдают недавнее помешательство и сильное возбуждение. — Извини, — улыбается и резко подается вперед, накрывая влажными горячими губами его плечо — нежно целует. Тарьей шипит. Обхватывает его лицо руками и притягивает к себе, заставляя излечить эту боль другим более приятным способом, невесомо касаясь своими губами его, чувствуя обжигающие капли, падающие сверху. — Кажется, мы опоздали.

***

Приходят через час после официально назначенного времени съемок. Джули стоит и, скрестив худые руки на груди, недовольно качает головой. На улице темно и холодно, а рядом со школой горит всего один фонарь, освещающий маленькую площадку. Ежится от холодного ветра, задувающего под расстегнутую черную куртку, и кутается в бледно-молочную кофту, заботливо выданную режиссером еще в начале прошлой недели. В голове легкий туман, который невыносимо клонит в сон. Хочет обхватить руку Холма, находящуюся слишком близко к его дрожащим от холода пальцам, и прижаться к нему всем телом, чтобы мгновенно согреться. Но только косо смотрит на него из-под подрагивающих ресниц, с удовольствием и даже легкой гордостью замечая, как прекрасно он сегодня выглядит. Темно-зеленая куртка с накинутым на голову капюшоном кажется слишком большой, однако он видимо чувствует себя в ней максимально комфортно и тепло. — Ребята, время — деньги, вставайте сюда, начинаем через минуту, — командует Андем, следя за тем, как оператор настраивает камеру для съемки. Встают ровно напротив задних дверей школы, неловко переминаясь с ноги на ногу. Недостаточно близко, хочется схватить его за рукав и утонуть, захлебнуться в теплых одурманивающих объятьях. Тарьей не намного ниже Холма, но сейчас ему кажется, что он буквально на глазах съеживается от пристального взгляда и легкого пробивающего до мурашек холода. — Что будем делать после съемок? — шепчет, переминаясь с ноги на ногу, незаметно делая маленький шаг к нему. Он старается сдержать улыбку, но уголки губ все равно немного взмывают вверх. Смотрит так, словно готов прямо сейчас, наплевав на все и всех, сорваться, разбежаться и точно так же, как и Тарьей, утонуть в потоке бесконечной одуряющей любви. Медленно, раздумывая, облизывает сухие губы. — У меня есть идея. Тарьей с улыбкой недоверчиво хмурит брови и тут же вздрагивает от громкого голоса режиссера прямо у себя за спиной. — Итак, o helga natt, сцена 3, дубль 1. Поехали. Видит, как почти мгновенно меняется его лицо, и вот уже в глазах вместо вечно пляшущих маленьких огоньков появляется глубокая безмолвная тоска. Приоткрывает губы и с легким удивлением смотрит на Исака, медленно делая неуверенный шаг навстречу. Его щеки красные от холодного ветра, а изо рта прерывисто вырываются маленькие клубочки пара. И он так прекрасен в этот момент — его наигранная грусть, смешанная с подрагивающими губами, которые вот-вот пытаются сказать что-то неимоверно важное и нужное, заставляют нервно вздохнуть и на секунду застыть, наблюдая за его превращением. И он чувствует это. Чувствует, почему Исак пришел сюда. Понимает, почему он не смог оставить этого парня одного. Эта любовь, срывающая крышу, прекрасная во всех ее проявлениях, безмолвная или полная идиотских метафор и стихов, — она побеждает все в этом мире. Расстояние, страх, даже ненависть. Она наполняет тебя всего до последнего вздоха, забирается в самые укромные, скрытые от чужих глаз уголки сердца и наконец заполняет ту пустоту, сияющую где-то за ребрами, в солнечном сплетении. Ноги непослушные и слишком тяжелые. Почему-то именно сейчас, наверное, впервые за съемки всего сезона, чувствует себя жутко неуютно под напряженным взглядом Джули и сверкающей чернотой объектива камеры. Может быть, это все стало слишком личным, наполненным собственным смыслом, и ему совершенно не хочется делиться этим моментом абсолютно ни с кем. Проходит целая вечность, пока они наконец не становятся так близко друг к другу, что дыхание сбивается, а все мысли с радостным криком «Удачи тебе» улетают куда-то далеко и надолго. Приближается к лицу Хенрика так близко, что его горячее прерывистое дыхание приятно обжигает кожу, и тепло растекается вниз до самых пяток. Губы тянет к губам, но он сдерживается и идет строго по сценарию — невесомо проводит вздернутым красным носом по его щеке, словно безмолвно спрашивая у Эвена — «Здесь ли ты сейчас? Ты со мной?», вдыхая с бледной кожи едва уловимый запах сигаретного дыма. Ластится к нему еще ближе, чувствуя, как он прикрывает глаза и негромко вздыхает. Закрывает глаза и, незаметно для камеры, легко касается холодными пальцами его теплых бледных костяшек. От этого невинного соприкосновения по всей ладони проносится короткий электрический разряд, а затем Холм медленно проводит рукой по дрожащим пальцам и нежно сжимает их кончики. И, кажется, ему никогда в жизни не было так тепло, как сейчас. Чувствует, как он невесомо скользит своим носом ему по скуле — « Да, я с тобой, Исак», отрывается, медленно проводит ладонями по его куртке и смотрит прямо в родные голубые глаза, переполненные нежностью и затуманенные любовью. — Ты не одинок.

***

Это пятница. Последний день учебной и рабочей недели, последний день холодного дождливого ноября и первый день, когда Тарьей наконец чувствует, что готов. Готов наплевать на все, готов спрыгнуть с крыши и, взмахнув крыльями, радостно смеясь, улететь на тот самый Юпитер. На часах 23:32, а на душе невероятная легкость, когда они с Холмом, улыбаясь, заходят в квартиру к Марлону, где — по утверждению Давида по смс — проходит самая лучшая вечеринка всех времен и народов. Много знакомых лиц, которые улыбаются, пожимают им руки и крепко заключают в объятья. Музыка играет не слишком громко, но он все равно улавливает знакомые строчки любимых песен, и невероятное ощущение спокойствия и уюта буквально переполняет его с головой. — Хочешь выпить? — он сидит на диване рядом с ним, не слишком близко, на расстоянии вытянутой руки, но именно это сейчас и хочется сделать — вытянуть руку и придвинуть его ближе. — Нет. — Почему? Смотрит на Холма и с улыбкой пожимает плечами. — Хочешь споить меня? — Я еще не забыл, что ты творишь, когда пьян, — ухмыляется и делает глоток из своей бутылки пива. Смущается и нервно смеется. — Придурок. Чувствует на себе пристальный взгляд из конца комнаты и замечает там кучку подруг Лисы, которые о чем-то тихо шушукаются и, смеясь, поглядывают на них. Сразу заливается краской, и неприятное ощущение поселяется где-то между горлом и солнечным сплетением, заставляя нервно сглотнуть. — Тарьеей, — Давид плюхается рядом, между ними, двумя руками обнимая за плечи, — Как ты? Бормочет что-то несвязное, мысленно злясь на него за то, что он сел именно так, как сел. Кидает разочарованный взгляд на Холма, но тот только с ухмылкой вскидывает брови. Давид сильно пьян и от него пахнет перегаром, и от этого в горле почему-то пересыхает, а в носу начинает чесаться. Может быть и вправду стоило выпить? Они непринужденно о чем-то болтают, а Тарьей, совершенно не вслушиваясь, снова ловит на себе короткие взгляды с противоположной стороны комнаты. Это уже начинает сильно напрягать, и он недовольно хмурится. — Так у вас все нормально сейчас? — слух вырывает вопрос Давида с контекста и он, широко раскрыв глаза от удивления, поворачивает голову к ним. Холм, кажется, тоже слегка обалдел от такого прямого, пьяного вопроса друга, но тут же, как обычно, принимает максимально отстраненное расслабленное выражение лица и, ухмыляясь, смотрит прямо Тарьей в глаза. По телу бежит дорожка холодных мурашек. — Да. Давид пьяно улыбается и треплет Тарьей по щеке, заставляя его зашипеть и резко отдернуться. Он может только догадываться, насколько нелепо это выглядит, но Холм тут же подтверждает его догадки — запрокидывает голову назад и заливисто смеется. И ему так неловко сейчас, что кровь, загнанная в угол гормонами смущения, в яростных попытках пытается определить, как залить собою щеки еще сильнее, переключаясь сначала на подрагивающие кончики ушей, а затем на всю шею, перекрывая собой маленькие родинки. Однако ноющее чувство недосказанности перед друзьями, родителями и просто знакомыми тут же гонит прочь толику смущения и завладевает всеми его мыслями. А Холм все так же сидит и пьет пиво. Пухлыми губами обхватывая горлышко, делает глоток, и Тарьей не может себе позволить оторвать восхищенный взгляд от сексуально дрогнувшего кадыка и маленькой капли алкоголя, случайно спустившейся на его подбородок. Он идеален. От кончиков светлых, вечно торчащих вверх волос до длинных бесконечных ног, сейчас возбуждающе обтянутых черными джинсами. И впервые хочется закричать. Проорать на всю эту гребаную параллельную вселенную о том, что он принадлежит ему. О том, что только он может слышать, как бьется сердце в груди, как его губы расплываются в манящей улыбке, а пальцы ласково обводят каждый сантиметр его тела, вмиг вызывая ответную реакцию в виде неконтролируемой дрожи и наслаждения. О том, что Хенрик, блять, Холм принадлежит, Тарьей Сандвику Му, а он в свою очередь навечно погряз в этой срывающей башню любви к этому несносному придурку. И хочется коснуться. Невыносимо тянет. Так невыносимо, что он слегка пододвигается на место Давида, который уже давно нелепо танцует где-то в соседней комнате, и тонкими пальцами обхватывает его ладонь, лежащую на диване. Хенрик вскидывает брови и удивленно смотрит на него, но руку не убирает и только слегка сжимает в своей, импульсом передавая тепло, летящее прямо к сердцу. Не отводит глаза, жадно пожирая ими каждую родинку на бледном теле, каждый маленький изгиб на идеальном лице. Слышит далекий щелчок камеры телефона, который сейчас заглушает громкую музыку. Неохотно снова смотрит в дальний конец комнаты, замечая, как девушки в открытую достают телефоны и, направив их прямо на них, с хихиканьем начинают снимать. Что он испытал в этот момент? Злость, негодование, страх или, может быть, грусть? Наверное, он мог бы ответить, что не испытал в этот момент абсолютно ничего. Только сердце стало биться чуть чаще, от идиотской, глупой, навязчивой мысли, промелькнувшей прямо внутри его среднего мозга. — Эм, простите, — резко встает с дивана, от чего кровь бьет по вискам, а в глазах слегка темнеет, — Можно минуточку внимания? Разговоры и смех тут же стихают, и кажется, что музыка теперь звучит не из соседней комнаты, а где-то далеко, из квартиры напротив. Недоуменные взгляды, тихое шуршание пакетиков чипсов и удивленное вскидывание бровей Холма — это все будто происходит в замедленной съемке какого-то супер-помпезного фильма. Однако на губах у Тарьей дрожащая, легкая улыбка, а в глазах — слабый намек на помешательство. — Я хочу, чтобы вы все знали, — тысячу раз успевает пожалеть, во-первых, о поспешности своих действий, во-вторых, о том, что не успел выпить хотя бы одну банку пива для храбрости, — Я, блять, гей. И сердце, кажется, пропускает несколько ударов мимо, прежде чем начать стучать с такой бешеной скоростью, что он успевает мысленно скончаться от инфаркта. А рядом — резко поднявшийся Холм, с широко раскрытыми глазами и немым восхищением на прекрасных губах. И он чувствует, как сильная ладонь сжимает кончики его пальцев, словно безмолвная поддержка, свет из пугающей темноты. — Мы вместе, — он смотрит прямо в голубые глаза, где когда-то давно потерял свой единственный спасательный круг и с улыбкой и трепетом в сердце утонул, — Я и Хенрик… Мы вместе давно. Тишина — единственное, что пугает больше, чем крик в наполненной шумом комнате. Однако на душе — невообразимая легкость после полета, а в руке — теплая мужская ладонь, которая греет сильнее чем миллиарды раскаленных звезд, похожих на наше Солнце. — Бля, Ти, я хотел на свидание позвать Хенке, думал между нами какая-то искра промелькнула на съемках, — Давид полупьяный с широкой улыбкой легонько толкает его в плечо и едва заметно подмигивает, — Захапал себе самого красивого парня, а мне теперь что делать? Неуверенные легкие смешки со всех сторон комнаты, а затем снова возобновившееся громкая болтовня и музыка, словно он сейчас не сделал самое важное и трудное заявление в мире, а просто объявил какой-то тост, который тут же вернул всех к обратному распитию своих спиртных напитков. От нелепости ситуации и еще более нелепой реакции, неловко садится обратно, не разрывая крепкого слияния их рук. — Я… — замирает, слегка ошеломленный своим поступком, но безумно счастливый и возбужденный, — Я, кажется, слегка переборщил. Холм улыбается, и есть теперь в этой улыбке что-то до одури щемящее в груди, еще сильнее манящее и по-идиотски романтичное. — По-моему это было просто нечто, — придвигает ближе к себе и ласково проводит свободной рукой по пылающей щеке, — Я, блять, тоже гей, — передразнивает, улыбаясь. Смущается и утыкается носом в его шею. Не сдерживаясь, проводит языком по тонкой коже, пробуя на вкус. Горько от одеколона, который уже давно осел в альвеолах его легких, солено от маленьких капель пота и невыносимо сладко, от осознания того, что это он — весь и навсегда его.